Электронная библиотека имени Усталого Караула

Анархизм и синдикализм в колониальном и постколониальном мире. 1870—1940

Практика национального освобождения, интернационализма и социальной революции

Под редакцией Стивена Дж. Хирша и Люсьена ван дер Валта

Благодарности

Эта книга берёт своё начало с панельной дискуссии «Анархизм и анархо-синдикализм на глобальном Юге: Латинская Америка в сравнительной перспективе» на Европейской конференции по социальным наукам в истории, прошедшей в Амстердаме в 2006 г. После конференции мы запросили материалы у Жоффруа де Лафоркада, Эдилени Толеду и Луиджи Бьонди, Александра Шубина, Энтони Гормана и Эммета О’Коннора. Мы хотели бы поблагодарить всех авторов книги за их терпение и преданность этому проекту. Редакторы признательны Марселю ван дер Линдену за то, что он предоставил возможность опубликовать статью Арифа Дирлика. Мы также благодарим других коллег, которые предоставили бесценные идеи, критические комментарии и поддержку: Берта Алтену, Кима Кларка, Карла Леви, Тэда Меца, Джеймса Пендлбери, Майкла Шмидта, Николь Ульрих и Марселя ван дер Линдена. При подготовке этой книги мы получили великодушную помощь от Нинке Бринен-Моленара, Хильке Фабера и Бориса ван Гула из издательства «Brill». Мы также выражаем благодарность Салли Лэрд за перевод главы Александра Шубина и Международному институту социальной истории и Витватерсрандскому университету за помощь в финансировании этого перевода. Наконец, мы хотим поблагодарить Гринсбергский филиал Питтсбургского университета, оплативший расходы на составление указателей к этой книге.

Список авторов

Бенедикт Андерсон (Benedict Anderson), Ph.D., международные исследования, государственное управление и исследования Азии, Корнеллский университет, США.

Луиджи Бьонди (Luigi Biondi), Ph.D., исторический факультет, Федеральный университет Сан-Паулу, Бразилия.

Жоффруа де Лафоркад (Geoffroy de Laforcade), Ph.D., исторический факультет, Норфолкский государственный университет, США.

Ариф Дирлик (Arif Dirlik), Ph.D., Китайский университет Гонконга, Гонконг.

Энтони Горман (Anthony Gorman), Ph.D., исследования ислама и Ближнего Востока, Эдинбургский университет, Шотландия.

Стивен Дж. Хирш (Steven J. Hirsch), Ph.D., исторический факультет, Гринсбергский филиал Питтсбургского университета, США.

Донъён Хван (Dongyoun Hwang), Ph.D., исследования Азии, Американский университет Сока, Алисо-Вьехо, США.

Эммет О’Коннор (Emmet O’Connor), Ph.D., Ольстерский университет, Белфаст, Северная Ирландия.

Кирвин Шаффер (Kirwin Shaffer), Ph.D., исследования Латинской Америки, Пенсильванский государственный университет – Берксский колледж, Рединг, США.

Александр Шубин, д.и.н., Центр истории России, Украины и Белоруссии Института всеобщей истории Российской академии наук, Москва, Россия.

Эдилени Толеду (Edilene Toledo), Ph.D., исторический факультет, Федеральный университет Сан-Паулу, Бразилия.

Люсьен ван дер Валт (Lucien van der Walt), Ph.D., социология, школа социальных наук, Витватерсрандский университет, Йоханнесбург, ЮАР.

Бенедикт Андерсон

Предисловие

Если бы кому-то взбрело в голову создать борхесианскую версию Эзоповой басни «Заяц и черепаха», ему нужно было бы всего лишь продлить их гонку за горизонт, к вечно удаляющейся финишной черте. Заяц, сколько бы раз он ни ложился подремать, вновь и вновь обгонял бы черепаху. Но его жизнь коротка, а черепаха живёт долго и в конце концов проковыляет мимо трупа своего соперника. Куда? Подумает ли она, подобно Сэмюэлу Беккету: «Я не могу идти дальше, я пойду дальше»?

Сегодня нетрудно отыскать очень энергичные, пусть даже обычно (но не всегда) маленькие группы, которые относят себя к анархистам (или синдикалистам), по всему миру, главным образом в городских районах. В то же время осталось немного мест, где до сих пор существуют идейные коммунистические партии. Объясняя колоссальное скопление полиции и прочих специалистов по безопасности, охранявших нью-йоркский съезд Республиканской партии, который выдвигал Буша на второй президентский срок, комиссар сказал журналистам, что настоящую угрозу представляют не коммунисты и даже не джихадисты, а агрессивно настроенные анархисты. С начала 1990‑х научный интерес к анархизму породил небольшую лавину превосходных исследований.

Можно не сомневаться, что эта ситуация сложилась в результате упадка и краха Советского Союза, падения коммунистических режимов в Восточной Европе, стремительного движения Китая по капиталистической дорожке из жёлтого кирпича, перехода власти от Фиделя Кастро к его 70‑летнему младшему брату и от Ким Ир Сена к его сыну и, вероятно, внуку. Этот катаклизм, наряду с окаменением «социал-демократии», побудил многие группы левых искать надежду в другом направлении и переключиться на неленинские традиции социализма. Тем более что ортодоксальные марксистские политики и интеллектуалы давно отправили анархизм, скорее «утопический», чем «научный», на свалку истории и произвели большой объём фальсифицированной историографии, чтобы он там и оставался.

Теперь нам известно, что анархизм взял ранний старт в проектах Фурье и Прудона и «недооценивался» Марксом и Энгельсом, пока Бакунин не стал угрожать их влиянию в Первом Интернационале.

В период между смертью Маркса в 1883 г. и внезапным приходом к власти Ленина в 1917 г. ортодоксальный марксизм находился в меньшинстве относительно левой оппозиции капитализму и империализму – он имел успех главным образом в более развитых индустриальных и протестантских странах Западной и Центральной Европы и был в целом умеренным по своей политической позиции. Именно анархизм (или анархизмы – мировоззрение всегда оставалось предметом горячих споров, несмотря на большой вклад Бакунина и Кропоткина) чаще всего покорял сердца людей и первые полосы газет, сначала на волне эффектных успешных и неудачных покушений на глав государств, высших политиков и капиталистов (от Буффало до Харбина) под маркой «пропаганды действием»; затем благодаря подъёму синдикализма с его знаковой темой революционной всеобщей стачки, которая была осмыслена Сорелем, но теоретически разработана анархистами ещё в 1870‑е. В своих воспоминаниях Леон Блюм, миролюбивый социалист и бывший премьер-министр Франции, мог написать, что его поколение было пропитано анархическими идеями и ценностями¹.

Ленин был не совсем похож на зайца, но марксистско-ленинский режим, установленный им на территории бывшего царства, вывел ортодоксию далеко вперёд в соревновании. За этим последовали создание Коминтерна, коммунизация бо́льшей части Восточной и Центральной Европы, становление автократической власти Мао и другие события. Согласно традиционной историографии, анархизм совершил своё последнее героическое и трагическое выступление во время Гражданской войны в Испании. Европейский анархизм доживал последние дни к концу Второй мировой войны и вскоре после неё перестал существовать как массовое движение – по крайней мере, до поры до времени.

Какие преимущества имел анархизм в начале? Конечно, не теоретические. Теоретическое превосходство Маркса получило широкое признание среди левых, включая Бакунина, который любезно называл Маркса «величайшим экономическим и социалистическим гением наших дней» (об их отношениях он позднее писал: «[Маркс] называл меня сентиментальным идеалистом, и был прав; я называл его мрачным, тщеславным и вероломным человеком, и тоже был прав»²). Однако в лице Бакунина и Кропоткина анархизм получил влиятельных авторов и лидеров, а в лице Малатесты – харизматичного странствующего политического активиста.

По моему мнению, у анархизма было три ключевых актива. Во-первых, это его утопический порыв, élan. Шедевр Джеймса Энсора, грандиозная картина, завершённая в 1888 г. и названная им «Вход Христа в Брюссель, 1889», воплощает в себе этот порыв, не только нетерпеливой датировкой, но и огромным красным знаменем над толпой, окружающей торжествующего Христа, со словами «Vive La Sociale», что значит «да здравствует революционное новое общество, рождающееся на свет», и загадочным, отеческим лицом маркиза де Сада в правом нижнем углу. Примерно в это же время группа итальянских анархистов убедила старого бразильского императора Педру II выделить им землю для основания утопических колоний, где анархисты, никем не тревожимые, могли бы вести жизнь, о которой они мечтали. (К несчастью, император вскоре был свергнут, и его суровые республиканские преемники быстро покончили с этими колониями.) Кроме того, этот дух, несомненно, сделал анархизм привлекательным для многих художников и писателей, по крайней мере в Западной Европе.

Во-вторых, преимуществом анархизма было его положительное отношение ко крестьянам и сельскохозяйственным рабочим, которые практически везде за пределами Северной и Западной Европы превосходили по численности городской и промышленный рабочий класс. Наконец, об анархизме долгое время можно было сказать, что он более серьёзно подходит к интернационализму, чем его конкуренты. Подобное отношение отчасти было вызвано тем, что анархизм перемещался вместе с большими волнами миграции из Европы, которыми характеризовались 40 лет перед Первой мировой войной: итальянцы, испанцы, португальцы, поляки, евреи и прочие устремлялись в Новый свет, Средиземноморье и империи, создаваемые европейцами в Азии и Африке. (Малатеста, например, провёл много лет в Аргентине и Египте, в то время как Маркс и Энгельс оставались в Западной Европе.)

Этот интернационализм, безусловно, имел свою теоретическую сторону, но, что более важно, это был вопрос опыта и борьбы в условиях и местностях, отличных от европейских. Активисты первого поколения неизбежно оказывались «чужаками» и в этом качестве приносили с собой внешний интернационализированный мир. Если же они возвращались в Европу, как делали многие, особенно итальянцы, они привозили на родину внеевропейский опыт. Главное заключалось в том, что они не только выполняли работу, но и постоянно пересекали государственные границы.

Именно здесь мы видим ценный вклад настоящей книги, где основное внимание уделяется анархистам в мире за пределами Западной Европы (исключение составляет Ирландия): в Карибском бассейне, Южной Америке, Южной Африке, Египте, далее в Корее, взаимосвязанной с Китаем и Японией, и на Украине. В некоторых случаях, например в Карибском бассейне и Южной Африке, мигранты могли свободно общаться на языках, обладающих (или ранее обладавших) имперским статусом, таких как английский и испанский. Но итальянцам в Аргентине приходилось иметь дело с испанским, а в Египте – с греческим, французским, арабским и английским. Интернационализм был реально возможен только в случае успешной языковой коммуникации. Можно сказать, что анархисты были самыми продуктивными переводчиками той эпохи – по необходимости. Этому соответствовала и значимость La Sociale.

В этой книге представлены многочисленные и поразительные примеры открытой политической деятельности и организации – профсоюзы, профсоюзные федерации, забастовки, демонстрации, митинги, клубы и даже эпизодическое участие в электоральной политике. Но эти виды деятельности и организации также понимались как социальные основы будущего лучшего общества: взаимопомощь, общительность, верность товарищам, общий словарный запас. Но мы видим ещё одну сторону La Sociale, открывая книгу Эдгара Родригеша «Анархисты: Итальянские рабочие в Бразилии»³, рассказ очевидца о жизни анархистов и синдикалистов в Бразилии того времени, в котором приведён длинный список пьес и «мюзиклов», поставленных для анархической аудитории в арендованных на короткий срок театрах Рио и Сан-Паулу. Устраивались также свадьбы, бары, парки и так далее. Здесь можно увидеть связь с упомянутыми выше мирными изолированными колониями.

Особенный интерес представляют «африканские» главы, поскольку в этих случаях анархистам было гораздо труднее достичь свои цели. Анархизм принесли в Египет итальянские рабочие, завербованные для масштабного проекта строительства, каким был Суэцкий канал. Прямой контакт с арабоязычным населением сам по себе являлся большой проблемой, не говоря уже о средиземноморской исламской культуре. Демотический греческий служил своего рода лингва франка в крупных городах, особенно в Александрии, но греческий не относился к романским языкам и имел собственную письменность. Кроме того, греки не были католиками.

Глава Гормана прекрасно показывает, с каким трудом была достигнута солидарность: бесконечными переводами, письменными и устными, и постоянной устной практикой. И достигнута она была благодаря «интернациональным» профсоюзам, объединявшим арабов и европейцев, многоязычным митингам и речам и даже определённому сотрудничеству с националистически настроенными египетскими интеллектуалами. Это движение закрепилось в сети радикальных и анархических ячеек, которая охватывала три стороны Средиземноморья, связывая Европу и Ближний Восток, руководило забастовками и способствовало приходу коммунизма в Египет. Как пример практического интернационализма, примечательно участие Малатесты в восстании Ахмада Ораби 1882 г.

Замечательная глава ван дер Валта о Южной Африке демонстрирует ещё набор труднопреодолимых неевропейских трудностей, на этот раз связанный с расой. Как молодые шотландские анархисты и синдикалисты могли установить связь с чёрными рабочими, когда напуганные белые рабочие обычно старались защитить своё неустойчивое положение, создавая профсоюзы только для белых? Принесённое в Южную Африку европейскими иммигрантами, анархическое и синдикалистское движение всегда привлекало лишь небольшую часть белых. Действительно, оно добилось наибольшего успеха, только развившись как народная, радикальная, профсоюзная традиция среди африканцев, цветных и индийцев. Временами сотрудничая с националистами (как было в Египте и Азии), это движение не испытывало любви к национальному государству; оно надеялось обрести грааль антинационалистической разновидности антиимпериализма через Единый большой союз.

Восточная Азия – во многих отношениях другая история. Ни Япония, ни Китай никогда не были колонизированы (хотя значительные территории Китая были захвачены или арендованы иностранцами), однако Корея с 1910 по 1945 г. была насильственно включена во владения японского «императора». Европейцев здесь было предостаточно, но это были солдаты, дипломаты, миссионеры, учителя, журналисты и капиталисты: ни рабочих, ни крестьян. Все три страны в различной степени являлись «конфуцианскими», но их разговорные языки не были взаимопонятными. Редакторы этой книги представляют Токио периода Мэйдзи – Тайсё как восточноазиатский аналог Лондона времён Кропоткина. Британская столица была безопаснее для анархистов, чем Париж, Мадрид или Рим, и, как мы увидим, корейские и китайские радикалы чувствовали себя увереннее в Токио, чем в Шанхае или Сеуле.

Япония периода Мэйдзи, стремившаяся приобщиться к европейской философии, естественным и социальным наукам, литературе и т.д., погрузилась в масштабную работу по переводу не только с французского и английского, но также с немецкого и русского языков. (Толстой, любимец анархистов, прибывал прямо из Санкт-Петербурга.) Анархические сочинения интересовали как японскую полицию, так и местных радикалов, выступавших против авторитарного полицейского режима: время, вероятно, имело большое значение, так как на 1870–1939 гг. приходится расцвет анархизма и синдикализма на Западе.

Япония, естественно, породила своих влиятельных анархистов и синдикалистов, некоторые из которых обладали высокими интеллектуальными и моральными качествами, и свои синдикалистские профсоюзы, хотя их часто ожидал кровавый конец, но иммигранты также оказывались ключевыми фигурами, как прекрасно показывает Хван. Тысячи молодых китайцев, по приказу маньчжурских властей или без него, приезжали учиться в Японию в то время, когда в японской письменности всё ещё безраздельно господствовали иероглифы. Корейцев также привозили в Японию, считая, что это хороший способ приручить их и предотвратить националистическое сопротивление. Немногочисленная интеллигенция, получившая образование в Японии, стала заметной уже в конце 1910‑х.

Книги, запрещённые на родине, обычно были доступны в метрополии. Стоит также отметить немаловажную роль прессы. Уже в 1870‑е годы земной шар опоясали подводные телеграфные кабели, и грамотные жители Восточной Азии могли почти мгновенно узнавать о Бурской войне в Африке, Кубинском восстании в Карибском регионе и не столь далёкой революции на Филиппинах.

Особенно трогательная и поучительная деталь в исследовании Хвана, также отмеченная в главе Дирлика о Китае, – это практический интернационализм первого поколения корейских анархистов, некоторые из которых бежали в Китай и сотрудничали с китайскими товарищами в удивительно энергичной кампании по созданию La Sociale – школ, рабочих училищ, библиотек, кооперативов, дружин, убежищ и прочего. В наши дни, когда корейцы пользуются репутацией упорных, замкнутых националистов, свидетельства Хвана воспринимаются по-настоящему остро. Транснациональное измерение «азиатского» анархизма также подчёркивает Дирлик, который фокусируется на роли сетей и транслокальных связей в создании движения.

Следующая часть этой книги – вероятно, более близкая читателям, чем азиатские и африканские разделы, – состоит из четырёх внушительных исследований испано- и португалоязычной Америки, хотя здесь наблюдается кратковременное, но важное присутствие североамериканских «Индустриальных рабочих мира» (уоббли). Наибольшее внимание обращает на себя резкий контраст в опыте и практике, выявленный авторами. Описанная Бьонди и Толеду радикальная политика Сан-Паулу с 1895 по 1935 г. ясно указывает на семейные трения, которые могли возникнуть между экстремистским анархизмом и его прагматичным родственником, синдикализмом.

В Европе подъём синдикализма в основном являлся ответом на углубление индустриализации и стремительный рост городского рабочего класса, а также на государственные репрессии против анархической «пропаганды действием» в последней четверти XIX в. Появление синдикалистских профсоюзов в Китае и Японии (в Корее они были безжалостно подавлены) было обусловлено сходными факторами. Синдикалисты считали, что революционные перемены могут произойти только вследствие массовой организации профсоюзов и их объединения в различных формах, включая мечту о едином «большом союзе». Определяющим для них методом борьбы была стачка, местная, отраслевая или всеобщая.

Анархисты не игнорировали значение профсоюзов, и многие играли активную роль в их рядах. Более того, корни синдикализма уходили в анархическое крыло Первого Интернационала, и значительное число анархистов приветствовали синдикализм. Тем не менее заметная часть анархистов всегда подозревала, что профсоюзы создают основу для нежелательной внутренней иерархии и что они слишком часто сосредоточены на краткосрочных «экономических выгодах» – повышении зарплаты, сокращении рабочего дня и т.д. – в ущерб всеобщему социальному освобождению.

Синдикализм процветал в Сан-Паулу, единственном крупном промышленном центре Бразилии, которая оставалась преимущественно аграрной страной, и его главной заботой часто оказывался «рабочий». С точки зрения анархистов, синдикализм оттеснял за задний план женщин и сельских тружеников и не проявлял большой заинтересованности в общем социальном и культурном развитии населения. Тем не менее в стране, где господствовали сплочённая олигархия и иностранный капитал, с весьма ограниченным избирательным правом, анархисты и синдикалисты были едины в своей враждебности к коалиции олигархов, капиталистов и вооружённой власти государства.

Чудесное микроисследование анархического и синдикалистского радикализма в Аргентине в ту же эпоху, написанное де Лафоркадом, служит хорошим дополнением к примеру Сан-Паулу. Поучительно, что автор ориентируется не на промышленных рабочих в узком смысле, а на докеров и матросов, занятых в прибрежном и речном судоходстве, которое занимало ключевые позиции в стране, чья внутренняя и внешняя торговля определялась необычной географией. Буэнос-Айрес расположен на берегу Атлантического океана, недалеко от гигантской Рио-де-ла-Платы, притоки которой судоходны на сотни миль вглубь материка, доходят до Уругвая и Парагвая и усеяны речными портами, через которые проходила значительная часть сельскохозяйственного экспорта из внутренних районов в эту эпоху, когда железнодорожный транспорт был недостаточно развит. Портовые и корабельные стачки были способны нанести классовому врагу «урон», несравнимый с действиями ни одной из радикальных групп в Сан-Паулу. Одним из последствий являлось то, что анархисты и синдикалисты увидели в профсоюзах мощное оружие и поэтому много лет сотрудничали и соперничали в прибрежных районах.

В обоих исследованиях мы видим решающую роль, которую сыграла иммиграция в установлении контактов с европейскими товарищами, особенно в Италии, Португалии и Испании. Но нам также показывают, как опыт жизни в качестве «иностранца» порождал сильный стимул для приспособления к местным условиям и для развития солидарности разных этноязыковых групп, особенно перед лицом официальной политики, направленной на углубление различий между «иностранными» смутьянами и лояльными, патриотичными «гражданами»; это находит параллели, например, в инициативах по объединению «иностранных» и «местных» рабочих в Египте.

По отношению к случаям Сан-Паулу и Буэнос-Айреса оригинальная глава, написанная Шаффером, составляет впечатляющий контраст. Он описывает и сравнивает два очень разных типа транснациональных радикальных сетей, которые выросли на окраинах быстро растущей империи США в Америке. Первая сеть связывала Кубу с Пуэрто-Рико, южной Флоридой (в основном Тампой) и Панамой, которую империалисты-янки вырвали из рук Колумбии, чтобы проложить здесь межокеанский канал. Небольшие территории, без крупных промышленных городов, все начиная с 1903 г. контролировались США; массовая иммиграция из сельской Испании на Кубу в 1880‑х–1890‑х и большая эмиграция с Кубы в южную Флориду и Панаму позднее. Как следствие – сеть, в которой «язык» был не препятствием, а скорее, источником солидарности между жителями разных стран. В данном контексте синдикализм являлся мощной силой, преодолевающей границы, и конфликты между анархическим «пуризмом» и синдикализмом были редки.

Анархизм и синдикализм пришли на Кубу рано, в первую очередь с волной иммиграции из анархической Каталонии. Но почти сразу же они столкнулись с проблемой национализма в такой ситуации, которая не наблюдалась в Бразилии и Аргентине. Анархисты защищали иммиграцию от креольского национализма и первоначально не поддержали национальную революцию Марти́ против испанского колониализма, но в конечном счёте они заняли антиимпериалистическую позицию, заняв центральное место. Любопытно, что американская оккупация в 1898 г. позволила анархистам раскрыть некоторые традиционные для них темы: положение женщин, особенно работниц на табачных фабриках Кубы и Тампы, плачевное состояние детского здравоохранения и образования и другое. В то же время, владея испанским языком, они легко пересекали государственные границы и создали плотную сеть для коммуникации, финансовой поддержки и образовательной деятельности, которая протянулась от юго-восточной оконечности США через Карибский бассейн до зоны Панамского канала.

Иная ситуация развивалась по обе стороны границы между США и Мексикой, особенно после начала Мексиканской революции. Здесь мы обнаруживаем синдикализм, особенно на нефтяных месторождениях вдоль карибского побережья и в крупнейших городских конгломерациях. Отчасти это, несомненно, было результатом в целом тесных связей с синдикалистами-уоббли, среди которых насчитывалось немало испаноязычных, а также двуязычных англос в приграничных американских штатах и которые также были приверженцами интернационализма.

Хирш в волнующей главе о Перу избирает в качестве основного предмета «анархо-синдикализм». Находившееся на отдалённом побережье южной части Тихого океана, а не на оживлённом побережье Атлантики, Перу не испытало таких больших миграций из Европы, какие были в Бразилии, Аргентине и на Кубе. С другой стороны, в стране было многочисленное коренное население, которое было давно истреблено на Кубе и в Аргентине и полностью маргинализовано в приморской Бразилии. Вопрос национализма представал здесь в совершенно другом виде, более близком к тому, с чем сталкивались движения в Египте и Южной Африке, где европейцы составляли небольшое меньшинство.

Поэтому происхождение перуанского анархизма и синдикализма хотя и имеет некоторые общие черты с тремя предыдущими латиноамерикано-карибскими примерами, но в остальном разительно отличается. С одной стороны, анархизм и синдикализм принесли в Перу не бедные эмигранты, а интеллектуал из местного высшего класса – Мануэль Гонсалес Прада, который провёл семь лет добровольного изгнания (1891–1898) в Испании и Франции. Там он установил близкие контакты с радикальными левыми как раз в то время, когда синдикализм находился на подъёме, а анархизм продолжал оказывать большое влияние в интеллектуальных кругах. С другой стороны, в конце XIX в. Лима и близлежащий портовый город Кальяо, вслед за Сан-Паулу, Буэнос-Айресом и Йоханнесбургом, стали превращаться в крупные индустриализирующиеся городские агломерации, что было связано с ростом иностранных инвестиций в добычу полезных ископаемых и другие экспортные отрасли.

В повествовании Хирша есть три темы, представляющие особый интерес. Первая – то, что анархо-синдикалисты задолго любой другой политической группы предприняли решительные усилия, чтобы связаться и солидаризоваться с коренным населением, как в бывшей столице инков Куско, находящейся на отдалённых высокогорьях, так и в прибрежных городах, где начинались миграции из внутренних районов. Это оказалось нелегко, поскольку мало кто из людей испанского происхождения владел языками кечуа или аймара, а культурный разрыв между высокогорьем и побережьем был поистине огромным.

Здесь оправданно сравнение с Бразилией и Кубой, а также с Южной Африкой. В 1880‑е Бразилия и Куба последними в Западном полушарии законодательно отменили рабство. Шаффер показывает, как кубинские анархисты стремились решить расовый вопрос, хотя Толеду и Бьонди не упоминают о большой массе чёрного населения, проживавшего в городах на северо-восточном побережье Бразилии. И всё же чёрные люди в обеих странах были гораздо ближе по религии и языку к доминирующим белым, чем коренные жители Перу. В Южной Африке большинство коренного населения (и, в частности, африканские рабочие) отличалось в культурном отношении, однако, как показывает ван дер Валт, оно получало поддержку от местного анархического и синдикалистского движения и занимало в нём всё более важное место.

Во-вторых, Хирш подчёркивает тесные связи перуанских радикалов со своими единомышленниками в соседнем Чили – в то время как правительства двух стран враждовали между собой. Наконец, автор подчёркивает серьёзные усилия по расширению прав и возможностей женщин, особенно работниц, а также традиционные анархические инициативы по созданию новой культуры через открытие школ, распространение брошюр, кампании грамотности и всякого рода общение в духе La Sociale.

Почему в этой книге есть глава об Ирландии? Едва ли её можно назвать колонией в общепринятом значении слова, в отличие, например, от Южной Африки, Индонезии, Сирии или Мозамбика. Она имела собственный парламент в XVIII веке, а после того, как в 1830‑е были приняты законы об избирательной реформе и прекращении дискриминации католиков, она благодаря выборам имела заметное представительство в Вестминстере. Начиная с XVIII века, многие из наиболее выдающихся британских писателей были ирландцами, среди них Свифт, Бёрк, Шеридан, Уайльд и Джойс. Иммиграция в Ирландию из Великобритании была незначительной, в то время как ирландская эмиграция в Великобританию (и США) в XIX веке приняла массовый характер. К 1900 году лишь незначительное меньшинство на западе острова говорило на гэльском, а не на английском. Главными отличиями большей части Ирландии от Великобритании были её приверженность католицизму, который часто подвергался преследованиям, и её поражённая нищетой сельскохозяйственная экономика. Она была одной из европейских земель, где раньше всего зародилось радикальное националистическое движение.

Взвешенный текст О’Коннора прослеживает связь между социальным и национальным вопросами – не через анархизм (о котором говорится мало), а через синдикализм, хотя, по его собственному признанию, немногие ирландские рабочие радикалы называли себя синдикалистами. Синдикализм появился здесь в десятилетие, предшествовавшее Первой мировой войне, когда он был крупной общественной силой в католической Западной Европе – Франции, Италии и Испании – и когда уоббли были у всех на устах США, куда бежали многие ирландцы во время великого голода 1840‑х и после него. Распространение синдикализма также было связано с утверждением ирландской национальной идентичности и враждебным отношением к британскому господству, когда даже местные отделения влиятельных профсоюзом контролировались из-за Ирландского моря.

Работа О’Коннора демонстрирует нам некоторые параллели с Южной Америкой и, в некоторой степени, Южной Африкой: радикальные профсоюзы, сосредоточенные в больших торгово-промышленных портовых городах – Белфасте и Дублине; и стратегия, направленная на установление рабочего контроля – не столько на заводах, сколько на транспортных путях, прежде всего судоходных и железнодорожных, в условиях экономики, зависевшей от экспорта сельскохозяйственной продукции, а также живых быков и лошадей. На синдикалистский манер, считалось возможным создать мощный центральный профсоюз транспортных рабочих, который затем мог бы расширяться, включая в себя меньшие профсоюзы вплоть до сельских. Отсюда и происходит уобблистская цель Единого большого союза.

Стремительный подъём радикального ирландского синдикализма совпал с началом самой масштабной и кровопролитной на тот момент войны в истории человечества, что дало возможность для вооружённого восстания против Лондона. Вначале произошло обречённое Пасхальное восстание 1916 г., донкихотски поддержанное харизматичным синдикалистским лидером Джеймсом Коннолли с несколькими сотнями последователей, что закончилось для него казнью. Затем, вскоре после Компьенского перемирия, последовала партизанская война ИРА за освобождение, которая завершилась независимостью католических двух третей Ирландии и сохранением лондонского контроля над протестантским Ольстером. Трудящиеся-синдикалисты сыграли в этой войне незначительную роль, а после неё им пришлось противостоять католической буржуазии, стремившейся упрочить свою власть, и католической церкви, проявлявшей враждебность к любым проявлениям радикализма, особенно после того, как Ленин стал лидером Советского Союза. И всё же это была мощная сила.

Наконец, как приятный сюрприз, здесь есть блестящая глава Шубина об анархическом движении во главе с украинцем Нестором Махно, которое продолжалось от падения царизма в 1917 г. до его подавления Лениным и Троцким в 1921 г. (примерно тот же период, что между Пасхальным восстанием и завершением Войны за независимость Ирландии). Шубин рассказывает читателю, что российский анархизм первоначально возник в народническом движении 1860‑х–1870‑х, но был полностью уничтожен царской полицией и возродился лишь спустя поколение, приобретя особое влияние, в частности, на Украине. Русскоязычная интеллигенция (в широком размытом смысле) наверняка знала о русских корнях современного анархизма – Бакунине и Кропоткине, – но их след слабо выделяется в этом повествовании.

Уникальность Махно, по сравнению с другими героями этой книги, в том, что он установил свою власть на значительной части Украины благодаря организованным вооружённым силами, которыми он руководил с большой энергией. Ядро этой вооружённой базы может объяснить, почему он обычно враждебно относился к украинским националистам, которые были печально известны своим антисемитизмом и самолюбованием. Махновская армия состояла из крестьян украинского и иного происхождения, некоторых городских рабочих, а также местных евреев и других языковых и этнических групп. Как и движения в Китае, на Кубе, в Египте, Ирландии, Перу, Южной Африке и других местах, махновцы стремились к организации, выходящей за рамки националистических категорий.

Создание махновской армии стало возможным отчасти благодаря тому, что Берлину удалось рассеять царские армии, в результате чего Ленин и Троцкий были вынуждены подписать унизительный Брест-Литовский договор, чтобы предотвратить дальнейшие немецкие вторжения. Поражение самой Германии в конце 1918 г. дало волю огромной массе мужчин, получивших оружие и военный опыт в старой империи, которых Махно, подобно большевикам и белым, мог брать на службу.

Начало Гражданской войны предоставило Махно дополнительное пространство для манёвра между красными и белыми – на время. Шубин приводит два ярких примера того, как Махно использовал свою военную мощь за пределами поля боя. Антисемитски настроенные убийцы, насильники и мародёры, даже в рядах его собственной армии, подлежали немедленной казни. В то же время Махно санкционировал массовую раздачу земли крестьянам и батракам задолго до принятия большевиками соответствующих декретов. Без опоры на военную силу такое распределение земли вряд ли было бы возможно. Только в Манчжурии конца 1920‑х, в районах, контролируемых корейскими силами, и позднее во время Гражданской войны 1930‑х в Испании анархизм обладал сопоставимой властью и возможностями.

Одной из важнейших тем на протяжении всей книги является подъём национализма – в Кантоне, Сеуле, Одессе, Дублине, Гаване, Каире, Барселоне и Кейптауне – во времена юности анархизма. Оставаясь подлинно интернациональным, анархизм должен был иметь дело с силой, которую он не до конца понимал и к которой он не без причины относился с подозрением. Как показывает эта книга, во многих местах были возможны союзы, вероятно, в первую очередь там, где анархисты сами были «туземцами». Но эта задача было намного труднее для анархистов и синдикалистов, покинувших родные края. И всё-таки они адаптировались. В главах, посвящённых Латинской Америке, мы можем наблюдать, как они устанавливали международные связи, например, между Аргентиной, Уругваем и Бразилией, Чили и Перу, Кубой и Испанией. В Китае, Кубе, Корее, Ирландии и Украине они сыграли важную роль в войнах за «независимость».

А что теперь? Редакторы этой книги ограничили её временны́е рамки 1870 и 1940 годами. 1940‑й известен читателям как первый год после кровавого триумфа Франко в Испании (и первый год военного господства фашизма на большей части Европы). Гражданская война в Испании, вероятно, была последней интернациональной войной? На обеих сторонах сражались добровольцы из многих стран – южноафриканский поэт Рой Кэмпбелл за Франко, французский Андре Мальро за умирающую Республику. Эта книга в одном-двух душераздирающих предложениях изображает нечто поистине удивительное – молодых китайцев, анархистов и неанархистов, вступающих в борьбу за Испанскую республику на другом конце света.

Но фактически, как видно из тех же глав, классический анархизм переживал относительный упадок с конца 1920‑х, возможно потому, что он обычно избегал безжалостной дисциплины и централизации, насаждавшихся Коминтерном. В эпоху массовой милитаризации, полицейской власти, значительно усиленной технологическими инновациями, и воинствующего национализма, анархизм, судя по всему, становился всё менее востребованным. В последующую эпоху Холодной войны ни один из противоборствующих блоков, куда также входили государства-сателлиты и партии-сателлиты в постколониальном мире, не обращал большого внимания на анархизм, который историк Эрик Хобсбаум с лёгкой ноткой ностальгии отнёс к категории «примитивных мятежников». Ни одна националистическая революция после Второй мировой войны не возглавлялась анархистами (хотя в некоторых случаях, например в Корее, они по-прежнему играли важную роль), что было неудивительно, поскольку все подобные движения, независимо от их идейной ориентации, были направлены на создание «национальных государств» в составе ООН.

Возможно, в каком-то смысле эта ситуация оказалась неожиданным спасением. В нынешнем году ЮАР, возглавляемая бывшими кардиналами Африканского национального конгресса (АНК), при поддержке Коммунистической партии, впервые была признана самым неравноправным обществом в мире, ненамного опередив традиционного «чемпиона», Бразилию во главе с Лулой. Ирландия фактически обанкротилась, Египет пришёл в упадок при нескончаемой диктатуре Мубарака. Ни Аргентина с Киршнерами, ни Перу с Гарсией, ни Украина с «оранжевыми», ни геронтократическая Куба, ни глубоко разделённая Корея не внушают большого оптимизма. Но анархизм и синдикализм никак нельзя упрекнуть.

В Париже в мае 1968 г. один из наиболее известных лозунгов студенческих активистов был: «Пусть последний капиталист будет задушен кишками последнего бюрократа». За образами Роджера Кормана мы можем разглядеть нечто унаследованное от времён Прудона и Бакунина: враждебность к государству, любому государству, как иерархическому институту с огромной властью и ненасытной жаждой к её увеличению. Был и другой лозунг: «Свободу воображению», в котором звучит эхо Леннона.

Анархизм эпохи расцвета был бы в восторге от такого риторического бурления. США 1960‑х, вероятно, сохранившие не так много воспоминаний об американском анархизме, породили установку «Занимайтесь любовью, а не войной», отдававшую духом La Sociale. Старые анархисты часто были поборниками свободной любви, по крайней мере в принципе, даже если на практике она оказывалась куда более запутанной, чем они ожидали. Тем не менее «освобождение» для женщин и, чуть позднее, для геев и лесбиянок, а также для угнетённых этноязыковых меньшинств опиралось на утопический порыв анархизма и на его приверженность идее самоуправления, основанного на небольших сплочённых сообществах и дружеских «горизонтальных» связях с другими представителями той же группы.

Между тем мир быстро менялся, и эти перемены в чём-то перекликались с 1870–1940 гг. Во-первых, в послевоенный период прошли цунами международных миграций, по большей части не с Севера на Юг, а уже в противоположном направлении, вызванные страхом и нищетой и привлекаемые потребностью капитализма в дешёвой рабочей силе. Здесь мы видим определённое отражение тем, доминирующих в этой книге. Бедные китайцы учили испанский, индонезийцы – японский, филиппинцы – арабский, мозамбиканцы – ко́са или английский, турки – немецкий, ивуарийцы – французский и так далее.

Но эти процессы были двусторонними, как прекрасно показывает недавно вышедшая книга Апичая Шиппера «Борьба за иностранцев: Иммиграция и её влияние на японскую демократию»⁴. В то время как посольства Таиланда, Ирана, Индии, Филиппин и Индонезии ничего не делали для своих презираемых соотечественников, особенно если это были нелегальные иммигранты, а японское государство, мегакорпорации и якудза эксплуатировали и унижали их, им на помощь пришла удивительная пёстрая смесь рядовых японцев, которую можно назвать мечтой анархиста: профсоюзы, негодующие адвокаты и врачи, местное самоуправление, прихожане христианских церквей, неправительственные организации и прочие. Национальная замкнутость иммигрантов также во многом была преодолена, не в последнюю очередь потому, что филиппинцы осознали общность своих интересов с бенгальцами, которым помогали те же сострадательные японцы, не абстрактно, в духе риторики о «правах человека», а с чувством общечеловеческой солидарности и патриотическим стыдом от того, как их страна эксплуатирует этих несчастных.

Во-вторых, произошла коммуникационная революция 1990‑х, напоминающая телеграфную революцию 1880‑х, которая колоссально увеличила скорость и глубину глобальной коммуникации не только для государственных надзорных органов, но и для всех, кто был образован и имел доступ в интернет-кафе. Вновь возникла большая потребность в переводах, поскольку международные сети работали в основном с «великими языками» современности: британо-американским английским, французским, китайским, арабским, русским, португальским и другими. Особенно интересен был момент международного признания. Левые, геи и лесбиянки, трудящиеся, феминистки и экологи уже знали, что они принадлежат к мировому сообществу, но это было чем-то новым для меньшинств, которым угрожало исчезновение и которые увидели в истории Чьяпаса пример вооружённой и радикальной автономии внутри обесцвеченного национального государства.

В-третьих, возник вызов избирательной, посреднической демократии и «режима» прав человека. Даже во времена классического анархизма электоральная демократия, тогда казавшаяся редкостью, представляла теоретическую и практическую проблему. Британский опыт, а также германский и французский показал, что левая программа, поддержанная на выборах, может осуществиться через национальные законы и привести к изменениям, которых не достигла бы и сотня забастовок: защита женщин и детей от ужасающего произвола на шахтах и фабриках, меры безопасности, пенсионное страхование, легализация профсоюзов, арбитраж по заработной плате и т.д. Но эти изменения закреплялись «правовыми» нормами и осуществлялись (или нет) национальным государством в облике растущей бюрократии; конечным продуктом после Второй мировой войны стало государство всеобщего благосостояния. Иначе говоря: «Расслабьтесь, мы позаботимся о вас», с ударением на местоимениях.

История с «правами человека» также позволяет провести определённые параллели. В первоначальном виде, предложенном «Международной амнистией», эта идея пришлась бы по душе классическому анархизму, как и её агент – негосударственная и по-настоящему международная организация, даже если её штаб-квартира находилась в постимперском Лондоне, а её руководителем являлся ирландский политик. (Кропоткин в своё время рассматривал Красный Крест и общества спасения на водах как примеры возникающей анархо-коммунистической тенденции.) Пока ещё небольшой секретариат установил образцовые правила, важнейшим среди которых было то, что ни один сотрудник штаб-квартиры не мог изучать или курировать свою родную страну, не могли это делать и группы поддержки МА по всему миру. Катастрофой для МА стало её награждение Нобелевской премией мира в 1977 г. Вскоре после этого «права человека» сделались маскирующим лозунгом для всякого рода макиавеллиевских военных интервенций (а также циничных невмешательств) со стороны ведущих западных держав во главе с США. И вновь: «Оставьте это нам».

Наконец, сам финансовый капитал трансформировался под девизом неолиберализма. В прежние времена жители Карибского региона и Центральной и Южной Америки могли быть уверены, что агрессивно преуспевающая компания «United Fruit» является американской. Несмотря на международный охват, крупный капитал всё ещё оставался национальным у своих корней; следовательно, местные националисты могли ему противостоять, если хотели, под флагом традиционной антиколониальной оппозиции империализму.

Но финансовый капитал, по крайней мере частично, двигался дальше. Представим себе воображаемую (но типовую) «United Fruit», у которой штаб-квартира остаётся в Бостоне, но основными акционерами являются саудовские принцы, швейцарские банкиры, шейхи из ОАЭ, американские страховые компании, японские конгломераты и прочие, а руководящие должности занимают, например, индийцы. Тем временем семья, основавшая «United Fruit», живёт растительной жизнью за счёт хедж-фондов. В действительности марксистские теоретики и анархические активисты давно подчёркивали транснациональность капитала. Тем не менее, возможно, находясь под влиянием старомодного антиимпериалистического национализма, они не предвидели ту ситуацию, с которой мы столкнулись сегодня.

Прелесть этой книги в том, что она показывает наследство, которое классический анархизм и его отпрыск синдикализм завещали нашему неудобоваримому времени. Это образцовая смелость, теоретический задор (который длится дольше, чем теоретическая уверенность), вольнолюбие, интернационализм, вынесенный из опыта, а не из библиотеки, скептический взгляд на пределы национализма, каким бы антиимпериалистическим тот ни был, создание международных и межрегиональных сетей, приверженность социокультурной эмансипации и низовой организации, враждебность к бюрократии благосостояния с её «не беспокойтесь, мы о вас позаботимся» и, конечно же, радужные утопии.

Классический анархизм возник в эпоху, когда окончательное торжество прогресса казалось несомненным; можно было сказать, что это «просто» вопрос надежды в борьбе угнетённых против угнетателей. Антиутопия оставалась за кадром. Сегодняшний анархизм живёт под знаком катастрофы – глобального потепления, вымирания видов и языков и всевозможных панических ожиданий. Будем надеяться, что черепаха продолжит свой путь.

Цитируемые источники и литература

Aldred, Guy (ed.), Bakunin’s Writings, Indore/Bombay: Modern Publishers/Libertarian Book House, 1947.

Rodrigues, Edgar, Os Anarquistas: Trabalhadores italianos no Brasil, São Paulo: Global editora e distribuidora, 1984.

Shipper, Apichai, Fighting for Foreigners: Immigration and its Impact on Japanese Democracy, Ithaca: Cornell University Press, 2008.

Halperin, Joan Ungersma, The Artist and Social Reform: France and Belgium, 1885–1898, New Haven: Yale University Press, 1961.

Люсьен ван дер Валт и Стивен Дж. Хирш

Переосмысление анархизма и синдикализма:
Колониальный и постколониальный опыт, 1870–1940 гг.

В настоящей книге рассматриваются история, влияние, тенденции и действия анархизма и синдикализма в колониальном и постколониальном мире с 1870‑х по 1940‑е годы. Под «колониальным и постколониальным миром» мы подразумеваем те регионы Земли, которые находились под формальным контролем иностранных держав, а также бывшие колонии, которые внешне являлись независимыми общественными формациями, но в значительной степени оставались подчинены неформальной имперской власти из-за колониального наследия. Темы исследования, представленные в этом томе, взяты из истории Африки, Азии, Латинской Америки и Восточной Европы (за исключением Ирландии).

Каждое из этих тематических исследований анализирует анархизм и синдикализм в колониальном или постколониальном контексте. Другими словами, их анализ помещён в более широкий контекст империализма и глобализации конца XIX – начала XX века, с 1870‑х до 1930‑х включительно. В эту эпоху, которую можно охарактеризовать как первую современную глобализацию, власть империалистических сил существенно возросла, совпав с беспрецедентной до тех пор революцией в коммуникационных и транспортных технологиях, международной массовой миграцией и возникновением действительно глобальной экономики, которая, в свою очередь, распространила индустриализацию по всему колониальному и постколониальному миру.

Все регионы и страны, рассмотренные в настоящем томе, имели собственную историю колониализма, включая Китай, поделённый на сферы влияния в конце XIX в. К началу XX в. Великобритания, Германия, Россия, США, Франция и Япония вместе контролировали 90% территории Африки, 57% Азии, четверть Америки, около половины Восточной и Центральной Европы и всю Полинезию¹. Великие державы также осуществляли косвенный контроль над независимыми государствами и другими политиями в этих регионах – через систему межгосударственных отношений, инвестиции в промышленность, таможенный надзор и дипломатию канонерок². Часто имперский капитал вытеснял местную буржуазию либо тесно сотрудничал с ней, чтобы сохранить несправедливую внутреннюю систему доминирования. Имперский капитал также направлял запоздалое промышленное развитие на подчинённых территориях в Европе, Африке, Латинской Америке и Азии.

Признавая глобализацию мира в данный период, авторы книги стремились понять развитие анархизма и синдикализма как транснациональных движений. С этой целью мы уделяли внимание не только национальным и локальным контекстам, но и наднациональным связам и разнонаправленным потокам идей, людей, финансов и организационных структур, породивших эти движения. Таким образом, наша работа выходит за рамки евроцентрических нарративов и избегает частой тенденции рассматривать движения в колониальном и постколониальном мире как простое повторение или расширение европейских движений. Вместо этого мы старательно изучаем как общую, так и частную историю анархизма и синдикализма, отражённую в идеях, культуре, социальном составе и характере каждого общественного движения.

Другое направление, которому также уделяется большое внимание в этом издании, представляет собой отношение анархизма и синдикализма к империализму, антиколониальным движениям и национальному вопросу. Национальным вопросом мы называем как проблему, связанную с ролью национальной и расовой идентичности для рабочих движений, так и место, занимаемое требованиями национального самоопределения (и расового равенства) в классовой борьбе. Далее, настоящая книга стремится воссоздать историю анархического и синдикалистского антиимпериализма, как он проявлялся в теории и на практике. Это крайне важная тема, которая часто игнорировалась или отвергалась. Однако статьи в этой книге недвусмысленно показывают, что анархизм и синдикализм были заметными течениями в антиимперской, в том числе антиколониальной, борьбе конца XIX – начала XX в., и бо́льшую часть этого периода их роль была более значительной по сравнению с их соперниками марксистами.

Географические и хронологические рамки

Чтобы высветить опыт империализма и неравенства, мы организовали наше исследование в рамках «колониального и постколониального мира», а не относящейся к Холодной войне концепции «Третьего мира» (или сменившего его «глобального Юга»). Идея «Третьего мира» обычно исключает колониальные регионы внутри самой Европы, несмотря на поучительные параллели с африканским, азиатским и иным опытом.

Кроме того, данное понятие всегда определялось по отрицательным, непоследовательным и государственническим признакам³. Изначально оно обозначало страны за пределами «социалистического» Востока и «капиталистического» Запада – но при этом никогда не определялось со ссылкой на их собственную экономическую систему; оно включало «социалистические» Китай и Кубу наряду с откровенно «капиталистическими» странами. Оно также обозначало новые независимые и предположительно нейтральные «нации». Как правило, эти государства определяли себя как «антиимпериалистические» – даже если их правящие элиты продолжали вступать в сговор с великими державами. Наконец, это понятие применялось к странам, которые классифицировались как неразвитые или слаборазвитые, что подразумевало необходимость экономической помощи со стороны передовых стран. Это последнее утверждение всегда игнорировало большие социально-экономические различия внутри этих стран и между ними, а также реальную возможность существенного, даже резкого роста и индустриализации, обозначенную стремительным подъёмом новых индустриальных стран. Понятие «колониальный и постколониальный мир» позволяет избежать этих трудностей, при этом сохраняя акцент на проблеме империализма, свойственный идее «Третьего мира».

Период 1870–1940 гг. был выбран нами как эпоха наиболее массового влияния анархизма и синдикализма, а также время глубоких экономических, социальных и политических изменений. (Завершение этой эпохи и его последствия анархистов и синдикалистов будут более подробно рассмотрены нами в заключительной главе.)

Этот период отличался беспрецедентным увеличением трансокеанской и внутриконтинентальной миграции, глобальной экономической интеграции и имперской экспансии, что привело к появлению первой подлинно глобальной экономики уже в 1870‑е годы⁴. С 1870 по 1914 год мировая торговля и производство непрерывно росли, в крупнейших державах доля торговли по отношению к валовому внутреннему продукту превышала 35%⁵. Уровень интеграции по всем показателям был сопоставим с уровнем конца XX в. и обычно превосходил его, капитал перемещался «быстро и достаточно свободно через существующие национальные и имперские границы»⁶.

Джек Лондон, проницательный наблюдатель этих процессов глобализации, изумлялся необычайному «уменьшению земного шара», которое сделало «Восток… ближайшим соседом Запада»⁷. Критически важным для этой интеграции было европейское техническое мастерство, что привело к фактическому разделу земного шара между несколькими великими государствами к 1914 г.⁸. Британское превосходство привело к тому, что одна эта империя занимала четверть всей суши и имела население численностью 800 миллионов человек в 1900 г.⁹. Следующий имперский уровень включал модернизированные державы, такие как Австро-Венгрия, Бельгия, Германия, Италия, Нидерланды, Франция, США и Япония. Нижний имперский ярус занимали переживавшие упадок старые империи, колебавшиеся между модернизацией и распадом: Иран, Испания, Китай, Османская Турция, Португалия и Россия.

Такой мир создавал большие возможности, а также огромные проблемы для классово ориентированных анархистов и синдикалистов. С одной стороны, контуры и центры империализма, индустриального капитализма и государственного строительства создали систему связей, в которой обосновались их заклятые враги – анархисты и синдикалисты. Беспрецедентная мобилизация трудящихся для промышленности и войны во время первой глобализации способствовала распространению радикализма и тесному общению между радикалами; дешёвые средства коммуникации в виде пароходов, телеграфа и народной прессы позволяли поддерживать постоянный контакт; а новые промышленные центры поставляли массы новобранцев синдикалистским профсоюзам.

Сам опыт миграции разрушал изоляцию и демонстрировал сходное положение трудящихся классов по всему миру, подтверждая правильность анархического и синдикалистского призыва к интернационалистской классовой борьбе. Рутинная жестокость государств, как колониальных, так и постколониальных, а также тяжёлые условия труда на полях, фабриках и заводах усиливали аргументы в пользу радикального антиэтатизма и антикапитализма. Новоявленное могущество профсоюзов и других массовых организаций, отчасти отражавшее массовую концентрацию городских рабочих в эту эпоху, убеждало многих в том, что революционное преобразование общества близится к осуществлению.

До В. И. Ленина у классических марксистов не было эффективного подхода к борьбе в колониальном и постколониальном мире (за важным исключением Восточной Европы)¹⁰. Марксисты в этих регионах (там, где они существовали) обычно были маргиналами, обременёнными доктриной об отсутствии материальных предпосылок для социализма и упрямой приверженностью легалистскому реформизму в условиях, когда голосовать могли лишь немногие. Только подъём большевизма с его твёрдой антиимпериалистической и радикальной позицией в корне изменил ситуацию. Между тем у анархистов и синдикалистов была богатая история мобилизации масс по всему колониальному и постколониальному миру и (как показано ниже) участия в антиколониальной борьбе. Вместе с Бакуниным эти революционеры выступали за «полное и действительное освобождение всех рабочих, не в некоторых, а во всех нациях, “развитых” и “неразвитых”»¹¹, без каких-либо промежуточных стадий.

Однако, при том что индустриализация, классообразование и классовые конфликты пробудили социальные силы, которые были мобилизованы анархистами и синдикалистами и в которых они могли реализовать свою программную гибкость и радикализм, на формы капитализма, государства и классового строя оказал глубокое влияние империализм. Поэтому, с другой стороны, колониальная и постколониальная среда ставила перед революционными либертарными социалистами особые вызовы: расовые, региональные и национальные различия среди рабочего класса и крестьянства, а также рост национализма в контексте антиимпериалистических движений.

Национальные и расовые идеологии, как видно на примере сионизма и гарвизма, так же легко распространялись через мигрантские и иные сети, как и интернационалистские. Подобные тенденции подрывали интернационализм, со временем усиливались по мере того, как ужесточалась конкуренция на рынке труда, и предвещали мир, возникший после первой современной глобализации и эпохи империй: мир национальных государств и экономического национализма, уходящий корнями в 1920‑е и просуществовавший до 1990‑х (дальнейшее обсуждение содержится в заключительное главе).

Анархизм и синдикализм

Хотя термин «анархизм» часто применяется весьма произвольно, в этой книге используется узкое определение. Современное анархическое движение зародилось в конце 1860‑х в рамках развивающегося на международном уровне рабочего движения, объединённого Международным товариществом рабочих, или Первым Интернационалом (1864–1877)¹². Дебаты о государственной власти между Карлом Марксом и Михаилом Бакуниным (1814–1876) имели решающее значение для формирования анархического течения как особой разновидности социализма. По мнению Петра Кропоткина (1842–1921), важнейшего теоретика анархизма после Бакунина, «современный анархизм» сложился «мало-помалу на конгрессах великой Ассоциации и позднее среди её наследников», положив начало массовому движения рабочего класса и крестьянства¹³.

Основные идеи анархизма, изложенные Бакуниным и Кропоткиным, ясны. Яростно выступая против всех форм социального и экономического неравенства и угнетения, анархизм отвергал капитализм, государство и иерархию в целом. Как революционное и либертарное учение, анархизм стремился к обеспечению индивидуальной свободы через создание кооперативного, демократического, эгалитарного и безгосударственного социалистического строя. Установить его предстояло с помощью прямого действия рабочего класса и крестьянства, которые должны были совершить интернациональную и интернационалистскую социальную революцию против капитализма, помещичьего землевладения и государства¹⁴.

Синдикализм, с другой стороны, является разновидностью революционного профсоюзного движения, в которой преобладало мнение, что революционные действия профсоюзов позволят установить коллективистский социальный строй, основанный на профсоюзной организации и рабочем самоуправлении¹⁵. Синдикалисты утверждали, что «профессиональный союз, синдикат, является объединённой организацией труда и имеет своей целью защиту интересов производителей в существующем обществе и подготовку и практическое осуществление общественных изменений в соответствии с принципами социализма»¹⁶.

Синдикалистские идеи возникли из «неполитической традиции социализма, происходившей от либертарного крыла Первого Интернационала»¹⁷. «Основные идеи» синдикализма можно «в полном составе найти» в Первом Интернационале, «особенно в работах бакунистского, или федералистского, крыла»¹⁸. Оно, как отмечали Маркс и Фридрих Энгельс, утверждало, что рабочие должны «организоваться в тред-юнионы», которые «займут место всех существующих государств», а «всеобщая стачка служит тем рычагом, при помощи которого совершается социальная революция»¹⁹. Таким образом, синдикализм всегда был неотъемлемой частью широкой анархической традиции, хотя отношения между анархизмом и синдикализмом оставались сложными: некоторые анархисты отвергали синдикализм, в то время как значительная часть синдикалистов отрицала (или не знала), что синдикализм произошёл от анархизма²⁰.

Серьёзное отношение к анархизму и синдикализму

Анархизм и синдикализм, как недавно напомнил читателям Бенедикт Андерсон, представляли собой огромную «силу притяжения» на всей планете в конце XIX и начале XX века. Они были, отмечает он, «преобладающим элементом среди сознательно интернационалистских радикальных левых» начиная с 1870‑х и «главным двигателем глобальной оппозиции индустриальному капитализму, автократии, латифундизму и империализму» на рубеже веков²¹. Эрик Хобсбаум признаёт, что до 1917 г. «левые-марксисты в большинстве стран» находились «на обочине революционного движения, основная часть марксистов отождествлялась с де-факто нереволюционной социал-демократией» и «большинство революционных левых были анархо-синдикалистами или, по крайней мере, стояли гораздо ближе к идеям и настроениям анархо-синдикализма, нежели классического марксизма»²².

Тем не менее, несмотря на свою историческую значимость, анархизм и синдикализм как международные явления «не получили должного признания в академических кругах»²³. Слишком часто их историю «хоронили под последующими поражениями и политическими ортодоксиями», если не вычёркивали полностью их конкуренты среди левых²⁴. Но эта история имеет первостепенное значение именно потому, что она важна для понимания траектории рабочих, левых и антиимпериалистических движений. Кроме того, как указывает Ариф Дирлик, крайне важно «вспомнить анархизм, который был подавлен марксизмом-ленинизмом», поскольку это поднимает вопрос о самом смысле социализма и о месте «демократических идеалов, которым анархизм… служил хранилищем»²⁵.

Глобальный взгляд на историю анархизма и синдикализма

Общая недооценка исторической важности анархизма и синдикализма связана с литературной тенденцией ориентироваться на Северную Атлантику. Стандартные обзоры истории движения почти не учитывают три четверти человечества, которые составляли колониальный и постколониальный мир. Классическое исследование Джорджа Вудкока игнорировало Азию и Африку и рассматривало только один пример зависимого общества в самой Европе – Украину. Латинской Америке уделялось всего три страницы, хотя автор отмечал, что «до начала 1920‑х большинство профсоюзов в Мексике, Бразилии, Перу, Чили и Аргентине были анархо-синдикалистскими» и анархизм имел там «значение, которое нельзя игнорировать»²⁶. Такой же дисбаланс заметен в работе Джеймса Джолла²⁷. Исследования Даниэля Герена и Родерика Кедварда не заходят дальше, вкратце рассматривая только Украину²⁸. Относительно недавнее исследование Питера Маршалла более подробно по сравнению с предыдущими, и всё же в нём колониальному и постколониальному миру отведено только две главы из 41, занимающие 33 страницы из 706²⁹.

Было бы неправильно описывать эту литературу как строго «евроцентрическую». Она обходит стороной колониальные регионы Восточной Европы, за исключением Украины, и не полностью охватывает Западную Европу, пропуская случаи наподобие Ирландии³⁰. Такой узкий и нерепрезентативный подбор материала приводит к ошибочной оценке истории анархизма и синдикализма. Выдвигается, например, тезис об испанской исключительности, то есть мнение, что анархизм в Испании «стал массовым движением… в таком масштабе, какого ему больше никогда и нигде не удавалось достичь»³¹. Предполагается, что Испания «была единственной страной в XX в., где анархо-коммунизм и анархо-синдикализм были широко приняты в качестве революционной теории и практики»³². Другой спорный вывод, который содержится или подразумевается в этой литературе, – что «анархизм редко приживался в “Третьем мире”, на колониальных территориях», за возможным исключением Кореи³³.

Подобные утверждения можно делать, только опуская историю анархизма и синдикализма на большей части планеты. «Правда в том, – замечает Джейсон Адамс, – что анархизм в первую очередь являлся движением наиболее эксплуатируемых регионов и народов мира»³⁴. Другими словами, история анархизма и синдикализма в основном разворачивалась на «Востоке» и «Юге», а не на «Севере» и «Западе»³⁵. Латинская Америка и Азия, в частности, дают множество примеров мощных и влиятельных анархических и синдикалистских движений, некоторые из которых по значимости соперничали с испанским. Аналогичным образом, Азия, Африка, Карибский бассейн и Восточная Европа (а также Ирландия) предоставляют достаточно материала о движениях, действующих в колониальной обстановке или постколониальном контексте.

В этом смысле показательна Аргентина, случай которой рассматривает Жоффруа де Лафоркад. На рубеже веков эта страна уже обладала энергичным и глубоко укоренённым движением. Стоит отметить, что аргентинский анархизм берёт начало ещё во времена Первого Интернационала и что великие дебаты Бакунина – Маркса здесь также вызывали интерес. Ранее развитие анархизма в Аргентине было обусловлено пролетарской иммиграцией, формированием транснациональных сетей активистов и распространением радикальной прессы. Как и в других частях Латинской Америки, эти процессы в совокупности породили движение, которое связало несколько континентов.

Анархизм и синдикализм в Аргентине быстро распространялись в разраставшихся рабочих кварталах и на предприятиях Буэнос-Айреса, бывшего столицей и главным портом страны. На рубеже веков Буэнос-Айрес (наряду с Патерсоном в США) являлся одним из двух крупнейших издательских центров анархизма в мире, и Аргентина стала единственной страной, где выходили две ежедневных анархических газеты³⁶. Аргентинское рабочее движение испытало влияние синдикализма. Основанная в 1901 г. Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА) приняла идеал «анархического коммунизма» на своём V конгрессе. ФОРА оставалась ведущей профсоюзной федерацией Аргентины и в 1910‑е.

Влияние анархистов в Аргентине, как показывает де Лафоркад, простиралось за пределы ФОРА и распространялось на католические профсоюзы и конкурирующий Всеобщий союз трудящихся (ВСТ). ВСТ преобразовался в синдикалистскую Аргентинскую региональную рабочую конфедерацию (КОРА), которая объединилась с ФОРА на её IX девятом конгрессе в 1915 г. Это привело к расколу между «анархическим» крылом, идентифицировавшим себя с позицией V конгресса 1905 г. (ФОРА‑V), и «синдикалистским» крылом, признавшим решения объединительного конгресса 1915 г. и занявшим более прагматичную позицию (ФОРА‑IX). Та и другая ФОРА продолжали расти в 1920‑е, насчитывая на пике около 250 тысяч членов, без какой-либо значительной конкуренции между центрами³⁷. Те, кто преуменьшает анархическое влияние в Аргентине, упускают из виду тот поразительный факт, что главный раскол в профсоюзном движении произошёл внутри общей широкой анархической традиции³⁸. В условиях Аргентины марксизм – представленный небольшой умеренной Социалистической партией – выглядел бледно по сравнению с либертарным движением³⁹.

Аргентина отнюдь не была исключительным примером анархического «массового движения» в Латинской Америке. На Кубе анархизм возник в 1870‑е и «занимал главенствующее положение в нарождающемся рабочем движении» с 1880‑х, как отмечает Кирк Шаффер в своём исследовании для настоящего издания. Фактически гегемония анархистов сохранялась почти полвека, охватывая Рабочий кружок (1885), Рабочий альянс (1887), синдикалистскую Конфедерацию трудящихся Кубы (КТК, 1895), Рабочую федерацию Гаваны (1921) и Национальную конфедерацию кубинских рабочих (НККР), последняя насчитывала 200 тысяч членов⁴⁰. Однако эта история, по словам Шаффера, долгое время оставалась неизвестной, так как в публикациях анархисты не упоминались или ошибочно причислялись к марксистам⁴¹. Случаи Аргентины и Кубы отражают общую для Латинской Америки картину: значительных марксистских движений просто не существовало до середины 1920‑х⁴², и рабочие движения обычно отождествляли себя с анархизмом и синдикализмом на всём протяжении подъёма и упадка как Первого Интернационала, так и Социалистического Рабочего (также называемого «Вторым») Интернационала (1889).

Глава Эдилени Толеду и Луиджи Бьонди о Бразилии также демонстрирует анархизм «рассеянного сочувствия», отмеченный среди рабочих в растущих городах, таких как Сан-Паулу. Доминирующим профсоюзным объединением была синдикалистская Бразильская рабочая конфедерация (КОБ, 1906). В одном только Рио-де-Жанейро КОБ к середине 1919 г. насчитывала от 100 до 125 тысяч членов, в то время как умеренные социалисты оставались маргинализованными и изолированными. Анархисты в Мексике, также изученные Шаффером, играли ведущую роль в профсоюзах со времён Всеобщего конгресса мексиканских рабочих, образованного в 1876 г. Главным рабочим центром в 1910‑е была синдикалистская федерация – «Дом рабочих мира» (КОМ), созданный в 1912 г. и насчитывавший 150 тысяч членов⁴³. В 1921 году КОМ был реорганизован во Всеобщую конфедерацию трудящихся (ВКТ), которая привлекла в свой состав мексиканскую секцию «Индустриальных рабочих мира» (ИРМ, или уоббли), достигнув пика с 80 тысячами членов в 1928–1929 гг.⁴⁴.

Анархизм и синдикализм также оказали преобладающее влияние на рабочие движения в менее развитых странах Латинской Америки. Глава Стивена Хирша о Перу показывает, что анархисты и синдикалисты были ведущей силой в рабочем движении первые три десятилетия XX века. Они организовали главные профсоюзы в столичном регионе Лима-Кальяо, такие как Региональная рабочая федерация Перу (ФОРП, 1912, 1919) и Рабочая федерация Лимы (ФОЛ, 1921), а также в провинциях. Организованное рабочее движения Перу поддерживало контакты с ФОРА и анархо-синдикалистскими профсоюзами Чили⁴⁵. Синдикализм также представлял значительную силу в Парагвае, Уругвае, Боливии и Эквадоре и был заметен в Коста-Рике, Венесуэле, Пуэрто-Рико и Панаме. В Пуэрто-Рико, например, как показывает Шаффер, анархисты были активным меньшинством в рядах Свободной федерации трудящихся (СФТ).

Африканские, азиатские и европейские примеры

Движение в Африке не приобрело такого же влияния, как в Латинской Америке, не в последнюю очередь из-за позднего начала индустриализации и пролетаризации. Тем не менее, как и в случае Латинской Америки, движение возникло в районах, наиболее подверженных глобальным процессам накопления капитала и имперской экспансии, – на юге Африки и вдоль северного средиземноморского побережья. Главы Энтони Гормана о Египте и Люсьена ван дер Валта о Южной Африке выделяют два малоизученных, но чрезвычайно важных движения, которые действовали на противоположных концах этого многообразного континента.

Движение в Египте возникло одним из первых: оно было представлено в Первом Интернационале ещё в 1876 г. Сначала оно в значительной степени опиралось на квалифицированных европейских рабочих, которые были наняты для осуществления масштабных модернизационных проектов государства – в первую очередь Суэцкого канала, – хотя оно стремилось преодолеть культурные и классовые барьеры. Горман показывает, что движение в конечном счёте вышло за пределы своего первоначального иммигрантского, преимущественно итальянского, ядра, включив в себя арабоязычных египтян, а также местных греков и евреев. Этот сдвиг был связан с возникновением синдикалистских профсоюзов и «лиг сопротивления» в расширяющемся промышленном секторе на рубеже веков.

Начало деятельности анархистов в Южной Африке датируется 1880‑ми, когда разработка крупных месторождений позволила начать промышленную революцию. Однако наибольшее влияние анархизм и синдикализм приобрели в начале следующего столетия, когда Великобритания завершила завоевание региона и создала Южно-Африканский Союз в 1910 г. К концу десятилетия в промышленности и сфере услуг возникло значительное число синдикалистских профсоюзов: большинство из них были созданы белыми радикалами, но их основной базой являлось цветное население. Наиболее известны были «Индустриальные рабочие Африки». Именно через такие структуры белые активисты-пионеры, такие как шотландский иммигрант Эндрю Данбар (1879–1964), вербовали африканцев, таких как Т. У. Тибеди (1888–1960), и индийцев, таких как Бернард Л. Э. Сигамони (1888–1963).

Общая численность южноафриканских синдикалистских профсоюзов, вероятно, не превышала 4 тысячи рабочих по всей стране в конце 1910‑х, в то время как 47 тысяч состояло в Южно-Африканской индустриальной федерации (САИФ, 1914) и 6 тысяч – в Капской федерации профсоюзов (КФП, 1913). Нужно, однако, отметить, что эти синдикалистские профсоюзы были в числе первых профсоюзов для цветных людей, которым по большей части было недоступно членство в двух крупнейших федерациях.

В обоих африканских случаях анархисты и синдикалисты не создавали собственные федерации, связывавшие профсоюзы, которые они организовали или возглавили. В роли меньшинства они входили в руководство более ортодоксальных профсоюзных центров, возникавших начиная с 1910‑х: Всеобщей конфедерации труда, сформированной в Египте в 1921 г., и вышеупомянутых КФП и САИФ.

В Западной и Центральной Азии анархистов можно было найти на (бывших) российских и османских территориях, среди арабов, турок и национальных меньшинств⁴⁶. В Южной Азии анархизм оказал влияние на бенгальских радикалов в начале 1900‑х, партию «Гадар» в 1910‑е и Индостанскую республиканскую социалистическую ассоциацию в 1920‑е⁴⁷. Но именно в Восточной Азии анархизм и синдикализм добились наибольших успехов.

В Восточной Азии, отмечает Дирлик, анархизм стал «доминирующей идеологией» на протяжении первых двух десятилетий XX века. За первыми профсоюзными инициативами на Филиппинах последовали более крепкие и опытные движения не только в имперской Японии, но и в Китае, Корее и Вьетнаме⁴⁸, а также на Тайване и в Британской Малайе (современная Малайзия). Глава Дирлика даёт частичный обзор восточноазиатского движения, где погружение в «бурно развивавшееся рабочее движение» часто было важным направлением. В Китае анархисты играли ведущую роль в профсоюзах крупных городов⁴⁹. Анархистами были основаны первые современные профсоюзы: только в районе Кантона (Гуанчжоу) к 1921 г. насчитывалось около сорока профсоюзов под руководством анархистов, и в середине 1920‑х «анархическое господство» наблюдалось в профсоюзных организациях провинций Гуандун и Хунань⁵⁰.

Хотя восточноазиатское движение развилось довольно поздно по европейским меркам, его расцвет – с конца 1910‑х по начало 1930‑х – совпал по времени с другими движениями в колониальном и постколониальном мире. Глава Донъён Хвана о Корее показывает, что движение возникло здесь с опозданием в 1920‑е, а его ключевой период охватывал 1920‑е–1930‑е. Несмотря на согласованные усилия по созданию анархических организаций в Корее, японская колониальная полиция всякий раз срывала эти попытки, реагируя «быстрым и жестоким подавлением». Корейские анархисты добились большего успеха в приграничных районах и в Китае и Японии. Синдикализм приобрёл определённое влияние, хотя репрессии в Корее привели к тому, что наиболее успешные инициативы корейских синдикалистов были реализованы среди корейских рабочих в Японии.

Как показывают вышеприведённые рассуждения о колониальном и постколониальном мире, «великий век анархистов», безусловно, не подошёл к концу в 1914 г.⁵¹. Исследования, проведённые авторами этой книги, указывают на иную хронологию.

Подобно знаменитой Национальной конфедерации труда в Испании (НКТ, 1910), ФОРА, ФОРП, НККР и КОМ (и его преемник – мексиканская ВКТ), наряду с китайскими, корейскими, египетскими и южноафриканскими синдикалистскими организациями, уверенно росли в течение 1910‑х–1920‑х, а часто и в дальнейшем⁵². Эта траектория прослеживается и в истории Ирландского союза транспортников и разнорабочих (ИСТР), связанного с Ирландским конгрессом тред-юнионов, о котором говорится в главе Эммета О’Коннора об Ирландии. Анархизм появился в Ирландии ещё в 1885 г.⁵³. Тридцать лет спустя находившийся под глубоким влиянием синдикализма ИСТР нарастил свою численность с 20 тысяч в 1913 г. до 120 тысяч в 1920 г.

Провинциализация испанского анархизма

Принимая более широкий, глобальный масштаб сравнения и избегая традиционного фокуса на Западе, настоящее издание ставит под сомнение тезис об испанской исключительности. Анархическое и синдикалистское влияние среди рабочих и профсоюзных движений в Аргентине, Бразилии и на Кубе, предположительно, было столь же значительным, как и в Испании, если не больше. НКТ в зените представлял примерно половину профсоюзного движения Испании, тогда как ФОРА, КТК, НККР, КОБ и ФОРП составляли решающее и подавляющее большинство организованной рабочей силы в своих странах⁵⁴.

С точки зрения колониального и постколониального мира, испанское движение было лишь одним, хотя и важным звеном в цепи массовых анархических и синдикалистских движений. Барселона, «огненная роза» испанского анархизма, точно так же была лишь одним из многих «важных красно-чёрных городов»⁵⁵. Анархизм и синдикализм повсюду находили плодородную почву, чтобы их «огненные розы» расцветали мощными движениями по всему земному шару, включая Буэнос-Айрес, Гавану, Гуляйполе, Кантон, Лиму, Лиссабон, Мехико, Монтевидео, Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Сантьяго и Чанша; а движения-бутоны появлялись в таких местах, как Александрия, Бейрут, Дублин, Йоханнесбург и Кейптаун.

Классовый характер анархизма и синдикализма

Долгое время преобладал стереотип об анархизме как движении мелкой буржуазии – ремесленников и крестьян, которые перед угрозой модернизирующих сил промышленности и механизации цеплялись за доиндустриальное прошлое⁵⁶. Такая интерпретация была предложена марксистскими активистами и учёными. Неудивительно, что обычно они изображают анархистов как «реакционный» мелкобуржуазный тип или иногда как политически неразвитых «люмпен-пролетарских» социалистов⁵⁷. Даже синдикалисты часто характеризуются как «рабочие мелкой промышленности и кустарных промыслов», изолированные от «средней и крупной промышленности»⁵⁸. Подобные утверждения естественным образом приводят к заключению, что анархизм и синдикализм представляют собой антимодернистские движения. Для некоторых это подкрепляет телеологическое положение, что только марксисты «всегда являются представителями интересов» «пролетариата» и «только пролетариат представляет собой действительно революционный класс»⁵⁹.

Под пристальным эмпирическим анализом становится трудно защищать тезис о мелкобуржуазном классовом составе анархизма и синдикализма. Крупнейшими организациями в широкой анархической традиции были синдикалистские профсоюзы. Исследования, в основном основанные на западном опыте, показали, что большинство членов синдикалистских профсоюзов являлись несомненными пролетариями. К ним относились не только временные и сезонные рабочие, трудившиеся на стройках, в доках, на газовых заводах и фермах; ядро синдикалистских профсоюзов составляли также рабочие лёгкой и тяжёлой промышленности, горняки и железнодорожники⁶⁰.

Работы, входящие в настоящее издание, выявляют в целом пролетарскую социальную базу анархизма и синдикализма. Глава О’Коннора показывает, что ирландский синдикализм находил особенный отклик среди строителей, металлургов, шахтёров и транспортников, а во время его расцвета в 1920‑е половину его членов составляли сельскохозяйственные рабочие⁶¹. В Перу, как указывает Хирш, анархизм и синдикализм пользовались поддержкой в основном у полуквалифицированных рабочих фабрик, портов и железных дорог⁶². Мексиканский синдикализм также имел сильную поддержку со стороны квалифицированных рабочих на небольших заводах, а также массовую базу среди фабричных рабочих, особенно текстильщиков, и шахтёров⁶³. В случае Бразилии исследование Толеду и Бьонди показывает поддержку анархизма и синдикализма со стороны как фабрично-заводских, так и кустарных рабочих в Сан-Паулу⁶⁴. Относительно Аргентины де Лафоркад отмечает, что анархические и синдикалистские профсоюзы пустили глубокие корни в городском рабочем классе и в растущих «портах в такой степени, которая никогда не достигалась ни в одном другом секторе экономики».

Исследования, посвящённые Африке, также подтверждают это. В Египте, как показывает Горман, большинство анархистов первоначально были квалифицированными работниками физического труда, но к концу XIX в. движение сместилось в сторону «нового рабочего класса, особенно сигаретчиков, печатников и работников новых коммунальных служб, таких как трамвай». В Южной Африке, отмечает ван дер Валт, среди ведущих активистов были кузнецы, плотники и учителя, но основную массу членов синдикалистских профсоюзов составляли полуквалифицированные и неквалифицированные работники в производстве и сфере услуг, такие как докеры, трамвайщики, швейники, пищевики и табачники.

Одним словом, это издание свидетельствует о том, что анархизм и синдикализм по своему социальному составу относились к промышленному и сервисному секторам. В колониальном и постколониальном мире именно эти сектора, наиболее тесно связанные с капиталистической глобализацией и государственной модернизацией, предоставили бо́льшую часть анархических и синдикалистских активистов. В большинстве случаев также заметны сознательные попытки обеспечить поддержку среди сельских наёмных работников, это было особенно верно для Аргентины, Ирландии, Кубы и Перу и Пуэрто-Рико.

Важно также отметить, что иногда вербовка и мобилизация сторонников проводилась и в крестьянской среде. В Китае анархисты были первыми левыми радикалами, которые всерьёз рассматривали крестьянство как революционную силу и положили начало «распространению революционного движения на сельские районы». Дирлик указывает, что китайские анархисты разделяли кропоткинское видение мира, где промышленность и сельское хозяйство, город и село были бы гармонично интегрированы.

Попытки организовать мексиканское крестьянство предпринимались анархистами и синдикалистами с конца 1860‑х⁶⁵. Впоследствии, как показывает Шаффер, анархическая Мексиканская либеральная партия (МЛП) Флореса Магона поднимала вооружённые восстания в Нижней Калифорнии (Мексика, 1911) и Техасе (США, 1915), которые получили значительную поддержку со стороны крестьян. Налаживать связи между городскими рабочими и сельскими тружениками всегда было нелегко. В годы Мексиканской революции глубокие разногласия разделяли крестьян-сапатистов и поддерживавших КОМ рабочих городской промышленности. В Перу этнические и региональные трения между крестьянами-индейцами в сельской местности и рабочими-метисами в городских районах осложняли попытки анархистов создать между ними прочные связи солидарности.

Но случаи успешной организации и мобилизации крестьян анархистами наглядно продемонстрировали революционный потенциал крестьянства. Колониальная Европа даёт нам наиболее яркий пример в виде Махновщины – анархического движения, возникшего на Украине в 1917 г., которому посвящено исследование Александра Шубина. Анархические группы пользовались на Украине влиянием с 1880‑х, особенное значение имели взгляды Бакунина⁶⁶.

Движение возродилось в начале XX века. Нестор Махно (1889–1934), по имени которого оно получило название, происходил из бедной крестьянской семьи и в 1908 г. был заключён в тюрьму за анархическую деятельность. Он с детства работал по найму и играл важную роль в профсоюзах Гуляйполя, небольшого промышленного городка, после своего освобождения в 1917 г.⁶⁷.

Однако именно из крестьян Украины – богатейшего сельскохозяйственного региона Российской империи, производившего около 20% пшеницы в мире к 1914 г., – движение формировало свои батальоны⁶⁸. Анархисты в 1917 г. организовали крестьян, чтобы экспроприировать землю, а на следующий год создали по преимуществу крестьянское ополчение – Революционную повстанческую армию Украины. Махновцы установили контроль над многими районами Левобережной Украины, где они перераспределяли землю и вводили кооперативы и систему советов.

Упор на крестьянскую организацию и самооборону можно увидеть и в случае Кореи. Хотя корейские анархисты вели работу в Сеуле, Шанхае и Токио, как указывает Хван, они объединились с китайскими и японскими анархистами в Движении сельских обществ самообороны в провинции Фуцзянь 1920‑х. В результате этого была создана крестьянская милиция, отбивавшая нападения бандитов и коммунистов. В провинции Гирин (Цзилинь), как писал ветеран анархического движения Ха Гирак (1912–1997), генерал-анархист Ким Чваджин (из Корейской армии независимости, контролировавшей этот район) выступал покровителем «Корейской народной ассоциации в Маньчжурии». Этот анархически настроенный орган руководил школами, общественными службами, силами обороны и кооперативами с 1929 по 1932 г. на территории, население которой оценивалось в два миллиона человек⁶⁹. Ха называл Кима «корейским Махно» и сравнивал эту «Гиринскую революцию» с украинской Махновщиной 1918–1921 гг.

Анархизм, синдикализм и транснациональные сети

Отличительной чертой анархизма и синдикализма было ключевое значение транснациональных сетей в формировании движения. Через эти сети, состоявшие из формальных и неформальных структур, распространялись доктрины, финансы, информация, символические практики и акции солидарности. Анархические сети, как показало важное недавнее исследование, часто складывались в местах проживания диаспор и укреплялись благодаря прессе движения и путешествиям главных активистов⁷⁰. Можно добавить, что их также связывали совместные кампании, такие как международные протесты против казни анархического педагога Франсеска Феррера-и-Гуардии (1859–1909), и общие ритуалы, такие как первомайские мероприятия (которые начали проводиться в память об американских анархистах, казнённых в 1887 г. после участия в борьбе за 8‑часовой рабочий день).

Соответственно, наше издание стремится уравновесить подход, основанный на изучении национальных движений, тщательным вниманием к роли транснациональных процессов в развитии анархизма и синдикализма. Исследование Шаффера показывает, что такое внимание к транснациональному измерению оправданно. Он выделяет две сети анархистов и синдикалистов, охватывавшие Карибский регион, Мексику и юг США. Первая сеть связывала Кубу, Панаму, Пуэрто-Рико и США. Её главным пунктом была Гавана, откуда распространялась еженедельная анархическая газета «Земля!» (¡Tierra!), служившая важным инструментом в координации карибского анархического движения. Вторая сеть, пересекавшаяся с первой, связывала Мексику и юго-запад США. Здесь центральное место занимали газета МЛП «Возрождение» (Regeneración) и заграничная организация ИРМ. Политическая и экономическая эмиграция также способствовала укреплению связей, поскольку радикалы и рабочие перемещались по всему региону в поисках заработка и временного убежища.

Распространение анархизма в Восточной Азии также облегчалось транснациональными и транслокальными связями. Дирлик подчёркивает важность этих связей для революционеров по всей Азии (а также за её пределами), причём сети не только распространяли идеи, но и видоизменяли их на местах. Имперский Париж был важен для восточноазиатского анархизма, но имперский Токио, несомненно, был главным «местом радикального образования и активности, что сильно напоминает роль, которую играл Лондон для радикалов в Европе». Токио привлекал студентов и радикалов со всей Азии, прививая им национализм, анархизм и позднее марксизм. Дирлик в своей главе подчёркивает, что анархизм, с которым китайские радикалы познакомились в начале XX в., «уже был продуктом глобальной циркуляции, разошедшимся из Европы по разным частям Азии, Африки и Латинской Америки». Он адаптировался к местным условиям и требованиям (что отмечают также Толеду и Бьонди для Бразилии и Шаффер для Кубы), но если «отечественный опыт определял перевод анархизма на местную речь, сам акт перевода одновременно преобразовывал эту речь».

Как указывалось ранее, анархизм и синдикализм возникли в контурах и центрах империализма, промышленного капитализма и государственного строительства, включая вызванные ими трудовую мобилизацию и коммуникационную революцию. Например, открытие Суэцкого (1869) и Панамского (1914) каналов стало частью истории анархизма: рабочая сила, завербованная на первый, положила начало египетскому анархизму, как полагает Горман, а рабочая сила, завербованная на второй, распространила движение на Панамский перешеек, как отмечает Шаффер. В Египте это способствовало развитию сети, объединившей Египет, Грецию, Ливан, Палестину, Тунис и Турцию, а также крупные центры в Европе и Америке, «на основе личных рекомендаций и общности взглядов».

Аналогичным образом, как утверждает ван дер Валт, анархизм и синдикализм пришли в Южную Африку на волне промышленной революции, которая финансировалась европейскими капиталистами и была ускорена британской имперской экспансией. Иммигранты британского происхождения – рабочие и солдаты – сыграли ключевую роль в развитии движения. Первые организованные мероприятия прошли в 1881 г. в Порт-Элизабет. Связи между Южной Африкой и Великобританией, особенно Шотландией, – через радикальную прессу, миграцию и поездки – объединили активистов в имперской Европе и колониальной Африке, причём шотландские радикалы с заводов Клайдсайда сыграли решающую роль в распространении движения ИРМ, включая фракцию, возглавляемую Даниэлем Де Леоном (1852–1914). Таким образом, ИРМ, возникшие в Чикаго под влиянием Парижа, через Детройт пришли в Глазго и оттуда в Кейптаун, Дурбан, Кимберли, Преторию и Йоханнесбург.

Языковые и этнические диаспоры играли очевидно важную роль в таких транснациональных сетях. Это прослеживается и среди китайских анархистов, активно действовавших на Кубе, во Франции, США, Японии и Британской Малайе⁷¹. Язык и общая пресса – в особенности газеты вроде «Равенства» (Pingdeng) – позволили создать международную сеть китайских анархистов и вести совместную классовую борьбу⁷². Именно китайскими анархистами были основаны первые малазийские профсоюзы⁷³. Итальянцы играли аналогичную роль, и значительная часть истории итальянского анархизма протекала за пределами Италии. Бьонди и Толеду указывают, что в Бразилии было больше анархических периодических изданий на итальянском языке, чем на португальском.

Это может показаться признаком национальной разобщённости, однако не стоит смешивать форму послания с его содержанием. Итальянские анархисты, безусловно, были связаны общим происхождением, языком и культурой, но их позиция определялась принадлежностью к антинационалистическому и «космополитическому глобальному движению, выступавшему против всяких границ»⁷⁴. В Западном полушарии сети анархистов, как полагает Шаффер, сложились благодаря «естественным языковым связям» между представителями испаноязычных национальностей в целом ряде стран и сообществ.

Работа Хвана наводит на ту же мысль, показывая, что корейский анархизм нельзя сводить к анархизму в границах собственно Кореи. Это было региональное движение, активное по всей Восточной Азии, связанное общей прессой и действовавшее в космополитическом контексте⁷⁵. Корейский анархизм, зародившийся в Китае и Японии, всегда находился в космополитической среде, которая характеризовалась транснациональными связями и действиями. К 1920‑м относится множество примеров сотрудничества между китайскими, японскими и корейскими анархистами. Среди них можно отметить взаимодействие радикалов в институте Лида в Шанхае, крестьянские организации в провинции Фуцзянь и Федерацию анархистов Востока, которая была основана в 1927 г. в Нанкине китайскими, индийскими, японскими, корейскими, тайваньскими и вьетнамскими делегатами.

Понятие «неформальный интернационализм» позволяет объяснить одновременное возникновение анархизма в Европе, Латинской Америке и Северной Африке с конца 1860‑х – начала 1870‑х, о чём мы уже упоминали⁷⁶. Первый Интернационал стал своего рода утробой, где появился зародыш анархического движения, но официальные конгрессы Интернационала, его пресса и его дебаты были частью глобального организма – динамично развивавшейся сети рабочих и крестьянских движений. Анархизм имел собственные организации в Аргентине, на Кубе, в Египте и Мексике с 1870‑х, а позднее в Ирландии, Южной Африке и на Украине с 1880‑х. Первые профсоюзные объединения, руководимые анархистами, наряду с Испанией (Испанская региональная рабочая федерация, 1870) и США (Центральный рабочий союз, 1884) появились также в Мексике (Всеобщий конгресс мексиканских рабочих, 1876) и на Кубе (Рабочий кружок, 1887). Они были непосредственными предшественниками более известных синдикалистских профсоюзов, которые возникали по всему миру начиная с 1890‑х⁷⁷.

Иначе говоря, анархизм не был западноевропейской доктриной, которая, полностью сформированная, распространялась вовне, на пассивную «периферию»⁷⁸. Напротив, это движение создавалось синхронно и транснационально, усилиями связанных между собой активистов на трёх континентах – выработанная ими модель взаимосвязи, обмена и совместного участия, основанная на «неформальном интернационализме», продолжала действовать до 1940‑х и позднее.

Но эти связи были не только неформальными. Кроме Первого Интернационала и Восточной анархической лиги можно назвать такие международные организации, как Антиавторитарный Интернационал (или «Чёрный Интернационал», 1881), крупнейшими секциями которого являлись Центральный рабочий союз в США и Всеобщий конгресс мексиканских рабочих, и синдикалистскую Международную ассоциацию трудящихся (МАТ, 1922), которая имела мощное латиноамериканское крыло – Американскую континентальную ассоциацию трудящихся (АКАТ, 1929).

Поэтому было бы ошибкой разделять «северные» и «южные» анархические и синдикалистские движения. Сети, упомянутые в этом разделе, охватывали колониальные, постколониальные и имперские страны, связывая, например, радикалов в Мексике и США, на Кубе и в Испании, в Южной Африке и Великобритании, в Корее и Японии. Одним словом, это движение было не только интернационалистским в принципе и воображении, но и глобальным по своему происхождению, организации, распространению и стремлениям. В то же время оно не отрицало существование национальностей, а скорее, стремилось примирить их с интернационализмом.

Раса, нация и империализм

Вопрос о том, как анархизм и синдикализм подходили к вопросам национальности, расы и имперской власти, получил на удивление мало внимания в литературе. Однако подъём этих движений пришёлся именно на период, отмеченный первой современной глобализацией и империалистической политикой. Отношение анархизма и синдикализма к различиям внутри международного рабочего класса и крестьянства и влиянию империализма на различные регионы мира в данном контексте остаётся поразительно малоизученным в существующей литературе.

Стандартные работы об анархизме и синдикализме мало говорят о том, как они противостояли империализму и национализму и как влияло на их историю неизбежное присутствие имперской власти. Работы Джолла, Вудкока и Маршалла, например, старательно избегают анализа того, как анархисты и синдикалисты преодолевали расовые и национальные различия в трудящихся классах.

Вопрос о том, как анархизм и синдикализм были вовлечены в антиимпериалистическую борьбу, также слишком сжато раскрыт в этих текстах. Традиционные подходы, фокусируясь на испанском анархизме, упускают из виду не только региональные и этнические различия внутри НКТ, но и испанскую империю в целом. В исследованиях Махновщины едва упоминается, что это движение действовало на территории, которая долгое время была подчинена Польше и России (и эпизодически Германии), развивалось в контексте массовой освободительной борьбы, охватившей всю Центральную и Восточную Европу, и соперничало (а иногда и сотрудничало) с украинскими националистами⁷⁹. Даниэль Герен, по крайней мере, обращается к вопросу о том, когда и почему титан анархизма Бакунин поддерживал борьбу за независимость, но не переносит это в обсуждение Махновщины⁸⁰. Проведённый Маршаллом анализ азиатских и латиноамериканских движений корректно описывает их антиимпериализм, но не объясняет, что́ за ним следовало⁸¹.

Поэтому вполне понятно довольно распространённое представление, что исторический анархизм и синдикализм явно уклонялись от антиимпериалистической борьбы, и такая точка зрения встречается даже у некоторых современных анархистов. По мнению некоторых, это предполагаемое уклонение свидетельствует о похвальном этическом универсализме анархизма и о неприятии им произвольных социальных различий⁸². Для других, напротив, это якобы доказывает прискорбный евроцентризм, который привёл к тому, что анархизм «почти не имел отношения к антиколониальной борьбе, определившей революционную политику в этом веке»⁸³.

Однако оба эти направления в академической и полемической литературе глубоко ошибочны: они игнорируют глубину и широту анархического и синдикалистского антиимпериализма. Существует небольшой, но ценный массив исследований, который более внимательно рассматривает отношения между анархизмом и синдикализмом, с одной стороны, и национальным вопросом – с другой, хотя он схематичен и часто евроцентричен⁸⁴.

Говоря в целом, такие исследования подчёркивают, что Бакунин и Кропоткин придерживались принципа «уважения к человечеству», основанного на «признании человеческих прав и человеческого достоинства у каждого индивида, независимо от расы» или «цвета»⁸⁵. Для Бакунина анархизма подразумевал «многонациональную, многорасовую» и «всемирную» организацию трудящихся людей во имя классовой либертарной революции⁸⁶. Недавнее исследование анархизма в Западной Европе также обнаружило, что он «с самого своего возникновения» отвергал ксенофобию в пользу интернационального единства, антимилитаризма и антиколониализма⁸⁷. Что касается «синдикалистских движений», то, по наблюдению Марселя ван дер Линдена, они, «вероятно, относились к той части международного рабочего движения, которая была наименее восприимчива к расизму»⁸⁸.

Немногие примеры, где анализируется отношение анархизма и синдикализма к расовым и национальным различиям в колониальном и постколониальном мире, также дают ценную информацию⁸⁹. Они в целом указывают на активное противодействие предрассудкам и угнетению. Например, на Кубе в конце XIX в. анархический Рабочий кружок был «первой ассоциацией рабочего класса… которая была открыто антирасистской и антинационалистической», и, организовавшись по межрасовому принципу, он «воспитывал классовое сознание и способствовал преодолению расового и этнического расслоения»⁹⁰. Его преемник, Рабочий альянс, «разрушал расовые барьеры, как ни один профсоюз на Кубе прежде», и боролся против расовой дискриминации со стороны работодателей и государства⁹¹. В Бразилии рабочие активисты, «вдохновлённые эгалитарными доктринами социализма, анархизма и анархо-синдикализма», старались создать межрасовое рабочее движение, объединявшее местных уроженцев и эмигрантов, чёрных и белых, с явным обращением к афробразильцам⁹².

Действуя похожим образом, анархисты и синдикалисты в Перу открыто оспаривали утверждения о природном неравенстве рас, выступали за освобождение коренных народов и занимали заметное место среди индейцев – крестьян и шахтёров⁹³. Однако философское влияние позитивизма также отразилось на отношении движения к коренным перуанцам, поскольку их вестернизация, как правило, считалась прогрессивной⁹⁴. В Мексике движение боролось с «неравенством в оплате труда между мексиканцами и североамериканцами» и «дискриминационными практиками иностранных управляющих»⁹⁵. МЛП также занимала антирасистскую позицию. Она провозгласила, что расовые и национальные предрассудки «насаждаются капиталистами и тиранами», чтобы сделать «невозможным союз всех наций, которые по отдельности борются за освобождение от капитала»⁹⁶.

В дополнение к вышеупомянутой литературе, статьи в настоящем издании проливают свет на отношение движения к национальному вопросу, показывая, что радикальный и подрывной антирасизм и интернационализм являлись отличительными признаками движения. Де Лафоркад демонстрирует, что в Аргентине существовала «яростная, вызванная анархистами оппозиция по отношению к нативистским и этнически исключительным представлениям об идентичности рабочего класса». Глава Шаффера выделяет инициативы анархистов по преодолению межрасовых и межнациональных разногласий в рабочем классе Кубы, Мексики и Панамы – с разной степенью успеха. Работа Толеду и Бьонди о Бразилии показывает, что эксклюзивные межклассовые этнические ассоциации существовали бок о бок с интегрированными анархическими и синдикалистскими классовыми организациями. Рабочие-иммигранты – в основном итальянцы и испанцы – делились по своим родным странам и даже провинциям, а также по языку, что создавало дополнительные проблемы для их отношений с бразильскими (португалоязычными) рабочими. Глава Гирша свидетельствует об усилиях перуанского движения по организации и защите прав коренных крестьян и по созданию рабочего альянса, стоящего выше этнических и региональных различий.

На Украине Махновщина, преимущественно украинская по этническому составу, отмежевалась от националистов в своей воинственной оппозиции смертоносному антисемитизму, который захлестнул распавшуюся Российскую империю. Как отмечает Шубин, это движение не только вооружало еврейские общины и создало целый еврейский батальон в Революционной повстанческой армии, но и казнило собственных бойцов, которые оказывались причастными к погромам; непримиримое отношение часто было и к тем, кто нападал на немецких колонистов. В Ирландии синдикалисты столкнулись с проблемой организации в промышленном Ольстере, где, по словам О’Коннора, католическое меньшинство образовывало низшую касту. ИСТР стремился преодолеть этот сектантский раскол с помощью классовой солидарности и с определённым успехом противостоял протестантскому юнионизму, одновременно поддерживая ирландский республиканизм. Тем не менее в итоге он был вынужден принять раздел страны, предусмотренный Англо-ирландским мирным договором 1921 г.

В Египте, как показывает Горман, синдикалистские профсоюзы анархистов сплачивали рабочих в инклюзивных «интернациональных» объединениях, несмотря на разногласия, раздуваемые как работодателями, так и секциями египетского националистического движения, которые выступали под нативистскими и этноцентрическими лозунгами. Движение сохраняло приверженность «интернационалистской миссии и составу участников» и предпринимало большие усилия по адаптации к «этническому, религиозному и языковому плюрализму», «имея в виду разнообразие египетского общества в целом».

Южноафриканский контекст заключал в себе множество острых проблем, которые препятствовали объединению трудящихся классов через расовые и этнические границы. Большинство рабочего класса составляли африканские рабочие из числа покорённых народов, в основном несвободные труженики, на которых распространялись внутренняя паспортизация, сегрегация и договорная кабала. Свободные цветные и индийские рабочие также подвергались дискриминационной практике в соответствии с расистским идеалом белого превосходства, который стал основой государственного строя после 1910 г. Белый рабочий класс, упрямый и недоверчивый – во многом из-за ого, что крупные компании легко могли заменить белых несвободным чёрным пролетариатом, – объединялся на сегрегационистских принципах в таких организациях, как САИФ.

Тем не менее анархисты и синдикалисты в Южной Африке, как показывает ван дер Уолт, последовательно выступали за межрасовую солидарность, «упразднение всех форм договорного рабства, гетто и паспортной системы для коренного населения и уравнение местных рабочих с белыми в политических и трудовых правах». Единый большой союз в стиле ИРМ приобрёл популярность как средство устранения подобных «тиранских законов», объединяющее рабочий класс в борьбе за социальную революцию. Синдикалистские профсоюзы, созданные среди африканцев, цветных и индийцев, рассматривались как шаги к этой великой цели.

Интернационализм, антиколониализм и национальное освобождение

Иронично, что англоязычная литература по анархизму и синдикализму не предлагает ничего сопоставимого с основательной академической проработкой марксистских подходов к антиимпериалистической борьбе. Даже националистические нарративы признают, что анархисты и синдикалисты играли заметную роль в освободительной борьбе XIX–XX вв. Останки Флореса Магона покоятся рядом с генералами и президентами в Ротонде прославленных людей Национального пантеона в парке Чапультепек, Мехико, как «часть националистического мифа “институционализированной Мексиканской революции”»⁹⁷. В Республике Корея анархисты Ю Рим (1894–1961), Пак Ёль (1902–1972) и Ю Хамён (1891–1985) почитаются как «борцы за независимость», а на малой родине Ким Чваджина создан музей-заповедник⁹⁸. Син Чхэхо (1880–1936), самый известный корейский анархист, упоминается в школьных учебниках. В честь 110‑летия со дня рождения Нестора Махно в Гуляйполе было проведено официальное празднование, на котором подчёркивалась его роль в борьбе за независимость⁹⁹. В Дублине, Ирландия, имя синдикалиста-делеониста Джеймса Коннолли (1868–1916), казнённого после неудачного Пасхального восстания, носят железнодорожные вокзалы и больница; как и Киму, ему поставили памятник, но в этот раз на профсоюзные средства¹⁰⁰. Национальный союз горнорабочих в ЮАР (связанный с правящим националистическим АНК) рассматривает вопрос об установке «рабочего монумента» в память о «рабочем герое» Тибеди¹⁰¹.

Поэтому работы, вошедшие в наше издание, имеют первостепенное значение как начало серьёзного изучения реакции анархистов и синдикалистов на империализм. К концу XIX века экономическое и политическое проникновение империализма стало вызывать различные политические и культурные реакции по всему колониальному и постколониальному миру. Сотрудничество с империей и приспособление к её условиям всегда оставались важными тенденциями. Тем не менее освободительная борьба охватила испанскую империю в 1890‑е, а затем колониальную Европу в 1910‑е. Конец 1910‑х был отмечен протестами в африканских и азиатских колониях, Арабским восстанием против османов и усилением требований экономической независимости в Латинской Америке и Южной Африке. К концу 1920‑х массовые движения за независимость приобрели большое значение в Африке и Азии. С 1940‑х остатки формального имперского правления стали рушиться по всему миру (по крайней мере, за пределами быстро растущей советской сферы влияния).

Важно подчеркнуть, что национализм был одним, но только одним течением в этой национально-освободительной борьбе; эти понятия слишком часто смешиваются. Национализм – это особое учение, где мир рассматривается как состоящий из отдельных наций, каждой из которых требуется собственное национальное государство для выражения своей обобщённой воли. Для достижения этой цели националистическое движение стремится объединить все части нации, независимо от их классовой принадлежности. Этот взгляд радикально отличается от взгляда анархистов и синдикалистов, которые выступают за классовый интернационализм и антиэтатизм и в целом также (как мы покажем ниже) имеют собственные представления о деколонизации и самоопределении.

Многим обязанные европейской революционной мысли, колониальные националистические движения были реакцией на европейский (и иной) империализм¹⁰², а их родоначальниками обычно выступали недовольные местные элиты. На практике колониальные националисты колебались между приспособлением к империи и требованиями широкой автономии, даже государственности. Лишь примерно с 1919 г. последнее требование начало брать верх в колониальном национализме¹⁰³. Но даже после этого националистам часто приходилось бороться за руководство национальными освободительными движениями, потому что религиозные и классовые тенденции также являлись важными силами.

Три основных подхода анархистов и синдикалистов к борьбе за независимость

Представление о том, что анархизм и синдикализм игнорировали антиимпериалистическую борьбу, несостоятельно. Анархизм и синдикализм были доктринально противоположны империализму и, следовательно, всегда в принципе поддерживали национальное освобождение в том или ином виде. Эта поддержка объяснялась тем, что анархисты выступали против иерархии и были убеждены в необходимости добровольного сотрудничества и самоуправления. «Право свободного присоединения, и равно свободного отделения, – писал Бакунин, – есть первое и самое важное из всех политических прав»¹⁰⁴. Вместо государственного централизма и национализма он предлагал «будущую социальную организацию», которая «должна быть реализована по направлению снизу вверх, посредством свободной ассоциации или федерации рабочих, начиная с союзов, коммун, областей, наций и кончая великой международной федерацией»¹⁰⁵. Одним словом, национальное самоопределение должно быть основано на индивидуальной свободе в кооперативном, бесклассовом и безгосударственном обществе.

Однако сложность заключалась в том, что многие национально-освободительные движения в колониальном и постколониальном мире находились под влиянием национализма или, по крайней мере, националистической мечты о независимой государственности. Отсюда возникал вопрос: как анархисты и синдикалисты должны относиться к национализму и борьбе за независимость, если их целью не является социальная революция ради «великой международной федерации» и новой «социальной организации»?

Среди анархистов и синдикалистов можно увидеть три основных подхода¹⁰⁶. Первый возможный ответ был в том, что борьба за независимость бессмысленна, поскольку её следует рассматривать как простую замену иностранных угнетателей местными. На Кубе, например, существовали серьёзные разногласия между первыми анархическими профсоюзами, выступавшими за классовую борьбу, и сепаратистским движением, выступавшим за национальное единство, о чём упоминается в главе Шаффера¹⁰⁷. Ведущие анархисты, такие как Энрике Пуч де Сан-Марти́н (1843–1889), полагали, что любые перемены, не сопровождающиеся полномасштабной социальной революцией (которая принесёт и национальную свободу), лишены значения, поэтому они стремились дистанцировать профсоюзы от сепаратистов¹⁰⁸. Сторонники этой позиции фактически утверждали, что национально-освободительная борьба в своей основе является националистической и, следовательно, неизбежно приведёт к узконационалистическим результатам: новое государство и сохранение классового строя. Такие анархисты и синдикалисты оставались вне национально-освободительных движений; несмотря на их принципиальную оппозицию империализму и колониализму, они часто обходили эти проблемы стороной, используя классовую борьбу как предлог.

Второй подход был прямо противоположным: он активно и некритически вбирал в себя национализм. Его сторонники, как и Пуч де Сан-Мартин, были склонны сближать национализм и национальное освобождение, но считали эту связь позитивной и необходимой. В своей новаторской работе о корейском анархизме Джон Крамп обратил внимание на тенденцию, которая настолько глубоко была проникнута национализмом, что «пренебрегала основными принципами анархизма»¹⁰⁹. Ю Хамён и Ю Рим работали в Корейском временном правительстве в изгнании, и вместе с Ха Гираком они создали Независимую рабоче-крестьянскую партию (НРКП), чтобы участвовать в первых выборах после обретения независимости. Ю Рим заявлял: «Мы, корейские анархисты, – не буквальные антиправительственники… [мы] желаем создать независимое и демократическое объединённое правительство»¹¹⁰. Точно так же китайские анархисты Ли Шицзэн (1881–1973) и У Чжихуэй (1865–1953) были тесно связаны с теми, кого Дирлик обозначает как антикоммунистов и «одержимых национализмом гоминьдановских правых». На практике они рассматривали националистическую программу как необходимый шаг на пути к анархо-коммунизму¹¹¹. Другими словами, сторонники этого подхода видели в создании независимых национальных государств разрыв с империализмом и фактическую предпосылку будущего анархического общества. По этой причине они были готовы оставить в стороне свои разногласия с националистами, приуменьшив значение антиэтатизма и классовой борьбы, по крайней мере до момента достижения независимости.

Третья позиция анархистов и синдикалистов относительно борьбы за независимость была самой сложной и по праву самой важной с исторической точки зрения: проект критического взаимодействия и радикализации. Национально-освободительная борьба рассматривалась как важная часть либертарной программы и классовой борьбы. На некотором этапе борьба за независимость могла быть присвоена буржуазией и другими силами элиты, но это не было неизбежным. Националистические и элитарные силы могли быть вытеснены, если вмешательство анархистов и синдикалистов подталкивало национально-освободительную борьбу напрямую к интернационалистской и антиэтатистской социальной революции. Успех должен был объединить классовую и национальную борьбу, вместо того чтобы несколько искусственно их разделять.

С 1892 года, как указывает Шаффер, кубинские анархисты в значительной степени посвятили себя борьбе за отделение от Испании. Они выражали недвусмысленную поддержку «коллективной свободы народа, даже если желаемая коллективная свобода – это освобождение от опеки другого народа», но добавляли, что освободительная борьба должна поставить интересы трудящихся классов на первое место¹¹². Многие вступили в Кубинскую революционную партию (КРП) Хосе Марти. Когда в 1895 г. началась Война за независимость, анархисты внесли «огромный» вклад в виде бойцов, ресурсов, пропаганды, диверсий – и мучеников¹¹³. Тем не менее анархисты оставались верны своей повестке, и после получения формальной независимости они стали неустанными критиками постколониальной элиты и её покровителей из США.

Короче говоря, эта позиция заключалась в соперничестве с национально-освободительной борьбой внутри широкого движения, включавшего в себя националистов. В его основе было концептуальное различие между национализмом (стремящимся просто создать новое государство) и национальным освобождением в целом (потенциально способным перейти к социальной революции); отсюда следовала решимость добиться лидерства в национально-освободительной борьбе. С этой точки зрения, анархисты и синдикалисты должны были участвовать в национально-освободительной борьбе, сохраняя при этом скептическое отношение к националистам и их планам насчёт государственности. Подлинное национальное освобождение означало не государственную независимость, а удовлетворение требований масс о социальном и экономическом равенстве через либертарное социалистическое общество.

Например, Коннолли – как отмечает О’Коннор – был известен своим мнением, что, поскольку «ирландская национальная борьба была также и социальной борьбой, только рабочий класс мог завершить эту борьбу и только социализм мог гарантировать реальную экономическую независимость». Аналогичную позицию занимал и другой важнейший деятель ирландского синдикализма – Джим Ларкин (1874–1947). Они оба придавали социалистическому республиканизму отчётливую синдикалистскую направленность. Синдикалисты в Южной Африке конца 1910‑х – поклонники Коннолли – точно так же отвергали африканский (и африканерский) национализм в пользу национального освобождения через межрасовый Единый большой союз. В Южной Африке, согласно ван дер Валту, синдикалистские объединения, такие как Интернациональная социалистическая лига, рассматривали революционный Единый большой союз как пролетарскую кузницу, в которой будет выковано новое общество, включающее всех, независимо от цвета кожи. Вместо создания национального государства они стремились установить самоуправляемую либертарно-социалистическую «республику», как «составную часть Международной Трудовой Республики».

В Пуэрто-Рико, отмечает Шаффер, анархисты бросали вызов основным группам сторонников независимости, настаивая, что настоящая независимость должна повлечь за собой анархо-коммунистическую перестройку общества. В Мексике работа МЛП является наглядным примером анархического течения, которое стремилось продвинуть борьбу против западного доминирования и местных элит в революционном направлении. В то же время опыт МЛП раскрывает проблемы, которые может породить участие в подобной борьбе. Наиболее примечательна попытка МЛП радикализовать план Сан-Диего – сепаратистское восстание мексиканцев и мексиканоамериканцев в южном Техасе в 1915 г., имевшее черты расовой войны.

В Китае сотрудничество с националистической партией, Гоминьданом, также воспринималось неоднозначно, и некоторые анархисты пытались тактически использовать гоминьдановские ресурсы для собственных целей: главы Дирлика и Хвана касаются некоторых сложностей, связанных с этим. Революционный взгляд на национальное освобождение был распространён и среди корейских анархистов. Такие радикалы, как Ли Чонгю и Пак Ёль, стремились к социальной революции, а не только к политической с единственной целью независимости. Хван оспаривает утверждение Крампа о националистическом уклоне корейского движения, доказывая, что, хотя анархизм и «перетолковывался» в духе борьбы за независимость, сама независимость часто переосмысливалась в более широком ряду межнациональных и общемировых проблем. С этим вполне согласуется и составленная Син Чхэхо «Декларация Корейской революции» 1923 г.: наряду с независимостью от Японии она требует упразднения классового господства и эксплуатации в «идеальной Корее»¹¹⁴.

В Египте, как показывает Горман, анархисты расходились во взглядах с националистами, но фактически несколько раз вступали с ними в союз. Одним из таких случаев было участие итальянского анархиста Эррико Малатесты в восстании 1882 г. под предводительством Ахмада Ораби; такое сближение наблюдалось и во время революции 1919 г., которая была отмечена повсеместной агитацией против британского владычества и синдикалистским сотрудничеством между иностранными и египетскими рабочими. В том же году Военно-революционный совет Махновщины заявил «о праве украинского… трудового народа на самоопределение не в смысле “самоопределения наций”, а в смысле “самоопределения трудящихся”».

В той степени, в какой деятельность Махновщины и Корейской народной ассоциации в Маньчжурии представляла собой социальную революцию, они могут служить примером успешного продвижения национально-освободительной борьбы за рамки узкого национализма.

Третья позиция анархистов и синдикалистов относительно борьбы за независимость была очень близка к позиции Бакунина. Он поддерживал освободительные движения, основываясь на том, что национально-освободительная борьба отвечает «как экономическим, так и политическим интересам масс». Но движение, в котором преобладают «амбициозное намерение создать мощное государство» и повестка «привилегированного класса», в итоге превращается в «регрессивное, катастрофическое, контрреволюционное движение»¹¹⁵. Он считал¹¹⁶:

Путь, ведущий к созданию отдельных государств, по мнению Бакунина, «для народных масс гибельный», потому что он не отменяет классовое господство, а просто меняет национальность правящего класса¹¹⁷.

О структуре и охвате издания

Настоящее издание делится на две части. В первую часть входят исследования, рассматривающие анархизм и синдикализм в контексте европейского и японского колониализма. Мы используем наиболее очевидное определение колониализма, которое включает народы и регионы мира, напрямую подчинённые иностранному политическому и экономическому контролю. Некоторые могут посчитать спорным отнесение Китая к колониальному миру. Хотя он никогда не был колонизирован полностью, он был включён в систему колониального господства в результате расширявшихся формальных концессий территории и прав с середины XIX в., а затем длительного завоевания с 1930‑х. Таким образом, у нас есть причины включить этот случай в первый раздел, учитывая «полуколониальный» статус страны к началу XX в.

Вторая часть объединяет исследования, которые углубляются в опыт анархизма и синдикализма в постколониальной ситуации, что, учитывая заданные хронологические рамки, в первую очередь относится к Латинской Америке. В этом издании термин «постколониальный» относится к бывшим колониям, которые, несмотря на политическую независимость, оставались под сильным влиянием колониального наследия. В частности, речь идёт о странах, подверженных явному (но широко варьирующемуся и конкурентному) непрямому внешнему контролю и находящихся в относительной экономической зависимости в мировой капиталистической системе разделения труда. Эти внешние ограничения обуславливают, но не определяют внутреннее господство определённой классовой, расовой, культурной и гендерной группы.

Одно издание не может вобрать в себя весь исторический опыт анархизма и синдикализма в колониальном и постколониальном мире. В нашей книге основное внимание уделяется нескольким ключевым для анализа вопросам. Какие социальные группы составляли базу анархических и синдикалистских движений в колониальном и постколониальном мире с 1870 по 1940 г.? Каковы были доктринальные принципы, программные цели и организационные структуры этих движений? Какие методы борьбы они использовали? Как они реагировали на расовые и этнические различия? Как эти движения относились к колониализму, национальному освобождению, империализму, государственному строительству и социальной революции?

Другие вопросы и направления также нуждаются в исследовании. Мы полагаем, что гендерные идеологии и практики, межрасовые отношения и поколенческая динамика в анархических и синдикалистских движениях колониального и постколониального мира требуют дальнейшего научного изучения. Кроме того, необходимы новые работы о контркультурных и интернационалистских измерениях и влияниях этих движений. Мы также осознаём ограниченный охват нашего издания. Анархические и синдикалистские (а также испытавшие влияние анархизма и синдикализма) движения в иных африканских, восточноевропейских, ближневосточных, южноазиатских, центральноамериканских и тихоокеанских контекстах, безусловно, заслуживают рассмотрения. Следует обратить внимание и на период после 1940 г. Мы надеемся, что это издание откроет в новом свете историю рабочего класса и левых и что собранные здесь материалы помогут сформировать повестку будущих исследований.

Цитируемые источники и литература

Adams, Jason, Non-Western Anarchisms: rethinking the global context, Johannesburg: Zabalaza Books, 2003.

Adelman, Jeremy, “Socialism and Democracy in Argentina in the Age of the Second International”, Hispanic American Historical Review, 72:2, 1992, 211–238.

Ahmad, Ajiz, In Theory: classes, nations, literatures, London: Verso, 1992.

Anderson, Benedict, Under Three Flags: anarchism and the anti-colonial imagination, New York: Verso, 2005.

Andrews, G.R., “Black and White Workers: São Paulo, Brazil, 1888–1928”, Hispanic American Historical Review, 68:3, 1988, 491–524.

Bakunin, Mikhail, “Federalism, Socialism, Anti-Theologism” (1867), in Sam Dolgoff (ed.) Bakunin on Anarchy: selected works by the activist-founder of world anarchism, London: George Allen and Unwin, 1971.

—, “The Programme of the International Brotherhood” (1869), in Ibid.

—, “The Paris Commune and the Idea of the State” (1871), in Ibid.

—, “Letter to La Liberté” (1872), in Ibid.

—, “Statism and Anarchy” (1873), in Ibid.

—, Statism and Anarchy, Cambridge University Press, [1873] 1990.

Bantman, Constance, “Internationalism without an International? Cross-channel anarchist networks, 1880–1914”, Revue Belge de Philologie et D’Histoire, 84:4, 2006, 961–981.

Bayerlein, Bernhard and Marcel van der Linden, “Revolutionary Syndicalism in Portugal”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990.

Berger, Mark T., “After the Third World? history, destiny and the fate of Third Worldism”, Third World Quarterly, 25:1, 2004, 9–39.

Blanchard, Peter, The Origins of the Peruvian Labour Movement, 1883–1919, Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1982.

Bocjun, J. Marko, “The Working Class and the National Question in the Ukraine: 1880–1920”, Ph.D. diss., York University, 1980.

Bookchin, Murray, “Nationalism and the National Question”, Society and Nature, 2:2, 1994, 8–36.

Breitbart, M.M., “Spanish Anarchism: an introductory essay”, Antipode: a radical journal of geography, 10:3/11:1, 1979, 60–70.

Bukharin, Nikolai, The ABC of Communism, Michigan/Toronto: University of Michigan Press/Ambassador Books, [1922] 1966.

Caballero, Manuel, Latin America and the Comintern, 1919–1943, Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Cahm, Jean Caroline, “Kropotkin and the Anarchist Movement”, in Eric Cahm and Vladimir Claude Fišera (eds.), Socialism and Nationalism, Nottingham: Spokesman, 1978.

—, “Bakunin”, in Eric Cahm and Vladimir Claude Fišera (eds.), Socialism and Nationalism, Nottingham: Spokesman, 1978.

Casanovas, Joan, “Labour and Colonialism in Cuba in the Second Half of the Nineteenth-Century”, Ph.D. diss., State University of New York, 1994.

—, “Slavery, the Labour Movement and Spanish Colonialism in Cuba, 1850–1890”, International Review of Social History, 40:3, 1995, 367–383.

Caulfield, Norman, “Wobblies and Mexican Workers in Petroleum, 1905–1924”, International Review of Social History, 40:1, 1995, 51–75.

Cipko, Serge, “Mikhail Bakunin and the National Question”, The Raven, 3:1, 1990, 3–14.

Cole, G.D.H., The Second International, 1889–1914. London/New York: Macmillan/ St Martin’s Press, 1956.

Crow, Ben; Thomas, Alan; Frenz, Paul; Hewitt, Tom; Kassam, Sabrina; and Treagust, Steven, Third World Atlas, second ed. Buckingham/Milton Keynes: Open University, 1994.

Crump, John, “Anarchism and Nationalism in East Asia”, Anarchist Studies, 4:1, 1996, 45–64.

Darch, Colin M., “The Makhnovischna, 1917–1921: ideology, nationalism, and peasant insurgency in early twentieth century Ukraine”, Ph.D. diss., University of Bradford, 1994.

Darlington, Ralph, Syndicalism and the Transition to Communism: an international comparative analysis, Aldershot, Hampshire and Burlington, VT: Ashgate, 2008.

Day, Christopher, The Historical Failure of Anarchism: implications for the future of the revolutionary project, Chicago: Kasama Essays for Discussion, [1996] 2009.

Dirlik, Arif, The Origins of Chinese Communism, Oxford, New York: Oxford University Press, 1989.

—, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley, Los Angeles, London: University of California Press, 1991.

Deshazo, Peter, Urban Workers and Labour Unions in Chile 1902–1927, Madison: University of Wisconsin Press, 1983.

Dong-shin, Seo, “Korean Anarchists Pursuing Third Way”, Korea Times, 26 January 2007.

Dulles, John W.F., Anarchists and Communists in Brazil, 1900–1935, Austin: University of Texas Press, 1973.

Eltzbacher, Paul, Anarchism: exponents of the anarchist philosophy, London: Freedom Press, [1900] 1960.

Engels, Friedrich, (1873), “The Bakuninists at Work: an account of the Spanish Revolt in the summer of 1873”, in N.Y. Kolpinsky (ed.), Marx, Engels, Lenin: anarchism and anarcho-syndicalism, Moscow: Progress Publishers, 1972.

Ervin, Lorenzo Kom’boa, Anarchism and the Black Revolution and Other Essays, Philadelphia: Monkeywrench Press and the Worker Self-Education Foundation of the Industrial Workers of the World, 1994.

Fernandez, Frank, Cuban Anarchism: the history of a movement, Tucson: Sharp Press, 2001.

Forman, Michael, Nationalism and the International Labour Movement: the idea of the nation in socialist and anarchist theory, Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 1998.

Gabaccia, Donna R. and Fraser M. Ottanelli (eds.), Italian Workers of the World: labour migration and the formation of multiethnic states, Urbana: University of Illinois Press, 2001.

Godio, Julio, El movimiento obrero de américa latina, 1850–1918, Bogotá: Ediciones Tercer Mundo, 1978.

Gordon, E.A., “Anarchism in Brazil: theory and practice, 1890–1920”, Ph.D. diss., Tulane University, 1978.

Graham, Robert, “[Review essay]: Alan Ritter, Anarchism: a theoretical analysis; Michael Taylor, Community, Anarchy, and Liberty; David Miller, Anarchism”, Telos, 60, 1985, 197–202.

Grauer, M., “Anarcho-Nationalism: anarchist attitudes towards Jewish nationalism and Zionism”, Modern Judaism, 14: 1, 1994, 1–19.

Grez Toso, Sergio, Los anarquistas y el movimiento obrero: La alborada de “la idea” en Chile, 1893–1915, Santiago de Chile: LOM Ediciones, 2007.

Guérin, Daniel, Anarchism: from theory to practice, New York: Monthly Review Press, 1970.

Ha, Ki Rak, A History of Korean Anarchist Movement [ sic!], Taegu: Anarchist Publishing Committee, 1986.

Hart, John, Anarchism and the Mexican Working Class, 1860–1931, Austin: Texas University Press, 1978.

—, “Revolutionary Syndicalism in Mexico”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe, (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar Press/Gower Publishing, 1990.

Himka, J.P., “Young Radicals and Independent Statehood: the idea of a Ukrainian nation-state, 1890–1895”, Slavic Review, 41:2, 1982, 219–235.

Hirsch, Steven J., “The Anarcho-Syndicalist Roots of a Multi-Class Alliance: Organised labour and the Peruvian Aprista Party, 1900–1933”, Ph.D. diss., George Washington University, 1997.

—, “Anarchist Trails in the Andes: Transnational Influences and Counter-Hegemonic Practices in Peru’s Southern Highlands, 1905–1928,” paper presented at the European Social Science History Conference, Ghent, Belgium, 13–16 April, 2010.

Hirst, Paul, “The Global Economy: myths and realities”, International Affairs, 73:3, 1997, 409–426.

Ho Tai, Hue-Tam, Radicalism and the Origins of the Vietnamese Revolution, Cambridge: Harvard University Press, 1992.

Hobsbawm, Eric, Primitive Rebels: studies in archaic forms of social movement in the 19^th and 20^th centuries, third ed., Manchester: Manchester University Press, 1971.

—, The Age of Capital, 1848–1875, Abacus, London, 1977.

—, Revolutionaries, London: Abacus, 1993.

Howell, David, “Taking Syndicalism Seriously”, Socialist History, 16, 2000, 27–48.

Hwang, Dongyoun, “Beyond Independence: the Korean anarchist press in China and Japan in the 1920s and 1930s”, Asian Studies Review, 31:1, 2007, 3–23.

Joll, James, The Anarchists, London: Methuen and Co., 1964.

Kapsoli, Wilfredo, Ayllus del Sol: Anarquismo y Utopia Andina, Lima: TAREA, 1984.

Kedward, Roderick, The Anarchists: the men who shocked an era, London/New York: Library of the Twentieth Century, 1971.

Khoo Kay Kim, Datuk and Ranjit Singh Malhl, “Malaysia: Chinese anarchists started trade unions”, The Sunday Star, 12 September 1993.

Khuri-Makdisi, Ilham, “Levantine Trajectories: the formulation and dissemination of radical ideas in and between Beirut, Cairo and Alexandria, 1860–1914”, Ph.D. diss., Harvard University, 2003.

Knowles, Robert, “Anarchist Notions of Nationalism and Patriotism”, in J. Zizek and C. Leitz (eds.), Writing Europe’s Pasts: proceedings of the thirteenth biennial conference of the Australasian Association for European History, Auckland, New Zealand: Australian Humanities Press, Unley, 2001.

Kropotkin, Piotr, The Place of Anarchism in Socialistic Evolution, Cyrmu: Practical Parasite Publications, [1886] 1990.

—, “Anarchism” (1905), in R.N. Baldwin (ed.), Kropotkin’s Revolutionary Pamphlets: a collection of writings by Peter Kropotkin, New York: Dover Publications, 1970.

Lane, Fintan, “The Emergence of Modern Irish Socialism 1885–1887”, in Red and Black Revolution: a magazine of libertarian communism, 3, 1997, 19–22.

Lang, M., “Review Article: Globalisation and Its History”, The Journal of Modern History, 78, 2006, 899–931.

Levine, Louis, Syndicalism in France, second ed., New York: Columbia University Press, 1914.

Leibner, Gerardo, “La Protesta y la andinización del anarquismo en el Perú, 1912–1915”, Estudios Interdisciplinarios de America Latina y el Caribe, 5:1, 1994, 83–102.

London, Jack, “The Shrinkage of the Planet” (1900), from his Revolution and Other Essays, Macmillan, 1910, online at http://sunsite.berkeley.edu/London/Writings/Revolution/shrinkage.html, accessed 15 January 1997.

Lorwin, L., “Syndicalism”, in Encyclopaedia of the Social Sciences. New York: The Macmillan Company, 1959.

Levy, Carl, “Anarchism, Internationalism and Nationalism in Europe, 1860–1939”, Australian Journal of Politics and History, 50:3, 2004, 330–342.

MacLachlan, Colin M., Anarchism and the Mexican Revolution: the political trials of Ricardo Flores Magón in the United States, Berkeley, Los Angeles, Oxford: University of California Press, 1991.

Manela, Erez, The Wilsonian Moment: self-determination and the international origins of anti-colonial nationalism, Oxford, New York: Oxford University Press, 2007.

Maram, Sheldon L., “Anarchists, Immigrants and the Brazilian Labour Movement, 1890–1920”, Ph.D. diss., University of California, Santa Barbara, 1972.

Marshall, Peter, Demanding the Impossible: a history of anarchism, London: Fontana Press, 1994.

Marx, Karl and Friedrich Engels, The Communist Manifesto, Chicago: Henry Regnery Company, [1848] 1954.

—, “Letter to Paul Lafargue in Paris” (19 April 1870), in N.Y. Kolpinsky (ed.), Marx, Engels, Lenin: anarchism and anarcho-syndicalism, Moscow: Progress Publishers, 1972.

Melgar Bao, Ricardo, El movimiento obrero latinoamericano: historia de una clase subaltern, Madrid: Alianza Editorial, 1988.

Miller, David, Anarchism, London, Melbourne: J.M. Dent and Sons, 1984.

Moya, José C., Cousins and Strangers: Spanish Immigrants in Buenos Aires, 1850–1930, Los Angeles, University of California Press, 1998.

Nettlau, Max, A Short History of Anarchism, London: Freedom Press, [1934] 1996.

Nimni, Ephraim, “Great Historical Failure: Marxist theories of nationalism”, Capital and Class 25, 1985, 58–82.

Oved, Yaacov, “The Uniqueness of Anarchism in Argentina,” Estudios Interdisciplinarois de America Latina y el Caribe, 8:1, 1997, 63–76.

Pareja, Piedadm, “El anarquismo en el perú y el problema indígena”, Revista Proceso, 6, 1977, 109–119.

Peterson, Larry, “The One Big Union in International Perspective: revolutionary industrial unionism, 1900–1925”, in J.E. Cronin and C. Sirianni (eds.), Work, Community and Power: the experiences of labour in Europe and America, Philadelphia: Temple University Press, 1983.

Poole, David, “The Anarchists in the Mexican Revolution, part 2: Praxedis G. Geurerro 1882–1910”, The Cienfuegos Press Anarchist Review, 4, 1978, 68–73.

Poyo, Gerald E., “The Anarchist Challenge to the Cuban Independence Movement, 1885–1890”, Cuban Studies, 15:1, 1985, 29–42.

Puri, Harish K., Ghadar Movement: ideology, organization and strategy, Amritsar: Guru Nanak Dev University Press, 1983.

Rocker, Rudolph, Anarcho-syndicalism, London: Pluto Press, [1938] 1989.

Sengal, Jitendra Nath, Bhagat Singh: a biography, Gurgaon: Hope India Publications, [1931] 2006.

Seth, Sanjay, “Lenin’s Reformulation of Marxism: the colonial question as a national question”, History of Political Thought, 13:1, 1992, 99–128.

Shaffer, Kirwin, “Purifying the Environment for the Coming New Dawn: anarchism and counter-cultural politics in Cuba, 1898–1925”, Ph.D. diss., University of Kansas, 1998.

Shin Chaeho, “Declaration of the Korean Revolution” (1923), in Robert Graham (ed.), Anarchism: a documentary history of libertarian ideas, volume 1: From anarchy to anarchism, 300 CE to 1939, Montreal: Black Rose Books, 2005.

Skirda, Alexandre, Nestor Makhno: Anarchy’s Cossack: the struggle for free soviets in the Ukraine 1917–1921, Edinburgh, San Francisco: AK Press, [1982] 2003.

Stekloff, G.M., The First International, revised ed., London: Martin Lawrence, 1928.

Thompson, Ruth, “The Limitations of Ideology in the early Argentine Labour Movement: anarchism in the trade unions, 1890–1920”, Journal of Latin American Studies, 16, 1984, 81–99.

—, “Argentine Syndicalism: reformism before revolution”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990.

Thorpe, Wayne, ‘The Workers Themselves’: revolutionary syndicalism and international labour 1913–23, Dordrecht, Boston, London/Amsterdam: Kulwer Academic Publishers/International Institute of Social History, 1989.

Tunçay, Mece and Erik Jan Zürcher (eds.), Socialism and Nationalism in the Ottoman Empire, 1876–1923, London/New York/Amsterdam: British Academic Press imprint of I.B. Tauris Publishers/International Institute of Social History, 1994.

Turcato, Davide, “Italian Anarchism as a Transnational Movement, 1885–1915”, International Review of Social History, 52:3, 2007, 407–444.

Van Creveld, Martin, The Rise and Decline of the State, Cambridge, New York, Melbourne: Cambridge University Press, 1999.

Van der Linden, Marcel, “Second Thoughts on Revolutionary Syndicalism”, keynote address at Syndicalism: Swedish and International Historical Experiences, Stockholm University, Sweden, March 13–14, 1998.

Van der Linden, Marcel and Wayne Thorpe, “The Rise and Fall of Revolutionary Syndicalism”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990.

Van der Walt, Lucien, “Pour une Histoire de l’Anti-Impérialisme Anarchiste: ‘Dans Cette Lutte, Seuls les Ouvriers et les Paysans Iront jusqu’au Bout’”, Refractions, 8, 2002, 27–37.

—, “Anarchism and Syndicalism in South Africa, 1904–1921: rethinking the history of labour and the left”, Ph.D. diss., University of the Witwatersrand, 2007.

Van der Walt, Lucien and Michael Schmidt, Black Flame: the revolutionary class politics of anarchism and syndicalism, San Francisco, Edinburgh: AK Press, 2009.

Warren, Bill, Imperialism: pioneer of capitalism, London: Verso, 1980.

Weber, Heloise, “Reconstituting the ‘Third World’? poverty reduction and territoriality in the global politics of development”, Third World Quarterly, 25:1, 2004, 187–206.

Weinstein, Barbara, “History without a Cause? Grand narratives, world history, and the postcolonial dilemma”, International Review of Social History, 50:1, 2005, 71–93.

White, Joseph, 1990, “Syndicalism in a Mature Industrial Setting: the case of Britain”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990.

Wong, Jane Mee, “Pingshe: retrieving an Asian American anarchist tradition”, Amerasia Journal, 34:1, 2008, 133–151.

Woodcock, George, Anarchism: a history of libertarian ideas and movements, new edition with postscript, Penguin, 1975.

Yaroslavsky, E., History of Anarchism in Russia, London: Lawrence and Wishart, 1937.

Yong, C.F., “Origins and Development of the Malayan Communist Movement, 1919–1930”, Modern Asian Studies, 25:4, 1991, 625–648.

Zeitlin, Maurice, Revolutionary Politics and the Cuban Working Class, New York: Harper & Row, 1970.

ПРИМЕЧАНИЯ

Предисловие

¹ См.: Joan Ungersma Halperin, The Artist and Social Reform: France and Belgium, 1885–1898, New Haven: Yale University Press, 1961, 12.

² Цит. по: Guy Aldred (ed.), Bakunin’s Writings, Indore/Bombay: Modern Publishers/Libertarian Book House, 1947, 92, 99. [Вторая цит. взята из рукописи «Мои личные отношения к Марксу». См.: Летописи марксизма, 3 (13), 1930, 178. – Примеч. пер.]

³ Edgar Rodrigues, Os Anarquistas: Trabalhadores italianos no Brasil, São Paulo: Global editora e distribuidora, 1984.

⁴ Apichai Shipper, Fighting for Foreigners: Immigration and Its Impact on Japanese Democracy, Ithaca: Cornell University Press, 2008.

Введение

¹ J. Marko Bocjun, “The Working Class and the National Question in the Ukraine: 1880–1920”, Ph.D., York University, 1985, 132.

² Martin van Creveld, The Rise and Decline of the State, Cambridge, New York, Melbourne: Cambridge University Press, 1999, 318; M. Lang, “Review Article: Globalisation and Its History”, The Journal of Modern History, 78, 2006, 913–918.

³ См., напр.: Ajiz Ahmad, In Theory: Classes, Nations, Literatures, London: Verso, 1992, ch. 3; Mark T. Berger, “After the Third World? History, destiny and the fate of Third Worldism”, Third World Quarterly, 25:1, 2004, 9–39; Bill Warren, Imperialism: pioneer of capitalism, London: Verso, 1980; Heloise Weber, “Reconstituting the ‘Third World’? Poverty reduction and territoriality in the global politics of development”, Third World Quarterly, 25:1, 2004, 187–206.

⁴ Eric Hobsbawm, The Age of Capital, 1848–1875, Abacus, London, 1977, 66 et seq.; Lang, 924.

⁵ См.: Paul Hirst, “The Global Economy: myths and realities”, International Affairs, 73:3, 1997, 411.

⁶ Anderson, 3.

⁷ Jack London, 1900, “The Shrinkage of the Planet”, from his Revolution and Other Essays, Macmillan, 1910, online at http://sunsite.berkeley.edu/London/Writings/Revolution/shrinkage.html, accessed 15 January 1997.

⁸ Van Creveld, 317.

⁹ Ben Crow, Alan Thomas, Paul Frenz, Tom Hewitt, Sabrina Kassam and Steven Treagust, 1994, Third World Atlas, 2^nd ed., Buckingham/Milton Keynes: Open University, 31.

¹⁰ См., напр.: Ephraim Nimni, “Great Historical Failure: Marxist theories of nationalism”, Capital and Class, 25, 1985, 58–82; Sanjay Seth, “Lenin’s Reformulation of Marxism: the colonial question as a national question”, History of Political Thought, 13:1, 1992, 99–128; Lucien van der Walt and Michael Schmidt, Black Flame: the revolutionary class politics of anarchism and syndicalism, San Francisco, Edinburgh: AK Press, 2009, 92–98.

¹¹ Mikhail Bakunin, “Letter to La Liberté” (1872), in Sam Dolgoff (ed.), Bakunin on Anarchy: Selected Works by the Activist-Founder of World Anarchism, London: George Allen and Unwin, 1971, 284.

¹² David Miller, Anarchism, London, Melbourne: J.M. Dent and Sons, 1984, 4, 45; George Woodcock, Anarchism: a history of libertarian ideas and movements, new edition with postscript, Penguin, 1975, 136, 170.

¹³ Piotr Kropotkin, “Anarchism” (1905), in Roger N. Baldwin (ed.), Kropotkin’s Revolutionary Pamphlets: a collection of writings by Peter Kropotkin, New York: Dover Publications, 1970, 295; Piotr Kropotkin, The Place of Anarchism in Socialistic Evolution, Cyrmu: Practical Parasite Publications, [1886] 1990, 5–6.

¹⁴ Van der Walt and Schmidt, 33–81.

¹⁵ Ralph Darlington, Syndicalism and the Transition to Communism: an international comparative analysis, Aldershot, Hampshire and Burlington, VT: Ashgate, 2008, 4–7.

¹⁶ Rudolph Rocker, Anarcho-syndicalism, London: Pluto Press, [1938] 1989, 86.

¹⁷ Wayne Thorpe, ‘The Workers Themselves’: revolutionary syndicalism and international labour 1913–23, Dordrecht, Boston, London/Amsterdam: Kulwer Academic Publishers/International Institute of Social History, 1989, xiii–xiv.

¹⁸ Louis Levine, Syndicalism in France, 2^nd ed., New York: Columbia University Press, 1914, 160–161; L. Lorwin, “Syndicalism”, in Encyclopaedia of the Social Sciences, New York: The Macmillan Company, 1959, 497.

¹⁹ Karl Marx, “Letter to Paul Lafargue in Paris” (19 April 1870), in Marx, Engels, Lenin: anarchism and anarcho-syndicalism, N.Y. Kolpinsky (ed.), Moscow: Progress Publishers, 1972, 46; Friedrich Engels, “The Bakuninists at Work: an account of the Spanish Revolt in the summer of 1873” (1873), in N.Y. Kolpinsky (ed.), Marx, Engels, Lenin: anarchism and anarcho-syndicalism, Moscow: Progress Publishers, 1972, 132–133.

²⁰ Van der Walt and Schmidt, 20–22, 133–144, 149–170.

²¹ Benedict Anderson, Under Three Flags: anarchism and the anti-colonial imagination, Verso, 2006, 2,54.

²² Eric Hobsbawm, Revolutionaries, London: Abacus, 1993, 72–3.

²³ Robert Graham, “[Review essay:] Alan Ritter, Anarchism: a theoretical analysis; Michael Taylor, Community, Anarchy, and Liberty; David Miller, Anarchism”, Telos, 60, 1985, 197.

²⁴ David Howell, “Taking Syndicalism Seriously”, Socialist History, 16, 2000, 30.

²⁵ Arif Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley, Los Angeles, London: University of California Press, 1991, 3–4, also see 7–8.

²⁶ Woodcock, Anarchism: a history of libertarian ideas and movements, 401–403.

²⁷ James Joll, The Anarchists, London: Methuen & Co., 1964, 175, 184–188, 217, 221–223, 239.

²⁸ Daniel Guérin, Anarchism: from theory to practice, New York: Monthly Review Press, 1970, 98–101; Roderick Kedward, The Anarchists: the men who shocked an era, London/New York: Library of the Twentieth Century, 1971, 81–83.

²⁹ Peter Marshall, Demanding the Impossible: a history of anarchism, London: Fontana Press, 1994, 473–475, 504–535.

³⁰ Португальское движение, которое преобладало в профсоюзных организациях страны, также поражает своим отсутствием в литературе. См.: Bernhard Bayerlein and Marcel van der Linden, “Revolutionary Syndicalism in Portugal”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990, 160–164. Точно так же постоянно игнорируются Австралия, Канада, Новая Зеландия и Шотландия. Против «испанской исключительности» говорит и то, что анархизм и синдикализм были «широко приняты как революционные теории и практики» и существовали как реальные «массовые движения» во Франции и Нидерландах (в обеих странах основные профсоюзные центры в рассматриваемое время были революционно-синдикалистскими), а также Великобритании, Германии и, прежде всего, Италии (в трёх последних странах анархизм и синдикализм были сильной традицией меньшинства с массовой поддержкой). См.: van der Walt and Schmidt, pp. 271–295.

³¹ Joll, 224.

³² M.M. Breitbart, “Spanish Anarchism: an introductory essay”, Antipode: a radical journal of geography 10:3/11:1, 1979, 1. См. также: Marshall, 453.

³³ John Crump, “Anarchism and Nationalism in East Asia”, Anarchist Studies, 4:1, 1996, 45–64, 60–61.

³⁴ См.: Jason Adams, Non-Western Anarchisms: Rethinking the Global Context, Johannesburg: Zabalaza Books, n.d. [2003], 2–4.

³⁵ Этот пункт отмечался и ранее: Lucien van der Walt, 2007, “Anarchism and Syndicalism in South Africa, 1904–1921: rethinking the history of labour and the left”, Ph.D., University of the Witwatersrand, Ch. 2; van der Walt and Schmidt, Chs. 1, 9.

³⁶ Yaacov Oved, “The Uniqueness of Anarchism in Argentina”, Estudios Interdisciplinarois de America Latina y el Caribe, 8:1, 1997, 63–76, 69.

³⁷ Сведения приводятся, в частн., по: Thorpe, 313, note 13; and Ruth Thompson, “Argentine Syndicalism: reformism before revolution”, in van der Linden and Thorpe (eds.), 173–174.

³⁸ См., напр.: Ruth Thompson, “The Limitations of Ideology in the early Argentinean Labour Movement: anarchism in the trade unions, 1890–1920”, Journal of Latin American Studies, 16, 1984, 81–99.

³⁹ Подробнее о партии см., напр.: G.D.H. Cole, The Second International, 1889–1914. London/New York: Macmillan/St. Martin’s Press, 1956, 825–833; Jeremy Adelman, “Socialism and Democracy in Argentina in the Age of the Second International”, Hispanic American Historical Review, 1992, 72: 2, 211–238.

⁴⁰ См.: Frank Fernandez, Cuban Anarchism: the history of a movement, Tucson, Arizona: See Sharp Press, 2001, 39–59; Kirk Shaffer, “Purifying the Environment for the Coming New Dawn: anarchism and counter-cultural politics in Cuba, 1898–1925”, Ph.D. diss., University of Kansas, 1998.

⁴¹ Shaffer, vii, 2.

⁴² Manuel Caballero, Latin America and the Comintern, 1919–1943, Cambridge, London, New York, New Rochelle, Melbourne, Sydney: Cambridge University Press, 1986, 8–9; Julio Godio, El movimiento obrero de américa latina, 1850–1918, Bogotá: Ediciones Tercer Mundo, 1978; Ricardo Melgar Bao, El movimiento obrero latinoamericano: historia de una clase subaltern, Madrid: Alianza Editorial, 1988.

⁴³ John Hart, “Revolutionary Syndicalism in Mexico”, in van der Linden and Thorpe (eds.), 194, 197.

⁴⁴ John Hart, Anarchism and the Mexican Working Class, 1860–1931, Austin: Texas University Press, 1978, 156; Hart, “Revolutionary Syndicalism in Mexico”, 200–201.

⁴⁵ См.: Peter Deshazo, Urban Workers and Labour Unions in Chile 1902–1927, Madison: Univ. of Wisconsin Press, 1983, and Sergio Grez Toso, Los anarquistas y el movimiento obrero: La alborada de “la idea” en Chile, 1893–1915, Santiago de Chile: LOM Ediciones, 2007.

⁴⁶ См.: Ilham Khuri-Makdisi, “Levantine Trajectories: the formulation and dissemination of radical ideas in and between Beirut, Cairo and Alexandria, 1860–1914”, Ph.D. diss., Harvard University, 2003; Max Nettlau, A Short History of Anarchism, London: Freedom Press, [1934] 1996, ch. 16; Mece Tunçay and Erik Jan Zürcher (eds.), Socialism and Nationalism in the Ottoman Empire, 1876–1923, London, New York/Amsterdam: British Academic Press imprint of I.B. Tauris Publishers/International Institute of Social History, 1994.

⁴⁷ Об Индии/Пакистане см.: Harish K. Puri, Ghadar Movement: ideology, organization and strategy, Amritsar: Guru Nanak Dev University Press, 1983, esp. ch. 2; and Jitendra Nath Sengal, Bhagat Singh: a biography, Gurgaon: Hope India Publications, [1931] 2006, esp. ch. 11.

⁴⁸ О Вьетнаме см.: Hue-Tam Ho Tai, Radicalism and the Origins of the Vietnamese Revolution, Cambridge: Harvard University Press, 1992, esp. ch. 2. О Филиппинах см.: Anderson.

⁴⁹ Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, 15, 27, 128, 170, 290; Arif Dirlik, The Origins of Chinese Communism, Oxford, New York: Oxford University Press, 1989, 214–215

⁵⁰ Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, 15, 27, 170; Dirlik, The Origins of Chinese Communism, 214–215.

⁵¹ Противоп.: Kedward, 5.

⁵² Van der Walt and Schmidt, 164–169.

⁵³ Fintan Lane, “The Emergence of Modern Irish Socialism 1885–1887”, in Red and Black Revolution: a magazine of libertarian communism, 3, 1997, 20–21.

⁵⁴ Van der Walt and Schmidt, 165, 274–275.

⁵⁵ Van der Walt and Schmidt, 291.

⁵⁶ См., напр.: G.M. Stekloff, History of the First International, revised ed., London: Martin Lawrence, 1928, 312; E. Yaroslavsky, History of Anarchism in Russia, London: Lawrence and Wishart, [1937?], 26, 28, 41, 68–69; Eric Hobsbawm, Primitive Rebels: studies in archaic forms of social movement in the 19^th and 20^th centuries, 3^rd ed., Manchester: Manchester University Press, 1971; Hobsbawm, Revolutionaries; Kedward, 24–26. См. также: Woodcock, 444–445.

⁵⁷ Stekloff, 312; См. также: Nikolai Bukharin, The ABC of Communism, Michigan/Toronto: University of Michigan Press/Ambassador Books, [1922] 1966, 77–78; Yaroslavsky, 26, 28, 41, 68–69.

⁵⁸ Астрожилду Перейра, цит. по: E.A. Gordon, “Anarchism in Brazil: theory and practice, 1890–1920”, Ph.D., Tulane University, 1978, 33; Maurice Zeitlin, Revolutionary Politics and the Cuban Working Class, New York: Harper & Row, 1970, 160–163.

⁵⁹ Karl Marx and Friedrich Engels, The Communist Manifesto. Chicago: Henry Regnery Company, [1848] 1954, 34, 39–40.

⁶⁰ Larry Peterson, “The One Big Union in International Perspective: revolutionary industrial unionism, 1900–1925”, in J.E. Cronin and C. Sirianni (eds.), Work, Community and Power: the experience of labour in Europe and America, Philadelphia: Temple University Press, 1983, 68–75; Marcel van der Linden and Wayne Thorpe, 1990, “The Rise and Fall of Revolutionary Syndicalism”, in van der Linden and Thorpe (eds.), 7–12; van der Walt and Schmidt, ch. 9.

⁶¹ Это согласуется с предыдущими исследованиями, как, напр.: Joseph White, 1990, “Syndicalism in a Mature Industrial Setting: the case of Britain”, in van der Linden and Thorpe (eds.), 105–108.

⁶² Steven J. Hirsch, “The Anarcho-Syndicalist Roots of a Multi-Class Alliance: organised labour and the Peruvian Aprista Party, 1900–1933”, Ph.D. diss., George Washington University, 1997, 13, 15, 27, 30, 34, 47, 59, 169.

⁶³ Hart, “Revolutionary Syndicalism in Mexico”, 192–198.

⁶⁴ Утверждение, что анархизм и синдикализм представляли в Бразилии отсталых ремесленников, долгое время умаляло их действительное влияние на фабриках и заводах. См.: Sheldon Leslie Maram, “Anarchists, Immigrants and the Brazilian Labour Movement, 1890–1920”, Ph.D., University of California, Santa Barbara, 1972, 98–100.

⁶⁵ Hart, Anarchism and the Mexican Working Class, 1860–1931, 29, 32–42, 70–71, 47, 54, 81–82.

⁶⁶ См.: Serge Cipko, “Mikhail Bakunin and the National Question”, The Raven, 3:1, 1990, 3–14; J.P. Himka, “Young Radicals and Independent Statehood: the idea of a Ukrainian nation-state, 1890–1895”, Slavic Review, 41:2, 1982, 219–221, 223–224, 227–229.

⁶⁷ Alexandre Skirda, Nestor Makhno – Anarchy’s Cossack: the struggle for free soviets in the Ukraine 1917–1921, Edinburgh, San Francisco: AK Press, [1982] 2003, 35–36.

⁶⁸ Colin M. Darch, “The Makhnovischna, 1917–1921: ideology, nationalism, and peasant insurgency in early twentieth century Ukraine”, Ph.D., University of Bradford, 1994, 136, 138–139.

⁶⁹ См.: Ha Ki Rak, A History of Korean Anarchist Movement (sic!), Taegu: Anarchist Publishing Committee, 1986, 69–96.

⁷⁰ Davide Turcato, “Italian Anarchism as a Transnational Movement, 1885–1915”, International Review of Social History, 52: 3, 2007, 412–416. Анализ влияния массовой иммиграции, странствующих активистов и транснациональной анархической прессы на развитие аргентинского анархизма см.: José C. Moya, Cousins and Strangers: Spanish Immigrants in Buenos Aires, 1850–1930, Los Angeles: University of California Press, 1998, esp. 307–317.

⁷¹ О Кубе см.: Jane Mee Wong, “Pingshe: retrieving an Asian American anarchist tradition”, Amerasia Journal, 34:1, 2008, 143, 148–149. О Малайе см.: C.F. Yong, “Origins and Development of the Malayan Communist Movement, 1919–1930”, Modern Asian Studies, 25:4, 1991, 625–648.

⁷² См., напр.: Wong, 135–139.

⁷³ Datuk Khoo Kay Kim and Ranjit Singh Malhl, “Malaysia: Chinese anarchists started trade unions”, The Sunday Star, 12 September 1993.

⁷⁴ Turcato, 416. См. также: Donna R. Gabaccia and Fraser M. Ottanelli (eds.), Italian Workers of the World: Labour Migration and the Formation of Multiethnic States, Urbana: University of Illinois Press, 2001, chs. 3, 5, 7.

⁷⁵ Подробнее см.: Dongyoun Hwang, “Beyond Independence: the Korean anarchist press in China and Japan in the 1920s and 1930s”, Asian Studies Review, 31:1, 2007, 3–23.

⁷⁶ Констанс Бантман указывает на этот процесс, когда она отмечает, что многие ключевые темы «французского» синдикализма возникли из неформального международного сотрудничества, начиная с Первого Интернационала, и были вдохновлены развитием движений в США, Австралии и Великобритании. См.: Constance Bantman, “Internationalism without an International? Cross-Channel anarchist networks, 1880–1914”, Revue Belge de Philologie et d’Histoire, 84:4, 2006, 961–981, 974–979.

⁷⁷ Van der Walt and Schmidt, 16, 153–158.

⁷⁸ Мы ссылаемся здесь на историческую модель «европейской диффузии», как отмечается в: Barbara Weinstein, “History without a Cause? Grand narratives, world history, and the postcolonial dilemma”, International Review of Social History, 50:1, 71–93.

⁷⁹ См., напр.: Joll, 184–188.

⁸⁰ Guérin, 67–69, 98–101.

⁸¹ Marshall, Demanding the Impossible: a history of anarchism, 561–598.

⁸² Мюррей Букчин утверждал, что исторический анархизм отвергал национализм, регионализм и «национальность» как проявления авторитаризма и местничества, советуя своим современникам с подозрением относиться к национально-освободительной борьбе. См.: Murray Bookchin, “Nationalism and the National Question”, Society and Nature, 2:2, 1994, 8–36.

⁸³ Christopher Day, The Historical Failure of Anarchism: implications for the future of the revolutionary project, Chicago: Kasama Essays for Discussion, [1996] 2009, 5. См. также: Lorenzo Kom’boa Ervin, Anarchism and the Black Revolution and Other Essays, Philadelphia: Monkeywrench Press and the Worker Self-Education Foundation of the Industrial Workers of the World, 1994, 3–6, 21, 23 (but cf. 123).

⁸⁴ Литература, посвящённая именно этому вопросу, крайне ограниченна и часто схематична (особенно в сравнении с обширной литературой о марксизме и национальному вопросе), и к тому же почти исключительно сосредоточена на западной Европе. Ключевые работы: Jean Caroline Cahm, “Bakunin”, in Eric Cahm and Vladimir Claude Fišera (eds.), Socialism and Nationalism, Nottingham: Spokesman, 1978; Jean Caroline Cahm, “Kropotkin and the Anarchist Movement”, in Cahm and Fišera (eds.); Michael Forman, Nationalism and the International Labour Movement: the idea of the nation in socialist and anarchist theory, Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 1998; M. Grauer, “Anarcho-Nationalism: anarchist attitudes towards Jewish nationalism and Zionism”, Modern Judaism, 14:1, 1994, 1–19; Rob Knowles, “Anarchist Notions of Nationalism and Patriotism”, in J. Zizek and C. Leitz (eds.), Writing Europe’s Pasts: proceedings of the thirteenth biennial conference of the Australasian Association for European History, Auckland, New Zealand: Australian Humanities Press, Unley, 2001; Carl Levy, “Anarchism, Internationalism and Nationalism in Europe, 1860–1939”, Australian Journal of Politics and History, 50:3, 2004, 330–342. См. также: Cipko, 3–14. Обзор в глобальном масштабе см.: van der Walt and Schmidt, ch. 10.

⁸⁵ Mikhail Bakunin, “Federalism, Socialism, Anti-Theologism” (1867), in Dolgoff (ed.), 147.

⁸⁶ Bakunin, “The Programme of the International Brotherhood” (1872), in Dolgoff (ed.), 174, emphasis in the original; Mikhail Bakunin, Statism and Anarchy, Cambridge University Press, [1873] 1990, 45.

⁸⁷ Bantman, 961, 964.

⁸⁸ Marcel van der Linden, “Second Thoughts on Revolutionary Syndicalism”, key-note address at Syndicalism: Swedish and International Historical Experiences, Stockholm University, Sweden, March 13–14, 1998, 15.

⁸⁹ Краткое изложение см.: van der Walt and Schmidt, ch. 10.

⁹⁰ Joan Casanovas, “Labour and Colonialism in Cuba in the Second Half of the Nineteenth-Century”, Ph.D., State University of New York, 1994, 8, 302–303.

⁹¹ Joan Casanovas, “Labour and Colonialism in Cuba”, 366, 367, 381, 393–4; Joan Casanovas, 1995, “Slavery, the Labour Movement and Spanish Colonialism in Cuba, 1850–1890”, International Review of Social History, 40:3, 381–382.

⁹² George Reid Andrews, “Black and White Workers: São Paulo, Brazil, 1888–1928”, Hispanic American Historical Review, 68: 3, 1988, 497–500, 511.

⁹³ Steven Hirsch, “Anarchist Trails in the Andes: Transnational Influences and Counter-Hegemonic Practices in Peru’s Southern Highlands, 1905–1928”, paper presented at the European Social Science History Conference, Ghent, Belgium, 13–16 April 2010.

⁹⁴ Об анархизме и его отношении к индейскому вопросу в Перу см., напр.: Piedad Pareja, “El anarquismo en el perú y el problema indígena”, Revista Proceso, 6, 1977, 109–119; Gerardo Leibner, “La Protesta y la andinización del anarquismo en el Perú, 1912–1915”, Estudios Interdisciplinarios de America Latina y el Caribe, 5:1, 1994, 83–102; Wilfredo Kapsoli, Ayllus del Sol: Anarquismo y Utopia Andina, Lima: TAREA, 1984. О проблематичных отношениях движения с азиатскими иммигрантами см.: Peter Blanchard, The Origins of the Peruvian Labour Movement, 1883–1919, Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1982, 123–125, 165–166.

⁹⁵ Norman Caulfield, “Wobblies and Mexican Workers in Petroleum, 1905–1924”, International Review of Social History, 40:1, 1995, 52, 54, 56, 64–5, 67–8, 70–2.

⁹⁶ Цит. по: David Poole, “The Anarchists in the Mexican Revolution, part 2: Praxedis G. Geurerro, 1882–1910”, The Cienfuegos Press Anarchist Review, 4, 1978, 71.

⁹⁷ Colin M. MacLachlan, Anarchism and the Mexican Revolution: the political trials of Ricardo Flores Magón in the United States, Berkeley, Los Angeles, Oxford: University of California Press, 1991, 109.

⁹⁸ Seo Dong-shin, 2007, “Korean Anarchists Pursuing Third Way”, Korea Times, 26 January 2007; Hongseong Portal, “Commemorative Festival for Admiral Kim Jwa Jin’s Victory”, online at http://hongseong.go.kr/english/festival/festival_05_01.html, accessed on 6 June 2008.

⁹⁹ Sergey Shevchenko, 12 January 1999, “ ‘Makhno is our Tsar, Makhno is our God’ ”, online at http://www.hartford-hw.com/archives/63/354.html, accessed on 10 December 2007.

¹⁰⁰ 1916 Rebellion Walking Tour, “The History: Statue of James Connolly”, online at http://www.1916rising.com/pic_connollystatue.html, accessed on 15 September 2008.

¹⁰¹ Resolutions of the 2006 congress of the Congress of South African Trade Unions, section 1.12, online at http://www.cosatu.org.za/cong2006/congress06/resolu.pdf, accessed 15 September 2008.

¹⁰² Bocjun, 132–133.

¹⁰³ Erez Manela, The Wilsonian Moment: self-determination and the international origins of anti-colonial nationalism, Oxford, New York: Oxford University Press, 5–6

¹⁰⁴ Цит. по: Paul Eltzbacher, Anarchism: exponents of the anarchist philosophy, London: Freedom Press, [1900] 1960, 81. [Из речи Бакунина «Федерализм, социализм и антитеологизм». – Примеч. пер.]

¹⁰⁵ Mikhail Bakunin, “The Paris Commune and the Idea of the State” (1871), in Dolgoff (ed.), 270.

¹⁰⁶ Основано на мыслях, ранее высказанных в: Lucien van der Walt, “Pour une Histoire de l’Anti-impérialisme Anarchiste: ‘Dans cette lutte, seuls les ouvriers et les paysans iront jusqu’au bout’”, Refractions, 8, 2002, 27–37; and van der Walt and Schmidt, 297–321.

¹⁰⁷ См. также: Casanovas, “Labour and Colonialism in Cuba”, 309–321.

¹⁰⁸ Casanovas, “Labour and Colonialism in Cuba”, 361–363.

¹⁰⁹ Crump, 46.

¹¹⁰ Цит. по: Ha, 144.

¹¹¹ Crump, 47–48; Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Ch. 11.

¹¹² Fernandez, 15–38. См. также: Casanovas, “Labour and Colonialism in Cuba”, 413– 423, 433–442.

¹¹³ Casanovas, “Labour and Colonialism in Cuba”, 424.

¹¹⁴ Shin Chaeho, “Declaration of the Korean Revolution” (1923), in Robert Graham (ed.), Anarchism: a documentary history of libertarian ideas, volume 1: from anarchy to anarchism, 300 CE to 1939, Montreal: Black Rose, 2005, 373–376.

¹¹⁵ Цит. по: Guérin, 68.

¹¹⁶ Bakunin, “Federalism, Socialism, Anti-Theologism”, 99.

¹¹⁷ Mikhail Bakunin, “Statism and Anarchy” (1873), in Dolgoff (ed.), 343.

СПРАВКА О ПУБЛИКАЦИИ

Anarchism and syndicalism in the colonial and postcolonial world, 1870–1940: The praxis of national liberation, internationalism, and social revolution / edited by Steven J. Hirsch, Lucien van der Walt; foreword by Benedict Anderson. – Leiden – Boston: Brill, 2010. – LXXIII, 431 p. – (Studies in global social history. Vol. 6).

Электронные ресурсы: Libcom.org, The Anarchist Library.

Коллективная монография, посвященная анархистским и синдикалистским движениям в колониальных, полуколониальных и постколониальных обществах Африки (на примере Египта и Южно-Африканского Союза), Азии (на примере Кореи и Китая), Европы (на примере Ирландии и Украины) и Латинской Америки. В книге рассматриваются либертарные теории и практики, развивавшиеся на периферии индустриально-империалистического мира 2‑й половины XIX – 1‑й половины XX в., взаимосвязь между анархизмом/синдикализмом и национально-освободительной борьбой, а также международное/межнациональное сотрудничество революционных и профсоюзных организаций и активистов.

Перевод с английского Р. Х., специально для «Электронной библиотеки имени Усталого Караула».

Karaultheca, 2026