Электронная библиотека имени Усталого Караула

Часть I. Анархизм и синдикализм в колониальном мире

Энтони Горман

«Различные по расе, религии и национальности…
но единые в чаяниях гражданского прогресса»:
Анархическое движение в Египте, 1860–1940 гг.

Анархизм в Египте зародился среди итальянских политэмигрантов и рабочих в 1860‑е. Благодаря развивавшейся международной сети найма рабочей силы, транспорта и коммуникации, охватывавшей всё Средиземноморье, он вышел за пределы итальянских общин и в последующие десятилетия приобрёл сторонников в разнообразных этнических и религиозных группах со всего Египта. Несмотря на свои различия, все течения анархизма разделяли дискурс радикального социального освобождения, который выражался в их пропаганде и общественной деятельности через утверждение универсальности человечества и осуждение зол капитализма, государственной власти и религиозной догмы.

После 1900 г. анархо-синдикализм играл активную и центральную роль в развитии рабочего движения в Египте, защищая права рабочих в борьбе против капитала и развивая интернационалистский активизм, который отвергал национальность, религию и расу как основу организации, поскольку она противостояла империалистическим, националистическим и государственническим перспективам. Однако, отрицая национализм как организующий принцип, анархисты иногда объединялись с националистами в борьбе против империализма, и, как нам представляется, они повлияли на стратегию и тактику националистического движения.

Происхождение

Присутствие иностранных рабочих в Египте конца XIX в. было связано с политикой, которую начал проводить Мухаммед Али, правитель Египта в 1805–1849 гг. Приступив к модернизации вооружённых сил, государственного управления и экономики, он приглашал в Египет людей, обладавших необходимой квалификацией для участия в этом деле. При его преемниках, Саиде (1854–1863) и Исмаиле (1863–1879), продолжалось осуществление масштабных инфраструктурных проектов, каждый из который требовал квалифицированных работников: прокладка сети железных дорог, расширение системы каналов и обширная программа городского строительства. Флагманский проект, строительство Суэцкого канала, требовал большого количества итальянских, греческих, сирийских и хорватских рабочих, в придачу к египетским, вплоть до самого завершения в 1869 г.¹. Однако наличие подобных трудовых контингентов – как долгосрочных мигрантов, так и сезонных рабочих – было не исключительно египетским феноменом, а частью общей тенденции, наблюдавшейся в Средиземноморье и далее, вплоть до Нового света, которая заложила основы международного обращения не только рабочей силы, но и капитала, товаров и идей².

Тот факт, что анархизм обрёл первых последователей в Египте среди итальянцев, неудивителен, если учесть значительное число итальянских рабочих, давнее значение Египта как прибежища политэмигрантов и историческую роль итальянцев в развитии анархического движения³. Со временем этот союз труда и политического радикализма показал свою силу. Итальянское рабочее общество (Società Operaio Italiana), созданное в Александрии в начале 1860‑х, было первым в ряду итальянских организаций, которые принимали всё более политический характер.

К середине следующего десятилетия ветераны-гарибальдийцы и другие радикалы создали политическую ассоциацию «Мысль и действие» (Pensiero ed Azione), основанную на мадзинистских принципах⁴. Вскоре после этого, в 1876 г., отколовшаяся от неё более радикальная группа была официально признана секцией Первого Интернационала в Александрии⁵. Другие секции были созданы в Каире, Порт-Саиде и Исмаилии в следующем году и представили свой первый доклад на сентябрьском конгрессе Антиавторитарного Интернационала в Вервье, Бельгия⁶.

Оставаясь по преимуществу итальянским, движение уже на раннем этапе стремилось расширить свою деятельность за пределы этой этнической общины. Доклад, представленный в Вервье, не сохранился, но из опубликованных протоколов видно, что Александрийская секция, при поддержке Каирской секции и Греческой федерации, успешно провела предложение о создании федерального бюро по распространению социалистической пропаганды на Востоке «на итальянском, иллирийском, греческом, турецком и арабском»⁷. Роспуск Интернационала, произошедший вскоре, оставил эту инициативу без результата, и всё же было отчётливо выражено намерение распространить идеи Первого Интернационал за пределами европейских общин, среди коренных народов Восточного Средиземноморья.

Международная сеть

Анархическое движение было не только глобальным с точки зрения амбиций, но и международным с точки зрения связей, масштабов и деятельности. Конгресс в Вервье положил начало долгой традиции участия египетских групп в подобных мероприятиях. На Лондонской конференции в июле 1881 г., которая безуспешно пыталась воссоздать Интернационал, египетские секции, теперь объединённые со Стамбулом, представлял Эррико Малатеста, один из самых выдающихся анархистов своего времени⁸. Франческо Чини, проживший много лет в Египте начиная с 1870‑х, присутствовал на революционном социалистическом конгрессе 1891 г. в Каполаго, Италия, который решительно поддержал анархическую программу. Позднее Чини был делегирован египетскими анархистами на Лондонскую конференцию, которая была намечена на август 1914 г., но не состоялась из-за начала войны⁹. Эта практика продолжалась и после войны: александрийские анархисты приняли участие во II конгрессе Итальянского анархического союза (Unione Anarchica Italiana), состоявшемся в июле 1920 г.¹⁰.

На неформальном уровне международная анархическая сеть поддерживалась частыми передвижениями активистов между странами и континентами, от Азии до Европы, Северной Африки и Америки. Египет обладал преимуществом относительно безопасного политического убежища, находящегося недалеко от Европы. Со временем здесь развился крупный анархический центр в восточной части Средиземноморья, тесно связанный с Грецией и Турцией, о чём говорит конфедерация между анархистами в Египте и Стамбуле в 1880‑е. Также существовали постоянные связи с группами в Тунисе, Палестине и Ливане, и активисты, пересекая Средиземное море или следуя вдоль североафриканского побережья, использовали сеть, основанную на личных рекомендациях и общих воззрениях. Эти связи действовали далеко за пределами Средиземноморья, простираясь не только до главных европейских центров, но и до США, в особенности Нью-Йорка, а также Бразилии и Аргентины.

Хотя бо́льшую часть этого движения составляли рядовые анархисты, спасавшиеся от репрессий, передававшие конфиденциальную информацию или искавшие заработка, лидеры анархистов также путешествовали в личных и политических целях. Египет был обычным пунктом назначения. Амилькаре Чиприани, важная, хотя и непостоянная фигура в революционной политике XIX в., вероятно, был одним из первых, дважды посетив страну в 1860‑е¹¹. Среди других знаменитых визитёров были известный географ Элизе Реклю (1884)¹², Малатеста (1878, 1882–1883), Луиджи Галлеани (1900–1901)¹³ и Пьетро Гори, объехавший Египет и Палестину с лекционным туром в начале 1904 г.¹⁴. Присутствие таких харизматических активистов и мыслителей, несомненно, вдохновляло местное анархическое сообщество на более активные действия, даже при том, что их визиты побуждали органы безопасности к усилению слежки.

Не менее важную роль играло печатное слово, которое, надо полагать, поддерживало среди анархистов постоянное сознание международной солидарности и глобальной политической миссии. Как «воображаемое сообщество», порождённое и консолидированное не «печатным капитализмом», а печатным интернационализмом, разбросанное по всему свету движение оставалось связанным и информированным благодаря анархической прессе, развивавшейся во второй половине XIX в.¹⁵. Информация текла в обоих направлениях. Активисты в Египте регулярно подписывались на анархические газеты, издаваемые в Европе, Северной Африке и Америке, чаще всего на итальянском, но также на французском и греческом¹⁶. Радикалы в Египте писали статьи о египетских делах для анархических газет за рубежом, особенно до возникновения местной анархической прессы. Когда появились такие газеты, как как «Свободная трибуна» и «Рабочий», международная аудитория могла следить за рабочим движением и социальными вопросами в Египте.

Таким образом, анархисты в Египте (как и в других местах) были осведомлены о состоянии своего движения в стране и за рубежом, поскольку были знакомы с теоретическими дискуссиями, комментариями и периодикой, которая развивала общее чувство международной природы анархического проекта. Многие издания занимались проблемами рабочих, публикуя предложения и дискуссии по вопросам организации и стратегии рабочего класса. Благодаря совершенствующейся международной транспортной системе, особенно пароходным линиям, интернациональная анархическая пресса стала важнейшим каналом распространения идей для движения, которое считало себя интернациональным на практике и в теории.

Местная сцена

Несмотря на трудности, с которыми столкнулись анархисты в Европе в конце 1870‑х – начале 1880‑х, движение продолжало развиваться на международном уровне. В 1881 году в Александрии анархисты создали Европейский кружок общественных наук (ит. Circolo Europeo di Studii Sociali), где обсуждались социальные вопросы и подпольно печатались воззвания. В том же году в Сиди-Габере была проведена конференция, в которой участвовали около ста активистов из разных анархических групп со всего Египта¹⁷.

Как раз в это время Египет переживал глубокий политический кризис. Не имея возможности обслуживать долг по кредитам, взятым для финансирования дорогостоящих инфраструктурных проектов и роскошной жизни Исмаила, Египет был вынужден передать европейцам контроль над своими финансами в 1876 г. Три года спустя под давлением Европы Исмаил был низложен, и ему наследовал его сын Тауфик, который старался удовлетворить требования кредиторов. Началась борьба за власть между тюрко-черкесской элитой и египетскими офицерами-националистами во главе с Ахмадом Ораби, которые стремились к конституционному правительству. В начале 1882 г. Ораби как военный министр столкнулся с враждебностью британского и французского правительств, намеренных защитить европейские инвестиции и резидентов из своих стран.

Характеризовавшийся как националист, Ораби в действительности пользовался поддержкой со стороны некоторых элементов иностранного сообщества, включая итальянских рабочих в Александрии и некоторое число анархистов¹⁸. В июне, после бомбардировки Александрии, британские войска высадились в городе и начали наступление на силы Ораби, окончательно разгромив их у Тель-эль-Кебира в сентябре. После этого британцы оккупировали оставшуюся часть страны.

В первые годы британской оккупации анархическое движение в Египте было ослаблено фракционными конфликтами, которые наблюдались и в других странах¹⁹. На протяжении 1870‑х между анархистами и социалистами сохранялись непростые отношения под общим знаменем Интернационала. Переход Андреа Косты (влиятельной фигуры в Египте) к легалистскому социализму в 1879 г. вызвал серьёзный местный раскол. Движение страдало и от других внутренних конфликтов, в частности, от длительных разногласий между антиорганизационным и анархо-синдикалистским направлениями по вопросу о роли ассоциаций для достижения целей анархизма. До конца XIX в. первое направление, по-видимому, испытывало подъём, но с ростом рабочего движения анархо-синдикалисты расширили своё влияние. Другие споры отражали личное влияние. Уго Паррини, ключевая фигура и убеждённый противник организации, был печально известен своей бескомпромиссной позицией и постоянно создавал препятствия для укрепления сотрудничества среди анархистов. Только после его смерти в 1906 г. была принята общенациональная программа действий, заложившая прочную основу для координации внутри египетского движения.

Хотя итальянцы оставались доминирующей этнической группой среди анархистов в Египте вплоть до Первой мировой войны, со временем движение расширилось за пределы своего первоначального ядра и приняло многоэтнический характер. Греческие анархисты, в частности, сыграли выдающуюся роль в профсоюзной работе, радикальном активизме и издании больших объёмов прессы и брошюр, но участие евреев, немцев и различных восточноевропейских национальностей также было заметным²⁰.

Участие арабоязычных египтян не подлежит сомнению, но масштабы этого явления пока трудно оценить. Хотя они, очевидно, отсутствовали в анархических кругах до 1900 г., участие коренных египтян в рабочих протестах, образовательных проектах и митингах анархистов в первое десятилетие нового века говорит об их растущей вовлечённости в движение²¹. Этот вывод подтверждается тем, что египетские и британские власти выражали беспокойство по поводу потенциальной угрозы анархизма и новых радикальных идей, проникших в египетское общество²². Этническому разнообразию анархистов в Египте не уступала широта их профессионального спектра. Большинство анархистов составляли квалифицированные ремесленники, такие как плотники, каменщики, столяры, сапожники, каменотёсы, портные и художники, что принято объяснять сильными гильдейскими традициями, лучшим образованием и относительно надёжным экономическим положением таких работников по сравнению с фабрично-заводским пролетариатом²³. Некоторые члены принадлежали к мелкой буржуазии, в частности, бакалейщики, ювелиры, держатели таверн и баров, чьи заведения служили удобным местом для встреч. Другие анархисты были владельцами или сотрудниками торговых домов – особенно евреи в Александрии – или происходили из образованного класса, главным образом врачи, адвокаты, фармацевты, журналисты и писатели. К концу XIX в. произошло смещение состава от ремесленного ядра к новому рабочему классу, особенно из числа сигаретчиков, печатников и работников новых коммунальных предприятий, таких как трамвайные компании. Подавляющее большинство анархистов, как показывают документы, были мужчинами, но создание отдельной женской секции в Каире в 1870‑е и внимание, уделявшееся проблемам женщин, свидетельствуют об их значительном участии, как вначале, так и впоследствии²⁴.

Обращение к Востоку

Представляя собой разнообразный, многомерный и иногда противоречивый набор идей, анархизм призывал к моральному, политическому, экономическому и социальному освобождению всех мужчин и женщин через интернациональную солидарность и братство. Отстаивая свою «Идею», он призывал к борьбе против главных причин эксплуатации, невежества и несправедливости в обществе: капитала (и его агента – буржуазии), государства и догматического религиозного авторитета.

Между анархистами никогда не было полного согласия по поводу того, как эта борьба может вестись в Египте, но было признание того, с какими трудностями она здесь сталкивалась. Доктор Энрико Инсабато, анархист из Каира, считал, что анархисты, чтобы донести своё послание, вначале должны были отмежеваться от всего, что омрачало отношения между Востоком и Западом²⁵. Он особенно выделял три аспекта: разделение по религиозному признаку (в котором он обвинял духовенство); попытки западных держав установить политическое господство над Востоком, от крестовых походов до современного «клерикального и дипломатического динамита»; и, наконец, давление международного капитала.

Если анархисты найдут «общий язык» и установят интеллектуальную связь с аудиторией на Востоке, то, по мнению Инсабато, «Идея здесь не только возможна, но и предназначена стать прекраснейшей точкой опоры для будущего развития отношений между Европой и Востоком»²⁶.

Самая сильная критика египетских анархистов была направлена на пороки капитализма. Хотя они считали религиозный авторитет одной из главных сил, поддерживающих невежество и несправедливость, и призывали к освобождению не только от церквей, но и «от синагог, храмов и мечетей»²⁷, ислам, по-видимому, не был явной целью анархической критики. Возможно, это объяснялось тем, что неиерархическая структура ислама ставила его в благоприятное положение по сравнению с другими религиями. Инсабато выделял католицизм и брахманизм как религиозных противников анархизма, поскольку они учили «слепому и пассивному повиновению» и поэтому представляли собой вид «интеллектуального алкоголизма». Напротив, ислам за свою терпимость получил похвалу Рауля Каниве на открытии Свободного народного университета²⁸.

Позиция анархистов в отношении египетского государства была гораздо более враждебной, даже если она не кажется детализированной или систематической. Общим было осуждение государственного принуждения, в особенности действий полиции, служб государственной безопасности и традиций слежки. Несправедливость законов и злоупотребление властью регулярно подвергались критике. Анархисты в принципе избегали участия в институциональной политике, но они считали, что особый характер египетского правительства, которое препятствовало созданию политических партий и электоральной конкуренции, означал, что анархический подход лучше подходил к египетским условиям, чем планы легалистских социалистов по завоеванию власти в парламентской борьбе²⁹.

Необходимы дальнейшие исследования, чтобы получить более полную картину того, как анархисты относились к исламу и египетскому государству. Прагматические соображения, такие как жизнеспособность антирелигиозной риторики или опасения депортации, могли играть свою роль в определении границ активизма. Были на то идеологические или практические причины, но анархисты никогда не нападали на религию или государство напрямую. Программа действий, принятая на анархической конференции 1909 г., – один из наиболее авторитетных манифестов египетского движения – содержала обычные требования об упразднении частной собственности и государства, но уделяла больше внимания цели общественного преобразования через пропаганду, образовательные и рабочие ассоциации, призывая членов

Верность делу интернационализма оставалась центральной темой анархического дискурса в Египте. Публичные заявления последовательно подчеркивали всеобщую солидарность всех народов. Как говорилось в одном из первомайских воззваний:

Подобные настроение обычно выражались анархистами на межнациональном уровне. Реалии Египта с его многоэтническим рабочим классом придавали этому идеалу людей из разных рас, религий и национальностей, объединённых солидарностью, не только риторическую силу. После 1900 г. это стало отличительной чертой египетского анархизма: послание интернационализма распространялось в условиях этнического, религиозного и языкового многообразия, с которым многие непосредственно сталкивались в быту и на работе. На конференциях и рабочих митингах люди разных вер и национальностей собирались, чтобы послушать одно и то же выступление на нескольких языках. Нельзя сказать, что этот интернационалистский призыв не встречал препятствий, иногда внутри самого движения, а чаще вне его. Тем не менее источники позволяют сделать вывод, что анархизм в принципе был способен адаптироваться к разнообразию египетского общества в целом и взаимодействовать с ним.

Пропаганда Идеи

Анархисты Египта в подавляющем большинстве предпочитали пропаганду словом «пропаганде действием». Иногда бывали случаи насилия на предприятиях, но они избегали политических покушений и насилия против членов правительство или правящего класса, даже когда приветствовали подобные акты со стороны их товарищей в Европе и США³². Однако местные консульства старались поддерживать ощущение угрозы, которую якобы представлял для общества анархизм.

Сенсационное заявление в октябре 1898 г. об аресте в Александрии восемнадцати анархистов, обвинённых в заговоре с целью убийства германского императора Вильгельма II во время его визита на Ближний Восток, было, пожалуй, самым наглядным примером³³. Это дело, сильно раздутое местной и иностранной прессой, судя по всему, было сфабриковано неким агентом-провокатором, возможно при содействии итальянского консульства, и, таким образом, больше отражает озабоченность властей, чем реальную угрозу революционного насилия со стороны местных активистов. На суде в следующем году все обвиняемые были оправданы по основному обвинению, хотя их и признали виновными в хранении запрещённой литературы. Ходившие в последующие годы слухи о заговорах, приписываемых анархистам, вероятно, следует отнести к той же категории³⁴.

Вместо политического насилия анархисты в Египте использовали для распространения своих идей устное или печатное слово, главным образом общественные лекции, митинги, демонстрации и прессу. По крайней мере с начала 1880‑х создавались небольшие группы как форум для проведения дискуссий и привлечения новых членов³⁵. Эта модель сохранялась и в новом веке, но приобрела более широкий охват. Европейский кружок 1881 г. уступил место Международному читальному залу (ит. Sala di Lettura Internazionale), небольшой библиотеке анархических книг и газет в Каире, открывшей свои двери для публики в июне 1902 г., по случаю чего было выпущено воззвание на итальянском и иврите (или идише?).

Позже появились другие аналогичные заведения: Клуб общественных наук, созданный в Александрии молодыми еврейскими анархистами в 1903 г., и Либертарный лекторий (ит. Sala di Studi Libertari), открытый на следующий год в Каире³⁶. Три года спустя комитет, состоявший из европейцев, местных евреев и египтян, призвал «всех рабочих и друзей справедливости» помочь в создании Международного читального зала, который имел бы «научные, философские, политические и социальные труды на всех языках»³⁷. Другие объединения выходили за рамки читальни и специализировались на определённых аспектах либертарной мысли. В Каире и Александрии были созданы атеистические кружки (фр. Cercles Athées), также в Александрии была организована секция «Вольнодумцы» (фр. Libres Penseurs), насчитывавшая больше двухсот членов³⁸.

Местная анархическая пресса стремилась расширить свою аудиторию. После фальстарта в 1877 г. последовало начало издания в Александрии двуязычной «Свободной трибуны» (ит. La Tribuna Libera, фр. Le Tribune Libre) в октябре 1901 г., что ознаменовало новый период деятельности³⁹. Объявившая себя «международным органом освобождения пролетариата», «Трибуна» ставила своей целью ни больше ни меньше как «полное освобождение от морально-политико-экономического и социального рабства» рабочих всего мира⁴⁰. Семь её номеров, вышедших до конца года и ставших примером для последующей радикальной прессы, содержали статьи об анархической мысли, местные и международные новости движения, выдержки из произведений Льва Толстого и других известных писателей и посвящённую образованию серию работ голландского анархиста Фердинанда Домелы Ньивенхёйса.

В том же десятилетии стали выходить газеты и другие периодические издания, занимавшиеся разными вопросами анархической программы. В Александрии еженедельник «Рабочий» (ит. L’Operaio, 1902–1903) пропагандировал анархо-синдикализм, уделяя особое внимание проблемам рабочей организации, образования и здравоохранения. Издание «Завтра» (ит. Il Domani, 1903) в ответ приняло строго либертарный тон. Двухнедельный литературный журнал «Свет!» (лат. Lux!, 1903) публиковал пространные дискуссии по теории и практике анархизма, а александрийский еженедельник «Восстань!» (ит. Risorgete!, 1908–1910) вёл решительную антиклерикальную линию⁴¹. В 1908 году появился «Работник» (O Ergatis), «орган освобождения женщин и рабочих», предназначенный для грекоязычной аудитории. Хотя эти издания порой были противоположны по своему стилю и ориентации, что особенно верно в отношении «Завтра» и «Рабочего», они ярко выражали идейное и языковое разнообразие египетского движения. После консенсуса, достигнутого на Александрийской конференции 1909 г., анархическая пресса стала более скоординированной⁴². В последующие годы две газеты, «Идея» (ит. L’Idea, 1909–1911) и «Союз» (ит. L’Unione, 1913–1914), совместно редактируемые комитетами в Каире и Александрии, обращались к широкой аудитории в статьях на итальянском, французском и греческом.

Несмотря на свой полиглотский характер, анархическая пресса в Египте, по-видимому, не включала ни одной газеты на арабском языке⁴³. Тем не менее анархизм (обычно называвшийся по-арабски «fawdawiyya») регулярно упоминался в ведущих арабских газетах с 1890‑х, обычно в сообщениях о деятельности движения за рубежом. В то же время модернистские журналы, такие как «Al‑Muqtataf» и «Al‑Hilal», содержали статьи, в которых обсуждались происхождение и развитие анархической мысли и практики, иногда в контексте более широкого социалистического движения⁴⁴. С 1897 года выходила «Al‑Jami‘a al‑Uthmaniyya», посвящённая социалистическим идеям, а обозрение «Al‑Mustaqbal» («Будущее»), появившееся в 1914‑м, но вскоре закрытое властями, включало работы Саламы Мусы и Шибли Шумайиля, двух египетских писателей, на которых повлиял анархизм⁴⁵.

Подобно тому, как международная анархическая пресса служила для пропаганды идей и поддержания идентичности движения во всем мире, местная пресса делала то же самое в меньшем масштабе. Эффективность этой прессы в распространении идей движения следует оценивать, учитывая два важных обстоятельства. Первое – грамотность целевой аудитории. Она была намного выше среди иностранного рабочего класса, где, к примеру, 67% итальянцев и почти 60% греков умели читать и писать, чем среди коренных египтян, из которых лишь 13% мужчин и около 1% женщин были грамотными⁴⁶. Тем не менее идеи, изложенные в газетах, передавались не только грамотным, поскольку была распространена практика чтения газет вслух в кафе.

Другим ограничивающим фактором была доступность. Хотя анархические газеты постоянно испытывали финансовые трудности, они продавались по доступной цене. «Свободная трибуна», «Независимый» (ит. L’Indipendente) и «Союз» продавались по пять милльемов (полпиастра) за экземпляр. Такая же цена была у ведущих арабоязычных газет, в то время как дневной заработок высококвалифицированных работников (обычно европейцев) составлял от 20 до 40 пиастров, а неквалифицированных (чаще всего египтян) около восьми пиастров⁴⁷. «Рабочий», что было необычно для анархической газеты, содержал рекламу и продавался всего за милльем. Другие издания анархистов, особенно специальные выпуски (ит. numeri unici), часто распространялись бесплатно или на добровольные пожертвования. На другом конце находился «Свет!», в любом случае предназначавшийся для более образованных людей, стоимость которого доходила до двух пиастров за экземпляр. Тиражи изданий трудно определить, но нам известно, что первый номер «Свободной трибуны» был издан тиражом в тысячу экземпляров (шестьсот из них были отправлены за границу)⁴⁸.

Если пресса служила для связи с читательской аудиторией посредством новостей и аналитики, то годовщины важных политических событий давали возможность публично прославлять радикальное прошлое движения и его принципы. По этим случаям печатались плакаты, буклеты и листовки, которые расклеивались на улицах и распространялись анархическими группами, чтобы донести до публики их ценности и надежды на будущее. Первоначально наиболее почитаемым из этих дней было 18 марта, годовщина Парижской коммуны 1871 г., которая публично отмечалась в Египте уже к 1889 г.⁴⁹. Со временем её потеснило 1 мая, знаменующее международную солидарность трудящихся⁵⁰. Для итальянских анархистов 20 сентября, когда взятие Рима завершило объединение Италии в 1870 г., было особым поводом поразмыслить над упущенными возможностями⁵¹.

Другие выражения анархических настроений были более спонтанными. В январе 1907 г. в Александрии и Каире прошли протесты, вызванные слухами о депортации трёх российских революционеров⁵². Два года спустя анархисты ополчились против союза своих давних врагов, религиозного авторитета и политической тирании, когда испанские власти арестовали Франсеска Феррера-и-Гуардию, знаменитого анархического мыслителя, педагога и основателя движения за современную школу в Испании, по обвинению в участии в антимобилизационном восстании. Новости об этой акции быстро разошлись и вызвали широкие протесты на международном уровне. В Александрии был создан комитет в защиту Феррера и подготовлен спецвыпуск о его деле от 30 сентября 1909 г. Позднее, 4 октября, несколько ораторов осудили действия испанского правительства на митинге в Свободном народном университете. Несмотря на эти и другие протесты, Феррер через несколько дней был казнён в Барселоне, что возвело его в ранг мученика. В том же месяце анархические организации Каира провели марш протеста⁵³. К концу года в Александрии была установлена мемориальная доска в память о Феррере, а на следующий год прозвучал клич: «Да здравствует 1 Мая, да здравствует Свобода, да здравствует Франсиско Феррер!»⁵⁴

Народное образование

Возмущение казнью Феррера выражало не только протест против государственной тирании, но и признание его заслуг как защитника светского образования – важного двигателя социального освобождения по мнению анархистов. Действительно, именно в деле народного образования египетские анархисты запустили своей самый амбициозный проект – Свободный народный университет (СНУ, ит. Università Popolare Libera), открытый в Александрии в 1901 г.⁵⁵. План возник в первые месяцы года, благодаря руководству Галлеани он быстро продвигался, и уже в мае начал свою работу СНУ, предоставлявший бесплатное вечернее образование трудящимся классам. Это событие подробно освещалось на европейских и арабском языках местной прессой, которая с энтузиазмом поддержала инициативу, и учебное заведение получило широкую поддержку во всех слоях александрийского общества.

Хотя СНУ в Египте был основан на европейской модели (аналогичные университеты были открыты в предыдущем году в Италии), он имел собственную программу и специфический характер. Его идеология была более радикальной, чем у итальянских СНУ, тесно связанных с Итальянской социалистической партией (ИСП); здесь изучались последние достижения гуманитарных и естественных наук, которые могли быть полезны рабочим, и читались отдельные лекции по вопросам социального прогресса, таким как рабочие ассоциации и общественное положение женщин. СНУ в Александрии также был более интернациональным в силу того, что он обслуживал разнообразное в плане языка и культуры сообщество. Занятия проводились преподавателями-волонтёрами на нескольких языках, главным образом на итальянском и французском, но также на арабском и других. Как выразилась одна александрийская ежедневная газета: «Все языки, звучащие в устах счастливых собратьев, пьющих воды Нила, находят применение на лекциях университетских преподавателей»⁵⁶.

Несмотря на благоприятное начало, радикальный характер СНУ вскоре вызвал противодействие. Встревоженное его политической направленностью, итальянское консульство подало в суд на одного из лекторов, доктора Курти-Гарцони, после того как тот прокомментировал в учебной аудитории недавнее убийство короля Умберто I. Это дело, хотя оно и вызвало некоторую критику, фактически подорвало начинания СНУ и мгновенно изменило отношение к нему в некоторых кругах. Газета «Al‑Ahram», ранее поддерживавшая университет, теперь обвиняла его в том, что он основан на «порочных принципах» и был «изобличён в своём бесчестии и пустоте»⁵⁷. В течение года благонадёжные буржуазные элементы забрали руководство СНУ из рук его основателей-анархистов и приступили к его преобразованию в профессиональное училище, где среди прочего преподавали стенографию, бухгалтерию и языки. Невзирая на свою недолгую жизнь в качестве революционного проекта, СНУ отмечал собой важный момент в развитии анархизма в Египте и почти наверняка вдохновлял египетских националистов, которые в 1905 г. основали Клуб высшей школы (араб. Nadi al-Madaris al-‘Ulya), аналогично ставивший образование на службу политическим целям⁵⁸.

Анархо-синдикализм и организация трудящихся

Наиболее значительное влияние анархизм в Египте должен был оказать на развитие рабочего движения. С появлением в конце XIX в. критической массы нового рабочего класса на сцену вышел анархо-синдикализм, который, в отличие от антиорганизационного направления, считал формальную коллективную организацию необходимым инструментов социальной революции. Задействовав дискурс, в котором на первый план выдвигались солидарность, права трудящихся и справедливость, анархо-синдикализм стал занимать центральное место в организации рабочего класса и выработке стратегии и тактики его сопротивления капиталу.

Организованный труд был отнюдь не новым явлением в Египте. Гильдии были неотъемлемой частью традиционного османского порядка: они защищали интересы ремесла, регулировали допуск в профессию, определяли стандарты мастерства, контролировали конкуренцию и обеспечивали взаимопомощь⁵⁹. Реформы, начатые Мухаммедом Али в первой половине XIX в., и последующее включение Египта в международную капиталистическую систему привели к ослаблению устоявшихся социальных и экономических структур. Большие объёмы внешней торговли, возросший спрос на товары, в том числе импортные, и приток инвестиций в земельные компании, сельское хозяйство и местную промышленность Египта существенным образом изменили экономическую и социальную роль гильдий и характер рабочего класса⁶⁰.

Как уже было указано, важной частью этого процесса было постоянное присутствие рабочих иностранного происхождения наряду с местными. Историки египетского рабочего движения, интересующиеся в первую очередь его вкладом в национальное движение, склонны подчёркивать различия между европейскими и египетскими рабочими⁶¹. В разной степени признавая положительную роль иностранных рабочих, которые подавали египетским пример организации, эти историки обычно выделяют факторы, препятствовавшие их сотрудничеству: этнический характер некоторых профессий, разницу в оплате труда и правовые преимущества иностранцев в соответствии с капитуляциями⁶².

Подобная характеристика отношений между этими двумя группами нуждается в пересмотре. Хотя упомянутые факторы оказывали определённое влияние на методы и организацию рабочего активизма, источники содержат ясные и достаточные доказательства сотрудничества двух групп, которое стало набирать обороты в первые годы XX века. Как справедливо заметил Локман, коренной египетский рабочий класс не был неоднородным, не выступал как сплочённая сила и не обладал единой субъектностью⁶³. То же самое относится к рабочему классу иностранного происхождения⁶⁴. Поэтому наши представления об отношениях между этими двумя группами не должны сводиться к конкуренции между организацией труда в европейском стиле и зарождающейся египетской организацией. Далее мы покажем, как модель сотрудничества между европейскими и египетскими рабочими, основанная на интернационалистской этике и универсальных правах трудящихся, была выстроена в Египте в критически важный период 1900–1914 гг.

Международный, или смешанный, профсоюз (араб. niqaba mukhtalifa) представлял собой самое яркое формальное выражение общего дела иностранных и египетских рабочих и наиболее очевидное средство развития анархо-синдикалистского активизма. Эти профсоюзы, принимавшие работников всех национальностей, были созданы в таких важных производствах, как сигаретное, швейное, табачное и обувное, но они формировались и на межотраслевой основе, как, например, Международный союз рабочих и служащих (МСРС) в Каире. Митинги и демонстрации отражали их интернациональный состав. Так, на митинге во время забастовки портных в 1901 г. требования рабочих были зачитаны на нескольких языках, а на учредительном собрании МСРС в 1909 г. ораторы говорили о важности коллективных действий и международной солидарности перед более чем двухтысячной аудиторией на арабском, французском, греческом, итальянском и немецком⁶⁵. Профсоюзное руководство также было интернациональным. Например, профсоюзом сапожников управлял комитет, состоявший из четырнадцати человек, включая пятерых греков, пятерых египтян, двоих сирийцев, итальянца и армянина⁶⁶.

Подобно уже существующим рабочим ассоциациям, эти международные профсоюзы предоставляли своим членам разные социальные услуги, но они отошли от более ранних моделей организации труда. Они более решительно защищали интересы рабочих в борьбе с работодателями, а также отстаивали высшие ценности интернациональной солидарности и всеобщего братства, принимая в соответствии с этим такие громкие названия, как «Согласие» (портные), «Прогресс» (табачники) и «Реформа» (сапожники). Их дополняли лиги сопротивления (ит. leghe di resistenza), впервые созданные среди александрийских печатников, портных и сигаретчиков в начале десятилетия неутомимым Пьетро Вазаи, которые, вероятно, являлись небольшим дисциплинированным ядром анархо-синдикалистской практики⁶⁷. В Каире общая цель и идеологическая близость этих организаций отчётливо выявились в 1910 г., когда МСРС, Лига полиграфистов, Ассоциация сигаретчиков и Международная федерация сопротивления совместно арендовали помещение⁶⁸.

Союз сигаретчиков воплощал собой новый радикализм международных профсоюзов. Основанный каирскими греками в 1890‑е, он принял в свой состав крутильщиков разных национальностей перед самым началом забастовки 1899–1900 гг., которая считается важной вехой в борьбе за права трудящихся в Египте⁶⁹. Успешный исход акции поставил сигаретчиков в авангард нового рабочего движения. Однако мирные завоевания этой забастовки контрастировали со столкновениями в декабре следующего года, когда полиция использовала дубинки и пожарные шланги для разгона рабочих. Ещё более отчаянной была забастовка 1903 г. В разгар противостояния анархисты Уго Паррини и Николя Дума призвали рабочих объявить всеобщую стачку и отвечать насилием на насилие.

В итоге забастовка закончилась провалом, потому что работодатели наняли египетских и сирийских рабочих в качестве штрейкбрехеров и успешно раскололи единый фронт, выдавая трудовой конфликт за этнический. Сигаретчикам потребовалось несколько лет, чтобы оправиться от этого удара. После реорганизации в 1908 г. два их профсоюза, Матосяновский союз^69a и Международная лига рабочих сигаретного и бумажного производства Каира (фр. Ligue Internationale des Ouvriers Cigarettiers et Papetiers du Caire), ещё больше расширили свой состав, приняв всех рабочих отрасли, а не только крутильщиков.

К концу первого десятилетия века международный анархо-синдикалистский профсоюз выступал как важная организующая и даже моральная сила. Одна из каирских газет уверенно заявляла⁷⁰:

Возможно, оптимистичные ожидания были завышены, но эти слова прекрасно передают атмосферу широкого рабочего движения, основанного на универсалистских принципах, в котором анархисты и синдикалисты играли ведущую роль.

Конкурирующие ориентации

Несмотря на успехи международных профсоюзов, их призыв к рабочим всех национальностей объединяться и отстаивать свои интересы не мог избежать критики. Ближайшими идейными соперниками были социалисты, с которыми анархисты разделяли антикапиталистическую программу, но расходились в вопросах её обоснования и осуществления⁷¹.

Конкурентами за лояльность иностранных рабочих были местные национальные ассоциации, которые действовали в иностранных общинах, организуя социальное обслуживание и культурную жизнь их членов в соответствии с коммунитарной или патриотической ориентацией. Они были особенно важны для греческой общины, где буржуазная олигархия, финансировавшая и контролировавшая общинные институты, поддерживала с рабочими отношения типа «патрон – клиент»⁷².

Но самым серьёзным вызовом для интернационалистских ожиданий синдикализма в отношении египетских рабочих стало зарождающееся националистическое движение. Первоначально рабочие не привлекали внимание молодых националистов, таких как Мухаммед Фарид, который в 1890‑е рассматривал свидетельства рабочего радикализма как часть «европейской болезни», чужеродное для Египта явление⁷³. В следующие полтора десятилетия, когда забастовки участились и сила рабочего движения стала очевидной, позиция националистов изменилась⁷⁴. В 1909 году партия «Ватани» открыто поддержала создание Союза рабочих ручных промыслов (СРРП), смешанной организации египетских городских тружеников, тем самым признав как необходимость более широкой национальной консолидации, так и политический потенциал рабочих в борьбе против британской оккупации⁷⁵.

Анархо-синдикалисты задолго до этого осознали необходимость взаимодействия с местными египетскими рабочими. Проще всего это было сделать в рамках международного профсоюза; однако их созданию часто препятствовала структура рабочего класса, где многие профессии на практике были заняты одними египтянами. Тем не менее некоторые анархисты, в особенности редакторы «Рабочего», признавая определённые трудности, настаивали, что важно разъяснить местному пролетариату необходимость организации и борьбы. Когда александрийские легковые извозчики объявили забастовку в апреле 1903 г., газета расценивала это как начало подлинно революционного движения среди египетских рабочих⁷⁶. Редакторы «Союза» также подчёркивали общность интересов европейских и египетских рабочих, которым следовало объединиться для защиты своих интересов, потому что «капитал – наш общий враг». Более того, они указывали на одинаковое положение всех рабочих⁷⁷:

Египетские националисты, однако, придерживались совершенного иного мнения, и после создания СРРП они стали конкурировать с анархо-синдикалистами за поддержку рабочего класса в Египте. Применяя собственную пропагандистскую и организационную тактику, выдвигая нативистские и этноцентрические лозунги, они призывали к расколу интернационалистского рабочего движения. Националисты последовали за собственниками во время забастовки сигаретчиков 1903 г.

Одной из сцен, где разыгрывались эти конфликты, была Международная лига печатников Каира. Этот профсоюз, созданный в начале века итальянскими анархо-синдикалистами, оставался преимущественно итальянским по своему составу, но также включал греков и египтян. Когда в 1909 г. одна из групп попыталась отколоться от профсоюза и создать Итальянское общество взаимопомощи, газета анархистов «Идея» решительно выступила против, назвав этот шаг «регрессией», отрицающей «братство и международную солидарность»⁷⁸. Видимо, на время раскол удалось предотвратить, но в феврале 1911 г., судя по всему, возникло некоторое разобщение между египетскими и европейскими печатниками⁷⁹. В последующие годы силы анархо-синдикалистов были ослаблены кампанией властей по депортации их активистов, среди которых был и Пьетро Вазаи⁸⁰. Тем не менее к 1915 г., уже под руководством итальянского анархиста Джузеппе Пиццуто, европейцы и египтяне вновь стали членами профсоюза на равных условиях⁸¹.

Послевоенный порядок

Великобритания объявила Египет своим протекторатом после начала Первой мировой войны и в течение следующих четырёх лет проводила политику подавления всякой политической активности: националисты интернировались, иностранные анархисты оказывались под полицейским надзором или депортировались, газеты закрывались. После окончания боевых действий в 1918 г. египетские националисты возобновили свои призывы к немедленной эвакуации британских войск и независимости Египта. Нежелание британского правительства удовлетворить эти требования вызвало волну протестов по всей стране, известную как революция 1919 г., в которой националисты возглавили широкую коалицию общественных сил.

В том же году произошёл всплеск рабочих волнений после вынужденной умеренности военных лет. Стачка на Суэцком канале стала прелюдией к августовской серии забастовок египетских и иностранных рабочих в Каире и Александрии и созданию большого числа новых рабочих синдикатов. Анархо-синдикалисты, как и раньше, играли ведущую роль в этом движении. Пиццуто, возглавлявший профсоюз печатников, инициировал создание биржи труда (фр. Bourse du Travail) в Каире летом 1919 г., прежде чем был депортирован в сентябре. В феврале 1921 г., после тщательного планирования, в Александрии была основана Всеобщая конфедерация труда (ВКТ, фр. Confédération Générale du Travail, араб. Ittihad al‑Niqabat al‑‘Am), с анархистом Йозефом Розенталем в качестве одного из главных организаторов⁸². ВКТ насчитывала почти три тысячи рабочих, в основном иностранных, из 21 профсоюза, и о положении Розенталя красноречиво говорит тот факт, что в том же году его в частном порядке посетил Мустафа ан-Наххас, видный деятель партии «Вафд» и будущий премьер-министр Египта⁸³.

В эти же годы произошла перегруппировка радикальных политических сил. В августе 1921 г. была создана Социалистическая партия Египта (СПЕ), предшественник Коммунистической партии. С руководящими органами в Каире и секциями в Александрии и Дельте, она к концу 1922 г. имела полторы тысячи членов из числа коренных египтян и иностранных резидентов. Её программа была антиимпериалистической, призывая к освобождению долины Нила (Египта и Судана), и антикапиталистической. Её экономические и социальные принципы во многом были переняты у анархизма, несмотря на то, она принимала парламентскую политику⁸⁴. По словам одного из её лидеров, партия стремилась

Эти слова Розенталя, который оставался ключевой фигурой радикальной политики более двадцати лет, позволяют предположить, что многие из довоенных анархистов стали рассматривать партию как главное средство радикальной борьбы за изменение традиционного политического строя⁸⁶. В этом они наконец согласились со своими ближайшими соперниками социалистами, с которыми они боролись и отстаивали общее дело начиная с 1880‑х.

Первые годы СПЕ были отмечены внутренними конфликтами по вопросам политики и стратегии, вызвавшими уход более умеренных членов. Одним из спорных вопросов было вхождение в Коммунистический Интернационал (Коминтерн). После переговоров с Москвой общее собрание членов СПЕ в январе 1923 г. приняло «21 условие», необходимые для вступления в Коминтерн, и официально была создана Коммунистическая партия Египта (КПЕ), программа которой призывала к отмене капитуляций и равной оплате труда египетских и иностранных рабочих⁸⁷. Среди дополнительных условий были исключение Розенталя как «нежелательного» элемента, вероятно по причине его анархического прошлого, и, возможно, других членов с похожим досье.

В 1922 году ожесточённый спор между египетскими националистами и Великобританией был временно урегулирован, после того как британские власти в одностороннем порядке решили предоставить Египту самостоятельность, сохранив за собой некоторые важные полномочия. В начале 1924 г. Саад Заглул из партии «Вафд» возглавил первое правительство Египта, пришедшее к власти в результате всенародных выборов по новой конституции. Вскоре он начал наступление на оппозицию, и течение 1920‑х – начала 1930‑х коммунисты, анархисты, социалисты и радикальные националисты подвергались суровым репрессиям. В это время анархисты сохраняли своё присутствие в Египте, но нужны дополнительные исследования, чтобы определить, насколько значительным было это движение в данный период⁸⁸. По сравнению с довоенными позициями его роль явно уменьшилась, и всё же анархическая мысль и международный синдикализм продолжали оказывать здесь влияние. В 1930‑е в Каире по-прежнему работали кружок атеистов и «Вольнодумцы», привлекая новое поколение социалистов и секуляристов, некоторые из которых впоследствии участвовали в возрождении левого лагеря в 1940‑е⁸⁹. К тому времени рабочее движение получило идейную поддержку со стороны коммунистов и «Братьев-мусульман», но ещё не полностью оторвалось от своих анархо-синдикалистских корней.

Анархисты и египетский национализм

Анархисты сталкивались с националистами не только в борьбе за лояльность рабочих. Между двумя движениями существовало и более фундаментальное расхождение. Как ясно давал понять Инсабато:

Но, несмотря на свои глубокие различия, национализм и анархизм имели общего врага в лице империализма и нередко фактически становились союзниками в противостоянии ему. Возможно, первый пример этого относится к 1882 г., когда Малатеста со своими товарищами присоединился к силам Ораби, чтобы противостоять британцам, – не столько для помощи делу националистов, сколько для того, чтобы использовать ситуацию в интересах социальной революции⁹¹. С другой стороны, когда партия «Ватани» связала себя с рабочим движением, она признала важность союза с иностранными рабочими и во время забастовки трамвайщиков в 1911 г. призывала: «Объединяйтесь и усиливайтесь, и увеличивайте свою численность в сплочении и единстве с европейскими рабочими, вашими товарищами»⁹².

Это совпадение политических интересов ещё более решительно было выражено во время революции 1919 г., когда общенациональная агитация против британского владычества и деятельность синдикалистов среди иностранных и египетских рабочих вместе способствовали улучшению условий труда⁹³. Кроме того, на националистов повлияла стратегия и тактика анархизма в стране и за рубежом. Выше уже упоминалось о вероятном влиянии СНУ на политику националистов в области образования. Представляется очевидным, что анархическая организация оказала влияние на политическую деятельность националистов и в более широком смысле⁹⁴.

Заключение

За пятьдесят лет, предшествовавших Первой мировой войне, в Египте сложилось сообщество анархистов, которое опиралось на расширявшуюся средиземноморскую сеть миграции, рабочей мобильности, коммуникации и транспорта. Анархизм, первоначально воспринятый некоторыми элементами в общине итальянских резидентов, постепенно распространился среди членов других общин, которые разделяли радикальные взгляды на раскрепощение социальной, экономической и интеллектуальной жизни. В последние полтора десятилетия перед Перовой мировой войной анархо-синдикализм, обычно в виде «международного» профсоюза, был ведущей силой в организации и развитии радикального рабочего движения. Призывая к интернациональной солидарности всех трудящихся, анархизм без больших усилий адаптировался к обществу, отличавшемуся этническим и религиозным разнообразием, и сформировал антикапиталистический и антинационалистический дискурс, поскольку он боролся с националистами и другими силами за поддержку народных масс Египта. Вероятно, либертарное движение оказало менее отчётливое, но всё же заметное воздействие, наряду с социалистами и либералами, на развитие секулярной мысли в египетской интеллектуальной жизни.

Несмотря на эти успехи, анархическое движение в Египте столкнулось со значительными трудностями. Давление со стороны государства, выражавшееся в полицейском надзоре, преследованиях и периодических депортациях, без сомнения, мешало движению, как и попытки властей изобразить его группой распущенных политических авантюристов, пропагандирующих иностранную идеологию. Более того, достижения анархистов в антикапиталистической пропаганде, борьбе за социальное освобождение и развитии классового сознания рабочих с начала 1920‑х стали присваиваться другими силами, главным образом Коммунистической партией Египта и египетским национальным движением.

Цитируемые источники и литература

Anderson, Benedict, Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism, London: Verso, 1981.

Antonioli, M. et al. (eds.), Dizionario Biografico degli Anarchici Italiani, Franco Serantini: Pisa, vol. 1, 2003.

Badrawi, Malak, Political Violence in Egypt 1910–1925, Secret Societies, Plots and Assassinations, Richmond: Curzon, 2000.

Beinin, Joel, Workers and Peasants in the Modern Middle East, Cambridge UP, 2001.

Beinin, Joel and Zachary Lockman, Workers on the Nile: Nationalism, Communism, Islam, and the Egyptian Working Class, 1882–1954. London: I.B. Tauris, 1988.

Bettini, Leonardo, Bibliografia dell’anarchismo, Florence: Editrice, 2 vols., 1976.

Chalcraft, John T., The Striking Cabbies of Cairo: Crafts and Guilds in Egypt, 1863–1914, Albany, NY: State University of New York, 2005.

Chardak, Henriette, Élisée Reclus, une vie: l’homme qui aimait la terre, Paris: Stock, 1997.

Cole, Juan, Colonialism and Revolution in the Middle East, Princeton UP, 1993.

Falco, Emilio, Armando Borghi e gli anarchici italiani 1900–1922, Urbino: QuattroVenti, 1992.

Fedeli, Ugo, Luigi Galleani, Quarant’anni di lotte rivoluzione (1891–1931), Cesena: L’Antistato, 1956.

Gorman, Anthony, “Anarchists in Education: The Free Popular University in Egypt (1901)”, Middle Eastern Studies, 41:3, 2005, 303–320.

—, “Foreign Workers in Egypt 1882–1914: Subaltern or labour elite?”, in Stephanie Cronin (ed.), Subalterns and Social Protest: History from Below in the Middle East and North Africa, London and New York: Routledge, 2008, 237–260.

—, Historians, State and Politics in Twentieth Century Egypt: Contesting the Nation. London: RoutledgeCurzon, 2003.

Guillaume, James, L’Internationale, Documents et Souvenirs, 1864–1878, 2 vols., Gerard Lebovici: Paris, 1985.

Ismael, Tareq Y. and Rifa’at El-Sa’id, The Communist Movement in Egypt, 1920–1988. Syracuse University Press. 1990.

‘Izz al-Din, Amin, al-Tabaqa al-‘amila al-misriyya mundhu nashatiha hatta thawrat 1919, Cairo: Dar al-sha‘b, 1967.

Khuri-Makdisi, Ilham, ‘Levantine Trajectories: The Formulation and Dissemination of Radical Ideas in and between Beirut, Cairo, and Alexandria, 1860–1914’, Ph.D. diss., Harvard University, 2003

—, “Theater and Radical Politics in Beirut, Cairo and Alexandria”, Centre for Contemporary Arab Studies, Georgetown University, 2006.

Kordatos, Yiannis, Istoria tou Ellinikou Ergatikou Kinimatos, Athens: Boukoumani, 1972.

Lockman, Zachary, “Imagining the Working Class: Culture, Nationalism, and Class Formation in Egypt, 1899–1914”, Poetics Today, 15, 1994, 157–190.

— (ed.), Workers and Working Classes in the Middle East: Struggles, Histories, Historiographies, State University of New York Press, 1994.

Masini, Pier C., Storia degli anarchici italiana, da Bakunin a Malatesta, Milan: Rizzoli, 1969.

Michel, Ersilio, Esuli Italiani in Egitto (1815–1861), Pisa, 1958.

Molaschi, Carlo, Pietro Gori, Il Pensiero: Milano, 1959.

Musa, Salama, Tarbiyya Salama Musa, Dar al-Mustaqbal, 1958.

Owen, Roger, The Middle East in the World Economy, 1800–1914, Methuen: London and New York, 1981.

Pea, Enrico, La vita in Egitto, Milan: Mondadori, 1949.

Petricioli, Marta Oltre il Mito, L’Egitto degli Italiani (1917–1947), Milan: Mondadori, 2007.

Pernicone, Nunzio, Italian Anarchism 1864–1892, Princeton UP, 1993.

Politis, Athanase G., L’Hellénisme et L’Egypte Moderne, Paris: Félix Alcan, 2 vols., 1929–30.

al-Rafi‘i, ‘Abd al-Rahman, Mustafa Kamil, ba‘th al-haraka al-wataniyya. Cairo, 1939.

Reid, Donald M. Cairo University and the Making of Modern Egypt, Cairo: AUC Press, 1991.

—, “Political Assassination in Egypt, 1910–1954”, International Journal of African Historical Studies, 15:4, 1982, 625–651.

—, ‘The Syrian Christians and Early Socialism in the Arab World’, International Journal of Middle East Studies, 5, 1974, 177–193.

Люсьен ван дер Валт

Революционный синдикализм, коммунизм и национальный вопрос в южноафриканском социализме, 1886–1928 гг.

В этой главе рассматривается отношение анархистов и революционных синдикалистов к национальному вопросу в Южной Африке, особенно в 1910‑е – период бесспорной синдикалистской гегемонии среди революционных левых. Национальный вопрос был, пожалуй, самой важной проблемой, стоявшей перед рабочим классом и левыми в Южной Африке. Основное внимание обращается на два главных аспекта: глубокое разделение по расовому и национальному признаку в обществе и угнетение большинства населения, состоявшего из африканцев, цветных и индийцев. Оба явления были глубоко укоренены в колониальной истории страны и в то же время тесно переплетены с её модернизированной экономикой, что мы обсудим позднее.

Я доказываю, что местные анархисты и синдикалисты были принципиальными противниками расовой дискриминации и угнетения и стремились создать многорасовое антикапиталистическое и антигосударственное движение. Эти два положения составляли основу либертарного подхода к национальному вопросу – который существенно отличался от более позднего «национально-демократического» подхода коммунистов (о последнем подробнее говорится ниже).

Однако важно различать два основных проявления этого подхода, которые имели разные тактические и практические следствия. Первое можно обозначить как абстрактный интернационализм: он противостоял популярным предрассудкам и официальной дискриминации, но не мог сделать решающий шаг и объединить эту принципиальную позицию с активными и специфическими действиями по мобилизации африканских, цветных и индийских рабочих на борьбу за классовое и национальное равноправие. На практике этот подход означал фактический акцент на интересах белых рабочих.

Второе можно определить как активистско-интеграционный подход: он разработал стратегию, которая от принципа и анализа перешла к последовательным целенаправленным усилиям с целью мобилизации африканских, цветных и индийских рабочих на основе классовых и национальных интересов. Как будет показано далее, это позволило создать к 1921 г. многорасовое революционно-синдикалистское движение, организованное как сеть газет, профсоюзов и политических групп и ставившее своей целью объединить местный рабочий класс, чтобы одновременно бороться против специфического национального угнетения африканского, цветного и индийского большинства и против капиталистической эксплуатации и государственного притеснения всего рабочего класса, включая африканцев, цветных, индийцев и белых.

Главным оружием в этой двойной борьбе обычно считался революционный межрасовый Единый большой союз (One Big Union) по модели, предложенной «Индустриальными рабочими мира» (ИРМ, или уоббли): «Ключ к перерождению общества… к новому Социалистическому Содружеству будет найден в организации классово сознательного пролетариата в рамках Индустриального Союза»¹, который создаст Трудовую Республику, «управляемую… демократически самими рабочими»².

Единый большой союз должен был стать пролетарской кузницей, в которой будет выковано новое общество, включающее всех, независимо от цвета кожи. Целью революционного рабочего класса было не создание независимого национального государства, а преодоление национального и классового неравенства и основание самоуправляемой либертарно-социалистической «Трудовой Республики» (Industrial Republic), которая объединила бы трудящихся африканцев, цветных, индийцев и белых и составила бы «неотъемлемую часть Международной Трудовой Республики»³.

Эта позиция не только стала преобладающей среди левых радикалов в 1910‑е, но и позволила анархистам и синдикалистам стать пионерами многорасовой левой организации и профсоюзной работы среди африканцев, действовать совместно с цветными и африканскими националистами и предложить тщательно проработанный анализ – и стратегию решения – национальных проблем.

Хотя либертарное движение было начато белыми иммигрантами-радикалами, в основном британского и еврейского происхождения, со временем его состав сильно изменился. Список местных анархических и синдикалистских активистов включает небелых революционеров, таких как Фред Сетиве, К. К. Фредерикс, Джонни Гомас, Гамильтон Край, Р. К. Мудли, Бернард Сигамони и Т. У. Тибеди, и белых радикалов, таких так У. Г. «Билл» Эндрюс, А. З. Берман, С. П. Бантинг, Эндрю Данбар, Генри Гласс, Уилфред Харрисон, Г. Б. «Барни» Левинсон и Фердинанд Маре.

Местное синдикалистское движение сосредотачивалось в ряде профсоюзов ИРМ-овского типа в крупных промышленных центрах. Перенявшие практику Южно-Африканского союза разнорабочих в Кейптауне первого десятилетия XX в. (и цели местных ИРМ, появившихся в 1910 г.), эти организации в 1910‑е включали Союз рабочих швейного производства, Индийский индустриальный рабочий союз, Союз извозчиков, «Индустриальных рабочих Африки» и Союз рабочих кондитерского и джемового производства. Вместе взятые, они представляли несколько тысяч рабочих, и они были в числе первых профсоюзов небелых людей. Среди белых рабочих синдикалисты пользовались определённым влиянием в Капской федерации профсоюзов, движении цеховых делегатов и рабочих комитетов и Индустриальном союзе строительных рабочих. Политические группы, поддерживавшие анархизм и синдикализм, включали местную Социал-демократическую федерацию, Интернациональную социалистическую лигу, Индустриальную социалистическую лигу и Социалистическую рабочую партию.

В конце 1910‑х местное синдикалистское движение также оказывало значительное влияние на такие формирования, как Южно-Африканский туземный национальный конгресс (ЮАТНК, англ. South African Native National Congress, 1912; переименован в Африканский национальный конгресс, или АНК, в 1923‑м) и Африканская политическая организация (АПО, англ. African Political Organisation, 1902), представлявшие африканских и цветных националистов соответственно. В 1920‑е влияние синдикалистов сохранялось в радикальном крыле белого рабочего движения (особенно в Совете действия 1920–1922 гг.), в ранней Коммунистической партии Южной Африки (КПЮА, англ. Communist Party of South Africa, 1921) и в преимущественно африканском Союзе работников промышленности и торговли (СРПТ, англ. Industrial and Commercial Workers’ Union, ICU, 1919), который охватывал не только Южную Африку, но и соседние Юго-Западную Африку, Северную Родезию и Южную Родезию⁴.

Этот анализ расходится с преобладающей интерпретацией истории ранних левых в Южной Африки и их подхода к национальному вопросу. В исследованиях по данным вопросам по-прежнему преобладает трактовка тех, кого я называю «коммунистической школой»: авторов, связанных с КПЮА и её подпольной преемницей, Южно-Африканской коммунистической партией (ЮАКП, 1953).

Хотя коммунистическая школа, несомненно, сыграла пионерскую роль в изучении левого и рабочего движения Южной Африки с 1940‑х, она постоянно окарикатуривала предшественников КПЮА. Она преуменьшала достижения анархизма и синдикализма и изображала ранних левых как преимущественно белое движение, которое в лучшем случае считало «национальное угнетение большинства… не слишком достойным внимания»⁵, а в худшем – разделяло идею «превосходства белых» и «политику сегрегации»⁶. Это часть более широкой интерпретации истории – к которой мы вернёмся ниже, – рассматривающей КПЮА/ЮАКП и весь Коммунистический Интернационал (Коминтерн) как единственного хранителя революционно-социалистического решения национального вопроса.

Лишь недавно к истории анархизма и синдикализма начали относиться более серьёзно⁷, но пока мало что было сделано для переоценки их взглядов на национальный вопрос⁸. Подобная переоценка не только имеет важные следствия для интерпретации истории рабочего и левого движения в Южной Африке, но и позволяет восстановить впечатляющую историю раннего социалистического радикализма чёрных – по иронии, ставшую жертвой анализа коммунистической школы.

Исторический фон: национальный вопрос, рабочий класс и левые

Территория, которую впоследствии стали называть Южной Африкой, ещё в середине XIX в. состояла из изолированных аграрных обществ – английских, африканерских и африканских, – пока открытие месторождений алмазов (1867) у современного Кимберли и золота (1886) в Витватерсранде (также Ранд или Риф) не вызвало промышленную революцию. Сюда хлынули потоки инвестиций от крупных европейских капиталистов, и к 1913 г. почти половина золота в мире добывалась в Витватерсранде на площади около 130 кв. км⁹. При этом менее 15% акций золотодобычи находилось в местной собственности¹⁰, и вложения в горную промышленность затмевали все прочие западные инвестиции на целом континенте¹¹. Добыча осуществлялась централизованно небольшим числом компаний, в тесном сотрудничестве с государственной промышленностью и инфраструктурой; позднее это стало типичным и для других отраслей.

Южно-Африканский Союз (ЮАС) был образован в 1910 г. как самоуправляемый доминион Британской империи. Он объединил многорасовое, многонациональное и многоязычное население в единое государственное образование, но не на равных правах. Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство, республики африканеров, были завоёваны в жестокой Англо-бурской войне (1899–1902), но стали провинциями ЮАС наряду с британскими Капской колонией и Наталем. Африканские политии, такие как королевства педи и зулу, завоёванные в 1879 г., тоже были включены в ЮАС, но в качестве «туземных резерваций». После Первой мировой войны Германская Юго-Западная Африка перешла под опеку ЮАС, но формально не входила в его состав¹².

Большинство рабочих в горной промышленности страны происходили из покорённых африканских народов ЮАС и соседних территорий (таких как Басутоленд, Мозамбик¹³ и Северная и Южная Родезия). Африканцы – они же коренные жители, чёрные, бантуязычное население или, в колониальной манере, «туземцы» – стремительно завоёвывались белыми в течение XIX в. и к началу следующего столетия уже не имели независимых территорий. В 1920 году почти половину (51%) южноафриканских горняков составляли жители самого ЮАС, ещё 36% были из португальского Мозамбика, остальные – с других колониальных территорий¹⁴. Бо́льшую часть составляли переселенцы-мужчины, которые жили в закрытых общежитиях («компаундах»), а позднее возвращались в свои сельские усадьбы. Модель подконтрольного труда мигрантов, опробованная на рудниках, воспроизводилась и в других отраслях городской промышленности¹⁵.

Эта дешёвая и номинально неквалифицированная рабочая сила фактически была связана кабальными трудовыми договорами, в отличие от квалифицированных горнорабочих и ремесленников – первоначально главным образом белых иммигрантов, часто англоязычных, в основном с территорий Британской империи¹⁶. Позднее к ним добавилось растущее число африканеров, и они образовали урбанизированную вольнонаёмную рабочую силу. К 1913 году на рудниках Витватерсранда трудилось 195 тысяч африканцев (в основном рабочих, но также клерков и охранников) и 22 тысячи белых¹⁷. Ещё 37 тысяч африканцев работали в качестве прислуги и 6 тысяч – на фабриках, в мастерских и на складах; также насчитывалось 16,5 тысяч белых рабочих в строительстве, трамвайном транспорте, издательском деле, электроснабжении и других отраслях, включая 4,5 тысячи на государственных железных дорогах.

Помимо непрекращающихся конфликтов между африканцами и белыми, порой перераставших в беспорядки в многорасовых трущобах Витватерсранда, существовали межэтнические разногласия и среди самих африканцев. Компаунды были разделены по этническому признаку, в этой среде наблюдалась определённая негласная профессиональная сегрегация и долгое время велась «междоусобная борьба» с применением насилия¹⁸. Также проявлялись разногласия между белыми иммигрантами (в большинстве своём квалифицированными) и местными африканерами (в большинстве неквалифицированными), которые дополнительно осложнялись значительной еврейской иммиграцией из Восточной Европы. Треть белых классифицировалась как бедная или очень бедная: обычно это были пролетаризированные африканеры, которые отправлялись в незнакомые города, чтобы получать «приказы, как чёрные», и говорить на английском – языке их завоевателей¹⁹.

Вольнонаёмные рабочие в целом – белые, значительное число индийцев в Натале и цветные, в основном в Капской провинции, – были сосредоточены в крупных городах, и каждая группа постоянно испытывала страх, что её заменит другая или же масса низкооплачиваемых африканских рабочих, находившихся на самом дне общества. Малочисленное городское африканское население (за пределами горнопромышленных районов) составляло к 1909 г. около 40 тысяч в Йоханнесбурге, центре Витватерсранда; большинство из них были южноафриканского происхождения²⁰. Эти люди жили в сумеречном мире: они сталкивались с сегрегацией и дискриминацией, занимали низшее положение в местной расовой иерархии, но в то же время работали по вольному найму. Перечисленные различия усугублялись такими проблемами, как языковая: на рудниках, например, общение между африканцами и белыми происходило в основном на упрощённом пиджине, называемом фанаколо; в 1904 г. только 5% натальских индийцев умели писать и читать по-английски²¹.

Представители маргинализованного африканского и цветного среднего класса создали и возглавили первые националистические движения, такие как ЮАТНК и АПО. Они действовали в ситуации, когда дешёвый труд африканцев служил основой горной промышленности – а также государственной промышленности и растущих секторов товарного сельскохозяйственного и фабричного производства – и когда дешевизна труда африканцев объяснялась в первую очередь историческим положением чёрных как подчинённого народа: в этом смысле местные «капиталистические отношения эксплуатации строились по образцу колониальных отношений господства»²².

Парламент ЮАС состоял только из белых мужчин, поскольку в новом доминионе строго соблюдался принцип превосходства белой расы. Африканцы были представлены через традиционные институты власти – встроенные в систему непрямого управления – и различные консультативные органы, но в основном они управлялись приказами сверху. Однако в Капской провинции до 1930‑х продолжали действовать прежние избирательные цензы. В 1909 году треть белых мужчин провинции не имела права голоса, в то время как африканцы и цветные составляли 15% избирателей²³. Аналогичная, но более ограниченная система применялась в Натале. В двух северных провинциях принадлежность к белой расе была единственным условием для участия в голосовании.

Подходы лейбористов и коммунистов к национальному вопросу

В период между созданием ЮАС и введением апартеида в 1948 г., пока африканерские националисты расширяли политику сегрегации, существовало два основных подхода к национальному вопросу со стороны рабочих и левых.

Первый подход отождествлялся с основным направлением в белом рабочем движении и датировался концом XIX в.: социал-демократия плюс сегрегация, реформы социального обеспечения и трудового законодательства наряду с резервированием рабочих мест и преимуществами при трудоустройстве для белых, а также репатриация азиатов. По сути, в своём решении национального вопроса «белый лейборизм» стремился увековечить господство белой расы – иногда смягчая это риторической поддержкой африканцев и цветных, «идущих собственным путём развития» в отведённых для них районах.

Белый лейборизм был программой опиравшейся на профсоюзы Южно-Африканской лейбористской партии, созданной в 1910 г.²⁴. Под его знаменем выступал и главный профсоюзный центр страны – Южно-Африканская индустриальная федерация (САИФ, англ. South African Industrial Federation), рыхлое объединение, насчитывавшее 47 тысяч членов из 45 профсоюзов в 1919 г.²⁵. Предпосылки белого лейборизма отчасти лежали в традициях первых профсоюзов: это были узкопрофессиональные организации иммигрантов, создававшиеся в основном с 1880‑х, и их профессиональная исключительность вскоре растворилась в общей расовой исключительности; эта особенность перешла к более поздним промышленным профсоюзам и усилилась за счёт жестокой классовой борьбы, в ходе которой работодатели натравливали африканцев и белых друг на друга. В этом конфликте особенно выделяется Рандское восстание 1922 г. – всеобщая забастовка белых рабочих, переросшая в вооружённое восстание и межрасовые столкновения, которую непосредственно спровоцировала попытка заменить белых шахтёров африканскими. Многие элементы белого лейборизма впоследствии были переняты мейнстримным африканерским национализмом.

Второй главный подход к национальному вопросу был представлен КПЮА с 1928 г., когда – под давлением Коминтерна – она выдвинула тезис о «туземной республике». Этот подход ставил в качестве ключевой задачи для партии создание «Независимой Южно-Африканской Туземной Республики как ступени на пути к Рабоче-Крестьянской Республике, что обеспечит защиту и полное равенство всех национальных меньшинств»²⁶. Такой ответ на национальный вопрос фактически разделял национальное освобождение и социализм как отдельные этапы с разными стратегическими задачами, и первый этап был направлен на «буржуазно-демократическую» цель – установление власти чёрного большинства в независимой республике. (Коминтерн в то время применял этот двухстадийный подход – сначала формальная независимость, потом социализм – ко всему колониальному и полуколониальному миру, а также рассматривал его как программу для «чёрного пояса» США²⁷.)

В КПЮА были некоторые разногласия по поводу осуществления этого плана. Во-первых, лозунг Туземной Республики (Native Republic) был выдвинут в период «Новой линии» Коминтерна (1928–1935), когда требовалось большевизировать входящие в него партии путём очистки от ненадёжных элементов и прекратить всякое сотрудничество с некоммунистами: революция считалась неизбежной²⁸. Это предполагало, что КПЮА возглавит борьбу на обоих этапах, при необходимости создавая фронты с другими организациями. Это, в свою очередь, породило мнение, что Туземная Республика под руководством партии примет радикальный характер и быстро перейдёт в стадию социализма – нечто похожее на двухстадийную теорию в трактовке Мао Цзэдуна и Ле Зуана²⁹.

Когда Новая линия закончилась, этот подход был пересмотрен. Вначале члены КПЮА разошлись относительно того, должна ли их партия возглавить первый этап борьбы или следует оставить эту роль африканским (или, возможно, даже африканерским) националистам³⁰. В конечном счёте было решено ориентироваться на «единый фронт» «всех национальностей и всех антиколониалистских классов», возглавляемый АНК и борющийся за унитарное, демократическое и капиталистическое государство с земельной реформой и частичной национализацией³¹. Таким образом, если двухстадийная теория предполагала, что первый этап будет осуществлён неким межклассовым националистическим фронтом, то эта окончательная формулировка означала, что открыто националистическое движение совершит «национально-демократическую революцию» независимо от партийного контроля.

Фактически партия свела свою роль к поддержке африканских националистов, рассматривая национализм как истинного носителя идеи национального освобождения, а не как один из подходов к национальному освобождению. Вследствие этого КПЮА/ЮАКП – которая в 1930‑е–1940‑е превосходила АНК как численностью, так и влиянием в профсоюзах и чёрных общинах – уступила свою энергию и свою самопровозглашённую авангардную роль своему более слабому националистическому сопернику.

Ранние левые в анализе коммунистической школы

По мере развития КПЮА её руководство, естественно, желало вести хронику, чтобы обосновать её претензии быть «подлинным авангардом рабочих в борьбе за освобождение Южной Африки», озаряемой «светом марксистско-ленинской науки»³². Коммунистическая школа в историографии утверждала, что до появления КПЮА левые делились на два главных течения, часто сосуществовавшие в одних и тех же группах.

Первое течение включало в себя протобольшевиков – меньшинство, которое описывалось как «коммунистическое ядро» среди «истинных социалистов»³³. Это были радикалы-ветераны, которые не только способствовали созданию партии, но и играли в ней ключевую роль. Если верить текстам коммунистической школы, эти активисты ещё до КПЮА были своего рода инстинктивными большевиками, «приближавшимися к позиции Ленина»³⁴. Другое течение, предположительно, охватывало всех других ранних левых – анархисты и синдикалисты занимали среди них видное место, но воспринимались не более как раздражающее меньшинство – и в основном рассматривалось как наглядное пособие по ошибкам «ультралевого» позёрства, сектантской неэффективности и абстрактного догматизма.

В целом левое движение до КПЮА считалось провальным, хотя и заключало в себе зачатки «подлинного авангарда». Примером тому служили подходы к национальному вопросу: протобольшевистское меньшинство выступало за «строго “пролетарское” отношение к чёрным»³⁵; остальные, как и следовало ожидать, не могли решить этот вопрос адекватно. В лучшем случае они «игнорировали» «революционное значение» равноправия³⁶. Рассматривая «национальное угнетение большинства населения в нашей стране» как «не слишком достойное внимания»³⁷, они «старательно» «избегали проблему цвета»³⁸. В худшем же случае они перенимали положения белого лейборизма и открыто поддерживали расовую сегрегацию³⁹.

Поэтому протобольшевикам пришлось «инициировать социалистическую работу среди чёрных трудящихся» и двигаться «шаг за шагом» к «пониманию» «истинного содержания» проблемы⁴⁰. Несмотря на большие усилия, даже эти смелые пионеры потерпели неудачу. Лишь в конце 1920‑х национальный вопрос был впервые адекватно рассмотрен в КПЮА, когда, благодаря «братской помощи мирового коммунистического движения и вдохновляющим идеям Ленина», партия приняла тезис о «Туземной Республике»⁴¹. Только тогда был осознан «революционный» характер африканского национализма, что привело к «слиянию» классовой и национальной борьбы – говоря конкретно, к альянсу между КПЮА/ЮАКП и АНК, который окончательно сложился в конце 1940‑х⁴².

Одним словом, согласно данному нарративу, левые до КПЮА были в основном белым движением. Это движение смогло приспособиться к местным условиям только в конце 1920‑х, когда был принят двухстадийный подход; и именно растущее понимание марксизма-ленинизма – заслуга, целиком принадлежащая КПЮА/ЮАКП, – стало необходимой предпосылкой для решения национального вопроса. Далее отмечается быстрый рост партийной организации среди небелых людей как доказательство правильности лозунга Туземной Республики и, предположительно, первый пример обращения чёрных к радикальной социалистической позиции.

Возникновение анархизма и синдикализма в Южной Африке, 1886–1913 гг.

Все эти претензии весьма сомнительны, как уже говорилось во вступлении к этой главе и как будет показано при дальнейшем рассмотрении. Местная анархическая традиция берёт своё начало в 1880‑х, и начало ей положили неустанные труды Генри Гласса. Англичанин, родившийся в 1857 г. в Сурате, Индия, Гласс входил в радикальные круги Лондона, пока не переехал в Порт-Элизабет в начале 1880‑х⁴³. Это был процветающий порт, но он быстро уступал свои позиции Кейптауну – столице Капской колонии и позднее местопребыванию парламента ЮАС – в конкуренции за торговлю с внутренними горнодобывающими центрами⁴⁴.

Гласс сменил разные работы, включая одну вахту на рудниках Витватерсранда, писал для «Свободы» (Freedom) Петра Кропоткина в Лондоне и капской трудовой прессы, преподавал в местном Механическом институте – центре рабочего образования⁴⁵. Одним словом, он был типичным представителем радикальных европейских иммигрантов, которые принесли различные социалистические тенденции в Южную Африку в конце XIX в.⁴⁶.

Именно здесь Гласс перевёл несколько важнейших работ Кропоткина; они и сейчас считаются стандартными английскими изданиями. Он также распространял издания «Свободы», такие как брошюры Эррико Малатесты и русскоязычная газета Кропоткина «Хлеб и воля», которую в основном покупали местные евреи-анархисты⁴⁷. В 1901 году издательство «Свободы» выпустило лекцию Гласса «Социализм как лекарство»⁴⁸, а на следующий год его «Суеверие правительства» вышло вместе с работой Кропоткина «Узаконенная месть, называемая правосудием»⁴⁹. Примерно в это же время ему удалось создать Социалистический клуб, где он представил своё «изложение социализма с анархической, или либертарной, точки зрения» перед «очень хорошей аудиторией»⁵⁰. Как и Кропоткин, он весьма благожелательно относился к синдикализму, ожидая «великий и финальный конфликт – Всеобщую Стачку, которая будет также Социальной Революцией»⁵¹.

Хотя рассуждения Гласса иногда бывали довольно общими и абстрактными («Крестьянин, возьми землю; рабочий, возьми фабрику»)⁵², он остро осознавал влияние колониализма и специфические проблемы, с которыми сталкивались африканцы как завоёванный народ. Он писал Кропоткину⁵³:

Идеализация Глассом докапиталистических культур (и его ирония насчёт западной «цивилизованности») были неразрывно связаны с подробной критикой порядка, который «грабил и притеснял» африканцев:

Эта возмущённая критика стала важным шагом в применении анархического пролетарского интернационализма к южноафриканской ситуации. Гласс сделал ещё один шаг, когда он выступал за межрасовое рабочее движение с грамотной позицией «в отношении туземного и цветного вопроса»: межрасовая ненависть использовалась, чтобы разделять и властвовать⁵⁴. «Для белого рабочего в этой Южной Африке притворяться, что он может успешно вести свою борьбу независимо от цветных наёмных рабов – подавляющего большинства – это, на мой взгляд, просто идиотизм»⁵⁵.

Подобное мышление было характерно и для кейптаунской Социал-демократической федерации. Она была основана 1 мая 1904 г. квалифицированными белыми рабочими, а через год совместно с Капским советом профсоюзов (КСП, англ. Cape Trades and Labour Council) организовала первое празднование Первомая в Кейптауне⁵⁶. Город рос стремительными темпами: в 1891 г. население Порт-Элизабет насчитывало 23 тысячи человек, а Кейптауна – 79 тысяч; к 1904 г. было 33 и 170 тысяч соответственно⁵⁷. Основной прирост обеспечили 70 тысяч переселенцев: 34 тысячи европейцев (главным образом из Британии, но также 9 тысяч говоривших на идише евреев из Восточной Европы), 21 тысяча цветных, 9 тысяч африканцев и 2 тысячи индийцев⁵⁸. Как крупный порт, Кейптаун получал выгоду от тесных связей с Кимберли и Йоханнесбургом и британской военной активности; значительное производство и сектор услуг в городе развивались благодаря дешевизне импортных товаров, таких как краски и мыло⁵⁹.

Порт-Элизабет имел в основном африканское и белое население, тогда как в Кейптауне проживало большое число цветных. В южноафриканском контексте термин «цветные» обозначал вестернизированных людей смешанной расы, которые, как правило, происходили от низших классов старой Капской колонии и говорили на африкаансе. В местной расовой иерархии цветные стояли выше африканцев, но ниже белых, хотя материальное положение большинства из них оставалось плачевным. Цветные проживали главным образом на западе и севере Капской провинции, включая Кейптаун и Кимберли, и в этих районах они составляли большинство. Более того, цветные и белые, вместе взятые, значительно превосходили африканское население. Африканцы составляли лишь 4% населения Кейптауна к 1921 г.⁶⁰ и всего 14% промышленных рабочих города в 1924 г., несмотря на быструю индустриализацию⁶¹.

Такая демография была довольно необычной для ЮАС и означала, что большинство рабочего класса в Кейптауне составляли вольнонаёмные. Хотя большинство цветных были рабочими, среди них имелась важная и растущая прослойка ремесленников⁶², многие из которых пользовались правом голоса. Кроме того, наблюдалась относительно высокая степень социальной интеграции между цветными и белыми: например, многие, хотя и не все капские профсоюзы принимали цветных, что в корне отличалось от ситуации в других регионах⁶³. Поэтому Капская федерация профсоюзов (КФП, англ. Cape Federation of Labour Unions), созданная в 1913 г. на базе КСП и других подобных организаций, оставалась в стороне от сегрегационистской САИФ, которая, в свою очередь, не могла закрепиться на севере и западе Капской провинции⁶⁴. КФП имела не очень большую численность: к 1919 г. в неё входили 16 профсоюзов, крупнейший из которых едва насчитывал 400 членов; всего же в организации состояло не более 6 тысяч человек⁶⁵. Несмотря на это, цветные с конца XIX в. всё сильнее подвергались официальной сегрегации и публичной дискриминации, и низкие зарплаты цветных были симптомом углублявшегося раскола в рабочем движении⁶⁶.

Социал-демократическая федерация (СДФ, англ. Social Democratic Federation) фигурирует в текстах коммунистической школы как небольшая секта «евангельских социалистов», якобы игнорировавшая расовые проблемы⁶⁷ и склонявшаяся к догматическому марксизму «Гайндмана в Англии»⁶⁸. Это довольно недоброжелательное, да и неточное описание организации, которая по всем меркам была одной из важнейших социалистических групп до КПЮА. СДФ с её значительным и часто преобладающим анархическим крылом добилась немалых успехов, включая организацию межрасовых профсоюзов и демонстраций безработных, выпуск первой в XX веке социалистической газеты страны и первые среди левых групп тюремные сроки за антикапиталистические убеждения; она участвовала и в создании самой КПЮА.

Изначально СДФ была умеренной и, кроме того, этатистской организацией, а её программа реформ даже не упоминала о социализме, несмотря на изначальные симпатии к марксистской СДФ Г. М. Гайндмана в Британии⁶⁹. Удивительно, учитывая подобное начало, что этой группе предстояло сыграть ключевую роль в возникновении сильного анархического течения в Кейптауне.

Прежде всего, в отличие от гайндмановской СДФ, её состав всегда был политически разнообразным, включая «анархистов, реформистских социалистов, гильдейских социалистов»⁷⁰, а сильная «анархическая секция» включала таких видных представителей, как «Левинсон, Штраус, Хане, Аренс и другие… все европейского происхождения»⁷¹. Гласс также был связан с этой группой и писал для её изданий⁷². Анархисты во многом способствовали тому, что организация сдвинулась влево и вошла в новый ритм; хотя СДФ никогда не была чисто анархическим объединением, её никак нельзя назвать «марксистской»⁷³, и для правильного понимания её деятельности нужно принять во внимание влияние анархистов, часто главенствующее.

Во-вторых, в первые два года произошёл серьёзный конфликт между учредителями, в результате чего более умеренные и этатистские элементы вышли из СДФ и на первый план выдвинулся Харрисон, плотник, профсоюзник и бывший солдат. Лидерство Харрисона имело важные последствия, не только благодаря его великолепным организаторским способностям, харизме и динамизму, но и в силу его глубокой приверженности анархизму. «Убеждённый и непоколебимый классовый боец»⁷⁴, он был блестящим оратором, воспринявшим взгляды своего друга Кропоткина⁷⁵. Именно Харрисон впервые употребил слово «коммунизм» в южноафриканской прессе, обсуждая анархо-коммунизм⁷⁶. «Страстный уличный оратор», «бойкий язык» которого поливал «адским огнём и серой капитализм»⁷⁷, он вещал толпам африканцев, цветных и белых, собиравшихся на митинги СДФ⁷⁸:

Даже скептиков впечатлял его «решительный и притягательный образ мысли», когда он «отстаивал своё дело» и «многих мог почти убедить в том, что Социальная и Экономическая Революция должна случиться уже на следующий день, самое позднее концу недели». Эту тему продолжал недолго выходивший ежемесячник СДФ «Капский социалист» (Cape Socialist), где комментарии и объявления сочетались с длинными выдержками из Кропоткина, предоставленными Глассом⁷⁹.

СДФ организовала книжный магазин, читальню, кафе-закусочную, «Социалистический зал» и читательский кружок в своём первом помещении на Эддерли-стрит, а также устраивала воскресные лекции у памятника ван Рибеку на Кейп-парейд, главном публичном пространстве города; по некоторым случаям бронировался зал в мэрии; мероприятия СДФ также проходили у «Камня» на Клифтон-стрит в 6‑м округе, в многорасовых, но преимущественно цветных трущобах⁸⁰. И памятник, и «Камень» представляли собой уголки ораторов в стиле Гайд-парка, к первому обычно сходились цветные и белые, ко второму – цветные и африканцы. Мероприятия у «Камня» проводились при поддержке Джона Тобина, бывшего лидера АПО, профсоюзника и сочувствующего СДФ. Одержимая использованием всех доступных платформ для пропаганды, СДФ, не исключая анархиста Харрисона, выдвигала кандидатов на выборах – без какого-либо намерения занять должность в случае избрания.

Крупнейшие мероприятия СДФ привлекали тысячи человек. Когда СДФ проводила кампанию против Первой мировой войны, толпа, собравшаяся на митинг на Парейде, заполонила собой Док-роуд от Флэт-Айрон-билдинг до отеля «Карлтон»⁸¹. Эти собрания, нехарактерные для местной общественной жизни в эпоху сегрегации, посещало большое число цветных, а также некоторые африканцы. Рост организации заставил СДФ переехать в более просторные помещения на Плейн-стрит и Бэррак-стрит, где она пересдавала комнаты профсоюзам⁸² и держала собственные кафе и типографию⁸³. Её члены вели активную социальную жизнь с походами на пляж, хором и даже социалистическими крестинами⁸⁴.

Площадка СДФ оставалась открытой для неоднозначно воспринимаемых ораторов, каким был, например, молодой Мохандас Ганди – новоявленный заступник местных индийцев, в то время «называвший себя социалистом»⁸⁵. Когда Джеймс Кир Харди из британской Независимой рабочей партии приехал в Южную Африку в 1908 г., его преследовали враждебные толпы белых, недовольных его высказываниями в защиту африканцев и индийцев⁸⁶. После того как КСП из страха отменил его выступление, именно СДФ позволила Харди провести собрание, которое он умилённо вспоминал как «бесспорно самое воодушевляющее из тех, что у меня были»⁸⁷. В 1910 году СДФ принимала британского синдикалиста Тома Манна, ещё одного радикала, защищавшего представителей других рас, и он впечатлил АПО своим «энергичным призывом ко всём наёмным работникам организоваться и образовать единый фронт»⁸⁸.

Достижения СДФ в преодолении расовых границ

Эта деятельность опровергает утверждения коммунистической школы о том, что СДФ «игнорировала» расизм или считала его «второстепенной проблемой», что она «на практике» не предпринимала никаких «мер, чтобы организовать небелых рабочих или открыто пропагандировать расовое равенство»⁸⁹. Проявление солидарности с Харди, а затем и Манном упрочило и без того благоприятную репутацию СДФ среди цветных, но эта репутация была основана на её глубокой оппозиционности по отношению к расизму. Как и Гласс, Харрисон считал, что расовые предрассудки в основе своей вызываются капитализмом и противоречат интересам рабочего класса: он быстро усмирил любителей поднимать шум по этому вопросу⁹⁰.

СДФ единственная на профсоюзной и левой сцене Капской провинции осудила проект Акта о Южно-Африканском Союзе в 1909 г., поскольку его статьи о расовой дискриминации были «противны всем демократическим принципам и оскорбительны для цветных рас Южной Африки»⁹¹. Вместе с АПО она начала активную кампанию против этого законопроекта, который воспринимался ею как «небританский» и «регрессивный»⁹². Представители СДФ участвовали в нескольких собраниях, где обсуждалось создание Лейбористской партии, но отмежевались от неё после того, как та приняла реформистскую и сегрегационистскую программу⁹³. За всестороннюю критику британского империализма СДФ даже удостоилась похвалы от африканерской националистической газеты «Гражданин» (De Burger), которую в то время редактировал Д. Ф. Малан⁹⁴.

К 1910 году СДФ уже могла отчитаться о развитии собственной организации среди цветных⁹⁵, почти на двадцать лет предвосхитив межрасовый состав КПЮА. Действительно, доверие к СДФ со стороны цветных было настолько велико, что Харрисон на выборах в 6‑м округе получил 212 голосов против 543 у лидера АПО доктора Абдуллы Абдуррахмана⁹⁶, несмотря на мощную политическую машину последнего. Одновременно СДФ создала пропагандистскую комиссию для работы среди африканцев на языках африкаанс и исикъхоса, назначала небелых членов в свои комитеты и устанавливала контакты с АПО; это повлияло и на самого Абдуррахмана, который стал время от времени использовать социалистическую риторику⁹⁷. АПО забронировала Социалистический зал для своей конференции 1909 г. и поддержала кандидата СДФ на муниципальных выборах в 1910 г.⁹⁸.

Между тем активисты СДФ, такие как Харрисон и Дж. Диббл из Объединённого общества плотников и столяров (Amalgamated Society of Carpenters and Joiners), старались уничтожить расовые барьеры в профсоюзах, привлечь в профсоюзы цветных и добиться равной оплаты труда⁹⁹. Как отмечалось выше, некоторые капские профсоюзы принимали в свой состав цветных. Но Харрисон и компания не останавливались на этом: в 1905 г. СДФ при поддержке КСП основала Южно-Африканский союз разнорабочих (ЮАСР, англ. South African General Workers’ Union), «открытый для всех отраслей труда, которые не имеют собственного профсоюза», и для всех рас¹⁰⁰. Объединив цветных и белых каменщиков и художников, еврейских портных и сапожников, трамвайных рабочих и греческих и еврейских крутильщиков сигарет, ЮАСР стал важной частью местного рабочего движения¹⁰¹. Члены СДФ и рабочие-евреи также создали профсоюз портных «всех национальностей», хотя он не имел особого успеха в привлечении цветных¹⁰². Совместно с АПО и другими СДФ занялась организацией мебельщиков, художников, печатников и оклейщиков обоев. Когда крутильщики сигарет, объявив забастовку, подверглись массовому увольнению, они создали сигаретные кооперативы «Нокаут» и «Локаут» в помещениях СДФ; а ранее энтузиасты СДФ организовали недолговечные кооперативы пекарей и сапожников¹⁰³.

Начало депрессии привело к росту числа забастовок и побудило СДФ устроить бесплатные столовые в 6‑м округе¹⁰⁴. СДФ также выступила инициатором массовых митингов безработных разных рас в середине 1906 г., на которых сигаретчик и анархист из СДФ Левинсон призывал голодающих к прямому действию¹⁰⁵. Молодой немецкий радикал Отто Мейер говорил толпе: «Принесите оружие, побольше патронов и чёрный флаг»¹⁰⁶. Марши к парламенту, возглавляемые Харрисоном, Тобином и другими, поддержанные АПО и профсоюзами, закончились трёхдневными грабежами и столкновениями с полицией¹⁰⁷. Около пятидесяти бунтовщиков были отданы под суд¹⁰⁸, а Левинсон, редактор «Капского социалиста» Эйбрахам Нидем и Мейер были арестованы за подстрекательские речи – «впервые… южноафриканские социалисты оказались заключены в тюрьму за свои убеждения»¹⁰⁹. Левинсон был оправдан, но Мейера приговорили к одному году каторжных работ¹¹⁰.

Синдикализм в Витватерсранде

Примерно в это же время левое движение в Витватерсранде стало превосходить западнокапское по своей значимости. Важнейшим событием стало издание в Йоханнесбурге «Голоса труда» (Voice of Labour), первого социалистического еженедельника в Южной Африке. Первоначально это был бесплатный бюллетень, распространявшийся недолговечным Союзом разнорабочих в Витватерсранде, Кимберли и Блумфонтейне – столице бывшей Оранжевой республики. Когда профсоюз распался, «Голос труда» стал издаваться как социалистическая газета слесарем-радикалом Арчи Крофордом и его партнёршей Мэри Фицджеральд; на пике своей популярности она имела весьма внушительный тираж в 2 000 экземпляров. Неутомимый Харрисон помогал с корректурой газеты, писал для неё статьи и распространял её в Капской провинции через СДФ¹¹¹.

На практике «Голос труда» был своего рода открытым форумом, который объединял «ведущих социалистов Дурбана, Кимберли, Блумфонтейна, Претории, Кейптауна и Йоханнесбурга»¹¹², а иногда и Южной Родезии. Соответственно, он был очень разнообразным по содержанию, особенно вначале: наряду со статьями «Государство и ребёнок» и «Хорошее правительство» здесь можно было найти статьи Гласса, Харрисона и других об анархизме, синдикализме и преимуществах прямого действия перед парламентской политикой¹¹³.

Крофорд (и, следовательно, «Голос труда») в работах коммунистической школы представлен как человек, «склонный к компромиссу», который «избегал расового вопроса» и не критиковал лейбористов за их идеологию «превосходства белых»¹¹⁴. Это характерный пример окарикатуривания докоммунистических левых, поскольку Крофорд, напротив, неоднократно заявлял, что «социализм переходит географические границы и пересекает все черты, которые отдельные больные элементы общества стремятся… провести между расами и цветами»¹¹⁵.

Крофорд отвергал сегрегацию, считая её «до крайности глупой», осуждал профсоюзы, игнорировавшие «300 тысяч цветных рабочих в Ранде, две трети [работающих] на рудниках», и поддерживал борьбу местных индийцев против дискриминирующих законов¹¹⁶. Он отошёл от создававшейся Лейбористской партии, когда его протест против сегрегационистской программы был отклонён¹¹⁷, и баллотировался от малочисленной Социалистической партии на всеобщих выборах 1910 г. Во время предвыборной кампании Крофорд часто вступал в спор «по поводу расы, и не раз казалось, что он будет растерзан невежественной толпой»¹¹⁸.

Значение Крофорда как редактора заключалось в том, что он задал тон для «Голоса» и сложившейся вокруг него сети, решительно выступая за классовую солидарность трудящихся вопреки расовым барьерам, и это сближало его с синдикализмом в стиле ИРМ, который тогда зарождался в Южной Африке. Местные радикалы разделяли «разочарование… в ценности парламентской реформы», которое «распространялось из Европы, Британии, Америки, Австралии и Новой Зеландии», и приняли «доктрину революционных синдикалистов с их верой в экономическую борьбу и всеобщую стачку и их недоверием к политике»¹¹⁹.

Тур Манна, в ходе которого тот проповедовал «евангелие… полного переустройства общества» и «усовершенствованную систему организации на производстве, чтобы сделать это возможным»¹²⁰, непосредственно привёл к созданию Социалистической рабочей партии (СРП, англ. Socialist Labour Party) в Йоханнесбурге в марте 1910 г.¹²¹. О ней часто пишут как о «марксистской» организации¹²², но в действительности это была синдикалистская группа последователей Даниэля Де Леона, лидера одного из течений ИРМ. Однако она была более тесно связана с СРП в Шотландии, которая составляла ядро британской СРП (1903)¹²³, чем с организацией Де Леона в Детройте. Шотландцами были и главные члены этой местной группы: Джок Кэмпбелл, «лидер»¹²⁴, Дж. М. Гибсон, ведущий идеолог, а также Джон Кэмпбелл, Ральф Рэбб и У. Рейд. Важную роль играли также еврей Исраэль Исраэльштам, поддерживавший связи с Бундом и СДФ¹²⁵, английский профсоюзный активист Чарли Тайлер и, что было редкостью среди левых, африканер – химик Филип Ру.

По настоянию Манна, Витватерсрандский совет профсоюзов (ВСП, англ. Witwatersrand Trades and Labour Council), предшественник САИФ, инициировал создание Индустриального рабочего союза (ИРС, англ. Industrial Workers Union), чтобы объединить рабочих, у которых не было отдельных профессиональных организаций¹²⁶. ИРС регулярно проводил вечерние собрания по воскресеньям на Маркет-сквер – йоханнесбургском эквиваленте кейптаунского Парейда – и смог включить в свой состав независимые Ассоциацию сапожников, Общество пекарей и кондитеров и Общество портных. Тем не менее местные синдикалисты, такие как водитель трамвая ирландец Том Глинн, считали ИРС «позором для родоначальников» радикального индустриального юнионизма из ИРМ, потому что он сохранял связь с умеренным ВСП и сегрегационистской Лейбористской партией¹²⁷.

Но вместо того, чтобы бойкотировать ИРС, синдикалисты вступили в него. Вскоре Глинн был избран его генеральным секретарём и вместе с другими «индустриалистами» – в частности, кузнецом-шотландцем Данбаром – «захватил организацию и поставил её на правильную основу» в июне 1910 г.¹²⁸. Она была переименована в ИРМ, объявила себя «классово сознательной революционной организацией, охватывающей всех рабочих независимо от профессии, расы или цвета», начала борьбу против узкопрофессиональной организации (крафт-юнионизма) и установила связь с ИРМ в Чикаго¹²⁹.

Данбар был «дюжим, упрямым, неравнодушным шотландцем»: прекрасный оратор, он приобрёл свою репутацию благодаря руководству двухнедельной забастовкой на натальских железных дорогах в 1906 г.¹³⁰ и презирал все политические партии¹³¹. Он был завсегдатаем воскресных вечерних собраний ИРМ на Маркет-сквер – проходивших отдельно от утренних собраний СРП, на которых продавался «неиссякаемый поток газет и брошюр», таких как «Социалист» из Шотландии и «Народный еженедельник» (The Weekly People) из США¹³².

Несмотря на потерю сторонников, в частности сапожников, которые протестовали против нового направления, ИРМ с успехом проводили митинги на государственных железнодорожных станциях в Претории – старой трансваальской столице, лежавшей чуть севернее Йоханнесбурга, – где было создано местное отделение¹³³. ИРМ появились и в портовом городе Дурбан, крупнейшем центре в Натале¹³⁴. Эта секция прочно ассоциировалась с «товарищем Уэббером», который специализировался на «забористой, душераздирающей пропаганде классовой войны»¹³⁵. Перед большой толпой в городском саду Дурбана он вёл с Томми Бойделлом из Лейбористской партии дебаты на тему «Синдикализм или социализм».

Как и Кейптаун, Дурбан зависел от «гавани, железной дороги и торговли с богатыми минералами внутренними областями»¹³⁶ и развил значительный обслуживающий и производящий сектор. Эти два города давали больше половины национальной промышленной продукции к 1920‑м¹³⁷. С 1905 года Дурбан имел кратчайшее железнодорожное сообщение с Витватерсрандом, что позволило ему заменить Кейптаун в качестве главного порта¹³⁸. Этот город к 1910 г. насчитывал 65 тысяч жителей (около половины были белыми, в основном англоязычными)¹³⁹, но если включить предместья, то общее число удваивается¹⁴⁰. Четверть постоянного населения составляли индийцы, в основном потомки индусов низших каст, завербованных на работу в Южной Африке по кабальным договорам. Среди местных индийцев уже выделилась буржуазия, но большинство составляли рабочие, а также мелкие фермеры и образованная элита: врачи, переводчики, адвокаты, учителя и клерки¹⁴¹. Несмотря на то, что власти изо всех сил старались свести на нет избирательные права индийцев, их голос имел большой вес в некоторых районах Дурбана.

Если в Претории и Дурбане ИРМ, по-видимому, были в основном пропагандистскими кружками, то в Йоханнесбурге они создали влиятельный Муниципальный индустриальный союз из числа белых водителей и кондукторов трамвая. Это произошло после успешной стихийной забастовки под руководством Глинна, которую также поддержали работники муниципальной электростанции. Собравшиеся в трамвайном депо Ньютауна забастовщики с красными лентами за считаные часы заставили муниципальные власти сдаться¹⁴². Впоследствии ИРМ хвастливо заявляли, что в любое время могут нарушить трудовое законодательство, предусматривавшее принудительный арбитраж¹⁴³. О них восторженно отзывалась пресса американских ИРМ: «В Южном полушарии выходят на верный путь»¹⁴⁴.

Имея 300–400 членов, ИРМ теперь выглядели выгодно в сравнении с крупными профсоюзами, такими как Объединённое общество машиностроителей (Amalgamated Society of Engineers – 1351 член в 1910 г.) и Трансваальская ассоциация горнорабочих (Transvaal Miners Association – около 800 в 1909 г.)¹⁴⁵. Вторая забастовка трамвайщиков произошла в апреле 1911 г. Она была вызвана увольнением уоббли Глинна и У. П. Глендона после того, как ИРМ устроили бойкот официального расследования, в ходе чего один свидетель подвергся нападению¹⁴⁶.

После зажигательных речей в трамвайных депо и на Маркет-сквер, собравших около пятисот человек, забастовка началась. Она велась в условиях запрета на публичные собрания, сопровождалась столкновениями с полицией, во главе которых стояли Фицджеральд и другие женщины, и привела к аресту Джона Кэмпбелла из СРП, Данбара из ИРМ и Эндрюса из Лейбористской партии за произнесённые речи¹⁴⁷. Два уоббли, Уильям Уиттекер и Т. Морант, были арестованы, когда на трамвайных путях был обнаружен динамит¹⁴⁸. Забастовка длилась неделю и закончилась провалом, 70 рабочих были уволены, а Глинн получил три месяца каторжных работ, оставив следующий комментарий: «Если государственная собственность – это, как говорят нам наши политические социалисты, “шаг в правильном направлении”, то да поможет Бог рабам, когда они выбирают неправильное»¹⁴⁹.

Но ИРМ всё же заработали очко, когда выяснилось, что Уиттекер и Морант стали жертвами провокатора Джона Шермана¹⁵⁰. В Претории прошли массовые митинги с осуждением этого «предателя рабочего класса и шпиона», который теперь работал на железной дороге¹⁵¹. Между тем собрания на Маркет-сквер в Йоханнесбурге продолжали привлекать значительную публику¹⁵². В октябре 1911 г. «Бригада барракуд», куда входили Данбар, Глинн, Фицджеральд и Морант, срывала предвыборные собрания депутатов городского совета, причастных к репрессиям против трамвайщиков из ИРМ¹⁵³. Однако Глинн, попавший в чёрный список, в итоге был вынужден покинуть страну: он обосновался в Австралии, где редактировал для ИРМ «Прямое действие» (Direct Action) и был арестован в ходе преследования уоббли, развернувшегося во время войны¹⁵⁴.

«Голос труда» также фактически превратился в синдикалистский орган. Крофорд совершил зарубежную поездку в 1910–1911 гг., посетив радикальные рабочие группы на трёх континентах. Обязанности редактора перешли к «Пролетарию» в Кейптауне – вероятно, Фердинанду Маре, – громогласному синдикалисту. Газета никогда не теряла своего открытого характера, но теперь в ней преобладали материалы от ИРМ и СРП¹⁵⁵. Как заметил один современник: «От тред-юнионизма и политики [“Голос труда”] перешёл к индустриальному юнионизму и прямому действию»¹⁵⁶. Даже СДФ была подхвачена синдикалистской волной. Она объединилась с ИРМ, СРП и йоханнесбургской Социалистической партией в недолговечной «Лиге освобождения труда» (Industrial Freedom League) для «совместной пропаганды индустриального юнионизма» в мае 1911 г.¹⁵⁷.

ИРМ, СРП и национальный вопрос в Витватерсранде

Как отмечалось выше, коммунистическая школа не лучшим образом обошлась с репутацией Крофорда. То же самое относится к ИРМ и СРП. Полагаясь на работы коммунистической школы, Элейн Кац считала, что эти группы не выработали принципиальной позиции по национальному вопросу¹⁵⁸. Она добавила к этому обвинению и то, что ИРМ в «Голосе труда» жаловались на использование властями африканской полицейской дружины во время забастовки трамвайщиков в мае 1911 г.¹⁵⁹. Питер ван Дёйн, цитирующий работы коммунистов и Кац, ещё более резко критикует ИРМ¹⁶⁰. Марсель ван дер Линден, в свою очередь, цитирует Кац и ван Дёйна, высказывая мнение, что южноафриканские ИРМ отказались от традиционной для синдикалистов оппозиции расизму¹⁶¹.

Однако подобные утверждения не подтверждаются источниками. Во-первых, заявление ИРМ в «Голосе труда», на которое ссылается Кац, выражает протест не против расы полицейских, а против репрессивных действий полиции как таковой¹⁶². Один оратор, выступавший во время стачки в середине 1911 г., был раздражён тем, что чёрные отряды использовались против белых рабочих; однако он был лейбористом, а не членом ИРМ или СРП¹⁶³.

Позиция ИРМ по национальному вопросу была однозначной: «вести классовую борьбу силами всех рабочих, будь то эффективные или отстающие, квалифицированные или неквалифицированные, белые или чёрные»¹⁶⁴. Члены СРП также были «пионерами просвещённой политики в отношении цветных народов», выступая за «единство всех наёмных рабов, независимо от цвета кожи»; Джок Кэмпбелл прославился как первый социалист Витватерсранда, «который занимался пропагандой среди африканских рабочих»¹⁶⁵. Тур Манна стал ещё одним ориентиром, поскольку он призывал свою йоханнесбургскую аудиторию: «Сколько бы их [рабочих] ни было, соберите их всех, и если осталось ещё 170 тысяч, белых или чёрных, берите их тоже»¹⁶⁶. Он, считал, что местные профсоюзы ограничивают себя «самоубийственной раздробленной организацией», и осуждал белого человека, который ведёт себя «с чёрным как высшее существо и владыка»¹⁶⁷.

«Пролетарий» точно так же выступал за «организацию наёмных рабочих, чёрных и белых, мужчин и женщин, молодых и старых», которая провозгласит «всеобщую стачку, подготовляющую захват и управление Южной Африкой в интересах рабочих за счёт исключения паразитов»¹⁶⁸. Африканским рабочим предстояло организовать «взаимную защиту» и «восстание против наёмного рабства», и «единственный разумный выход для белых рабов – разделить свою судьбу с чёрным наёмным рабом в общем нападении на капиталистическую систему». «Пролетарий» выступал против законопроекта об обороне, который был внесён вскоре после создания ЮАС и, по сути, предусматривал службу в национальной армии только для белых. Его критика отчасти носила антимилитаристский характер, но кроме того, законопроект рассматривался им как намеренное противопоставление белых рабочих чёрным: «восстание туземцев», подчёркивал редактор, будет «полностью оправданным» ответом на «жестокую эксплуатацию» и должно получить активную «симпатию и поддержку каждого белого наёмного раба»¹⁶⁹.

Из этого следует, что если фактически ИРМ и СРП не смогли распространить своё влияние через расовые границы и тем самым осуществить свой проект межрасового Единого большого союза, то их провал нельзя объяснить расовыми предрассудками или невниманием к национальному вопросу. Скорее, это отражало их общую слабость как профсоюзных организаторов, по крайней мере за пределами трамвайного транспорта. Это усугублялось огромными практическими трудностями в организации несвободных африканских рабочих, составлявших большинство рабочего класса Витватерсранда.

Главная сила ИРМ и СРП заключалась в публичной пропаганде, вроде митингов на Маркет-сквер, где радикальные ораторы традиционно привлекали к себе «небольшой кружок туземных и цветных мужчин»¹⁷⁰. Политические лидеры, такие как Джон З. Мерримен, были убеждены, что «бредни синдикалистов… взывают – я боюсь, не без успеха – и к бедным голландцам [африканерам], и к туземцам»¹⁷¹.

В то же время неспособность действительно организоваться через расовые границы указывала на отсутствие чёткой стратегии систематического развития связей с небелыми рабочими. В частности, ИРМ и СРП не увязывали свою принципиальную оппозицию расовому угнетению с активными и специфическими действиями по мобилизации африканских, цветных и индийских рабочих вокруг их классовых и национальных интересов¹⁷². В этом смысле кейптаунская СДФ оказалась более эффективной в решении национального вопроса, несмотря на то, что ЮАСР не хватало амбициозной синдикалистской программы ИРМ и СРП.

Бурные годы, 1913–1914

В мае 1913 г. началась драматическая всеобщая стачка в Витватерсранде, которая «потрясла страну, как ничто другое со времён Бурской войны»¹⁷³. Она была начата белыми шахтёрами, но быстро распространилась на другие отрасли. Так же быстро она вышла из-под контроля её организаторов – Трансваальской федерации профсоюзов (ТФП, англ. Transvaal Federation of Trade Unions), ещё одного предшественника САИФ, и независимого Национального союза железнодорожных и портовых служащих (НУРХАС, англ. National Union of Railway and Harbour Servants). В «Чёрную субботу», 5 июля, имперские войска открыли огонь и убили 25 человек¹⁷⁴. В бунтах и перестрелках стачечники захватили значительную часть Йоханнесбурга, увлекая за собой безработных, белых бедняков и даже некоторых «цветных людей»¹⁷⁵.

За этим последовал ряд впечатляющих забастовок африканских шахтёров, которые продолжались три дня и охватили 9 тысяч человек¹⁷⁶. В октябре 1913 г. спорадические индийские кампании пассивного сопротивления приняли новый оборот, когда натальские индийцы объявили всеобщую забастовку на угольных копях, сахарных фермах и заводах и железных дорогах. Она была направлена против ежегодного подушного налога в размере трёх фунтов для рабочих, отработавших весь срок кабального договора, её инициатором выступил Ганди, а число участников доходило до 5 тысяч¹⁷⁷.

Провал компромисса, завершившего всеобщую стачку 1913 г., привёл ко второй всеобщей стачке в январе 1914 г. На этот раз государство быстро отреагировало, мобилизовав новообразованные Южно-Африканские силы обороны и сельские ополчения-коммандос, введя военное положение, устроив рейды против профсоюзов, арестовав сотни человек и депортировав девять ключевых активистов (в том числе Крофорда).

Несколько месяцев спустя восстановленный силой гражданский мир вновь был нарушен, когда страна вступила в Первую мировую войну на стороне Британии. В то время как ЮАТНК, АПО и местный Индийский конгресс приостановили свою деятельность, чтобы сплотиться вокруг флага, воинствующие африканерские националисты подняли мятеж, который расколол армию и мобилизовал около 12 тысяч повстанцев, в основном белых сельских бедняков¹⁷⁸. СДФ пережила раскол, когда провоенное меньшинство вышло из неё в сентябре 1914 г. Лейбористская партия – значительно выросшая на волне массовых забастовок 1913–1914 гг. – также раскололась в 1915 г., когда от неё отделилось радикальное антивоенное крыло.

Анархизм и синдикализм, безусловно, сыграли свою роль во всех событиях этих бурных лет. Однако утверждение властей, что две всеобщих стачки являлись результатом «синдикалистского заговора», искажает факты¹⁷⁹. Синдикалистское движение в Витватерсранде к 1913 г. было слабым и разобщённым.

По возвращении в Южную Африку Крофорд попытался создать Единую социалистическую партию (ЕСП, англ. United Socialist Party) «без дискриминации по расе, полу, цвету или вере», которая включила бы в себя ИРМ, СДФ, СРП и другие группы¹⁸⁰. Но платформа ЕСП оказалась слишком расплывчатой, чтобы удовлетворить кого-либо, и совершенно неспособной преодолеть существующие разногласия: участвующие группы твёрдо придерживались своих программ, и каждая из них ревниво оберегала свою автономию¹⁸¹.

СРП и ИРМ, например, долгое время находились в конфликте, каждая из организаций старалась доказать, что именно она представляет «подлинную» традицию ИРМ¹⁸². Даже Крофорд, внешне заинтересованный в единстве левых, вёл кампанию против Данбара в 1911–1912 гг., которая фактически уничтожила ИРМ. СРП также вышла из новой партии: «ЕСП верит в политическую реформу, тогда как освобождение рабочего класса может быть достигнуто только через их организацию на экономической почве»¹⁸³; активисты СРП, по-видимому, стали работать в Лейбористской партии¹⁸⁴. ЕСП окончательно распалась, и «Голос труда», констатируя апатию и финансовые проблемы, закрылся в декабре 1912 г.¹⁸⁵.

Следовательно, синдикализм как организованное течение был просто не в состоянии спланировать, инициировать или возглавить всеобщие стачки 1913 и 1914 гг. Тем не менее синдикалистские идеи и лозунги имели «значительное хождение в рабочих кругах» в это время¹⁸⁶. Это было заметно, например, в речах, которые описывали «Дом профсоюзов» как «правительство», или предполагали, что «может потребоваться, чтобы бастующие захватили шахты и работали на них самостоятельно», или призывали рабочих «устроить всеобщую стачку, устроить революцию»¹⁸⁷. Такие взгляды отражал «Стачечный вестник» (The Strike Herald), который выпускался в 1913 г. (и ненадолго был возрождён в 1914 г.) Крофордом и Фицджеральд, сыгравшими весьма заметную роль в бунтах этого года.

Более того, две всеобщих стачки и вопрос войны придали энергию старым анархистам и синдикалистам, радикализовали новых активистов и вызвали широкий интерес к радикальным идеям. В первую очередь это выразилось в новых печатных материалах, таких как делеонистский памфлет «Великая Рандская стачка: Июль 1913‑го». Это были «уроки», извлечённые из «служения пролетариату»¹⁸⁸. Примером радикализации может служить поучительный случай Джорджа Мейсона, плотника на шахтах. Начав свой путь как вполне ортодоксальный лейборист, он сделал драматический шаг в 1913 г., выступив перед африканскими рабочими и призвав их присоединиться к забастовке; в 1914 г. его депортировали; к тому времени, когда давление общественности заставило государство разрешить депортированным вернуться, он уже превратился в последовательного синдикалиста¹⁸⁹. Что касается популярности левых, то можно отметить, что СДФ собирала тысячи человек на антивоенные митинги, причём левое влияние считалось достаточно серьёзным, чтобы активисты, такие как Харрисон, были арестованы за антивоенную литературу¹⁹⁰.

Красное, чёрное и белое: ИСЛ и Единый большой союз среди небелых людей

Эти события создали предпосылки для создания Интернациональной социалистической лиги (ИСЛ, англ. International Socialist League) в сентябре 1915 г. Среди её первых членов было много ветеранов-синдикалистов, таких как Данбар, Джок Кэмпбелл и Тайлер. Большую долю составляли также антивоенные лейбористы, такие как Мейсон, Эндрюс, Бантинг и Айвон Джонс, радикализованные забастовками 1913–1914 гг. Например, для Бантинга всеобщая стачка 1913 г. являлась «первым актом революции рабочего класса в Южной Африке, которая ещё не закончена»¹⁹¹.

Новая ИСЛ вскоре действовала по всей стране (кроме Кейптауна, в знак уважения к СДФ) и стала крупнейшей левой политической группой до создания КПЮА. Её еженедельная газета «Интернационал» остаётся самой впечатляющей из докоммунистических периодических изданий, но она была лишь частью огромной массы местных и импортированных газет, брошюр и книг, распространявшихся ИСЛ. Лига возникла в удачное время – перед крупным подъёмом классовой борьбы, начавшимся в 1917 г. За период с 1906 по 1920 г. в ЮАС было официально зарегистрировано 199 забастовок: 68 из них произошли в 1916–1920 гг., и 175 664 рабочих бастовали с 1916 по 1922 г.; число членов профсоюзов выросло с 9 178 в 1914 г. до 40 000 в 1917 г. и более чем 135 000 в 1920 г.¹⁹². Важной особенностью этого подъёма был массовый приток в профсоюзы небелых людей за пределами Капской провинции. Начало этому положили такие организации, как «Индустриальные рабочие Африки», и ярким примером стал быстрый рост Союза работников промышленности и торговли в 1920‑е.

Члены ИСЛ обычно преподносятся коммунистической школой как горячие приверженцы марксизма, а лучшие из них рассматриваются как протобольшевистское ядро¹⁹³; допускается, самое большее, наличие синдикалистского меньшинства в рядах ИСЛ, которому успешно противостояло марксистское руководство¹⁹⁴. Но даже беглое изучение источников показывает, что ИСЛ была однозначно синдикалистским объединением и придерживалась традиций ИРМ. На её первом конгрессе была принята резолюция: «Мы выступаем за организацию рабочих на производственной или классовой основе, независимо от расы, цвета или веры, как наиболее эффективное средство обеспечить необходимую силу для освобождения рабочих»¹⁹⁵.

Именно ИСЛ в первую очередь развивала теорию и практику интегрированного революционного Единого большого союза как оружия одновременно национального освобождения и классовой борьбы. ИСЛ резко критиковала белые узкопрофессиональные союзы (и лейбористов) за их «цеховое штрейкбрехерство» в отношении друг друга, за «полное пренебрежение к страданиям низкооплачиваемых» и «безработных белых рабочих, преимущественно женщин», и за «нетерпимое» отношение к «туземному наёмному рабу»¹⁹⁶. Изменившие принципам рабочей солидарности и классовой борьбы, они опозорили себя обязательствами не устраивать забастовки из-за низких зарплат, «переплюнув Иуду», который, по крайней мере, требовал 30 сребреников за своё предательство¹⁹⁷. Они представляли собой «ренегатский юнионизм», боровшийся за привилегии для «рабочих самозванцев» (как ИСЛ называла профсоюзных лидеров) и возвышающихся «рабочих аристократов» за счёт остального рабочего класса¹⁹⁸.

Провал узкопрофессиональных союзов усугублялся их неспособностью сделать выводы из разрастания корпораций и трестов, против которых у них не было «никакой надежды» выстоять, особенно в условиях механизации и обесценивания квалификации работников¹⁹⁹. Новая эпоха требовала отраслевых союзов, объединённых в Единый большой союз и включающих в себя всех трудящихся. Расовые предрассудки вредили интересам всего рабочего класса – будь то белые, чёрные, квалифицированные, неквалифицированные, занятые или безработные – и являлись орудием для «козней и происков империалистов»²⁰⁰.

Национальное угнетение служило усилению правящего класса, поскольку «дешёвый, беспомощный и неорганизованный» африканский труд предоставлял «работодателям в целом и промышленникам в частности самый лакомый кусочек современного империализма – изобилие дешёвой рабочей силы»²⁰¹. «Законы и правила», которые «низводят туземных рабочих до уровня крепостных и скота в стаде», – включая «отрицание гражданской свободы и политических прав» – были предусмотрены «для особых нужд Капитала», как «оружие… направленное против всех рабочих»²⁰². Таким образом, «сегрегация – это политика капитализма, а не рабочего движения»²⁰³. Политика белых лейбористов была и глупа, и аморальна, как неоднократно объясняли белым рабочим: «Не совершайте ошибку, ваш хлипкий волнорез – расовый барьер» неспособен сдержать «огромную многоцветную Армию Труда, поднятую эволюционной волной… чтобы потребовать себе то место под солнцем, на какое имеет полное право каждый живущий на земле человек»²⁰⁴.

Требовалось «новое движение», которое «не признаёт ни цеховых границ, ни исключений по цвету»²⁰⁵. Оно организовалось бы среди неквалифицированных рабочих, особенно африканцев, обращая внимание на «крики самых отчаявшихся и требования самых порабощённых» тружеников²⁰⁶.

В числе его задач будут «упразднение всех форм договорного рабства, компаундов и паспортной системы для туземцев и уравнение туземного рабочего с белым в политических и трудовых правах»²⁰⁷: «Эти тиранические законы должны быть сметены»²⁰⁸, – провозглашала ИСЛ в своей радикальной программе. Вопреки принятой в литературе тенденции относиться к такому расовому радикализму как к позиции меньшинства в организации (предположительно, во главе с такими людьми, как Бантинг и Айвон Джонс, которым приходилось бороться за «признание чёрного рабочего» против «массы» членов ИСЛ)²⁰⁹, он составлял сердцевину официальной политики, программы и пропаганды ИСЛ.

Относительно стратегии ИСЛ отстаивала мнение, что отраслевой союз – это «корень всей деятельности Труда, будь то политическая, социальная или иная»²¹⁰. В частности, дискриминационные законы должны быть «отменены силой профсоюзного движения»²¹¹, которое примет наиболее прогрессивную форму в Едином большом союзе²¹²:

Вряд ли подобная позиция могла быть характерна для организации, которая, по утверждению коммунистической школы, рассматривала национальное угнетение как «не слишком достойное внимания»²¹³ или даже соглашалась с сегрегацией²¹⁴. Напротив, ИСЛ вела непрерывную идеологическую борьбу против расовой дискриминации, заявляя: «Всякая борьба против капитализма – это борьба с предрассудками и порождённой капитализмом неприязнью у рабочих»²¹⁵. Она систематически критиковала наукоподобный расизм как «полную чепуху» и, ссылаясь на научные данные, доказывала, что «все основополагающие феномены и способности человека коренятся в… человечестве, окрашенном в чёрный, белый и коричневый цвета»²¹⁶.

В то же время позиция ИСЛ сильно расходилась с двухэтапной программой, разрабатывавшейся в КПЮА/ЮАКП с 1928 г. Прежде всего, ИСЛ сомневалась в том, что у африканских националистов есть программа, которая привела бы к подлинному освобождению чёрных масс. ИСЛ относилась к ЮАТНК, как «Пролетарий» к АПО²¹⁷, считая его по сути партией «туземных адвокатов и священников», а также «туземных собственников» с интересами, «совершенно чуждыми огромной массе туземного пролетариата»²¹⁸. Более того, эти «лейбористские факиры чёрной Южной Африки» не решались «обратить внимание на единственное оружие, которого боится правящий класс – организацию туземных рабочих»²¹⁹. (Конечно, АПО и ЮАТНК в то время были умеренными: поддерживая провоенную политику и репрессии против белых забастовщиков в 1913 и 1914 гг., они в основном ограничивались тем, что подавали британской короне вежливые петиции о незначительных реформах).

Кроме того, по мнению ИСЛ, национальное угнетение небелых трудящихся по большей части вызывалось капитализмом, поэтому национальное освобождение при капитализме было маловероятно. В то же время эти трудящиеся испытывали классовое угнетение, именно как трудящиеся, поэтому их полное освобождение от бедности и бесправия не могло быть достигнуто даже при лучшем нерасистском капиталистическом порядке: цвет кожи капиталистов может сильно измениться, но классовая эксплуатация и дешёвый труд останутся прежними.

Короче говоря, двухэтапное решение не было ни нужным, ни желательным: Единый большой союз мог одновременно заниматься национальным и социальным вопросами и обеспечить классовый контроль в области производства, что сделало бы возможным всестороннее и революционное решение проблемы.

ИСЛ и реформа существующих профсоюзов

ИСЛ стремилась реформировать белые профсоюзы, при этом ведя организационную работу среди небелых людей, «огромной массы пролетариата», «чёрной, а потому бесправной и отвергнутой обществом»²²⁰. Временами она выдвигала кандидатов на выборах, обычно с провальными результатами, рассматривая «белое политическое поле» как «прекрасную возможность форсировать вопрос» о «солидарности с туземными рабочими», и «эхо этой пропаганды доходит и до туземных рабочих»²²¹.

Профсоюзные лидеры и активисты, такие как Эндрюс из Объединённого общества машиностроителей, старались преобразовать белые профсоюзы в синдикалистские организации²²². В середине 1916 г. несколько профсоюзов объединились в Индустриальный союз строительных рабочих (ИССР, англ. Building Workers Industrial Union), платформа которого сформировалась под влиянием синдикализма: он стремился создать общеотраслевую организацию и накопить «достаточно знания и силы, чтобы Союз в конечном итоге смог установить действительный контроль над строительной отраслью»²²³. Активист из ИСЛ Тайлер стал его временным секретарём, а позднее генеральным секретарём и организатором²²⁴. И всё же «Интернационал» беспокоился, «рискуя показаться сверхкритичным», допустит ли профсоюз «цветных коллег» в свой ряды²²⁵ – как оказалось, не напрасно, поскольку многие местные отделения ИССР были сегрегационистскими.

В августе 1917 г. ИСЛ провела конференцию, «чтобы обсудить пути и способы побудить рабочих объединиться и организоваться по отраслям… и в конечном счёте взять производство под свой контроль»²²⁶. Она собрала 45 участников – примечательно, что среди них было три африканца, – и избрала многорасовый Комитет по составлению манифеста, позднее переименованный в Комитет солидарности.

Манифест комитета, распространённый на конгрессе САИФ в декабре 1917 г., критиковал существующие профсоюзы за «их узкое цеховое тщеславие, их ещё более узкое расовое предубеждение, их эксклюзивные кассы взаимопомощи, их компромиссы с грабительской системой, их дружеские соглашения со своими хозяевами в пренебрежении к низшему труженику, их штрейкбрехерство в отношении разнорабочего и друг друга»²²⁷. Они были «заблуждением и западнёй» и служили «только интересам капиталистов», и их следовало заменить межрасовыми и революционными отраслевыми союзами, объединёнными в Национальный индустриальный союз. Этот «единый Индустриальный Союз станет парламентом Труда и образует неотъемлемую часть Международной Трудовой Республики». Сторонники этого проекта приглашались на конференцию на Пасху 1918 г., но в итоге там присутствовали только представители Интернациональной социалистической лиги и «Индустриальных рабочих Африки»²²⁸.

Другую альтернативу существующим профсоюзам предлагало движение цеховых делегатов и рабочих комитетов (Shop Stewards’ and Workers’ Committee Movement) в Британии. По существу, это было независимое движение рядовых рабочих, которое пересекалось с существующими профсоюзами, но было готово бросить вызов профсоюзным лидерам, чтобы вести радикальную классовую борьбу: «Мы поддерживаем руководителей лишь до тех пор, пока они правильно выражают интересы рабочих, но мы сразу начинаем действовать самостоятельно, как только они искажают их»²²⁹. Это была разновидность синдикализма, которая ставила своей целью «контроль над цехом, контроль над промышленностью… и… производственную демократию»²³⁰ через единый «великий Индустриальный Союз Рабочего Класса»²³¹. Движение поддерживало тесные связи с британской СРП и американскими ИРМ, включая обмен членскими билетами с последними²³².

Эндрюс, как главный профсоюзник ИСЛ, в 1917 г. был отправлен за границу, чтобы представлять организацию на нескольких международных социалистических и рабочих конференциях. Выступая перед Рабочим комитетом Клайда, он «напомнил британским рабочим о борьбе в Южной Африке и о задаче освобождения туземных народов там и в других частях империи»²³³. Между тем комитет вызвал у Эндрюса «особенное восхищение», и этот пример убедил его в необходимости «организовать южноафриканских рабочих по такому же принципу»²³⁴. По возвращении он был нанят ИСЛ в качестве штатного организатора, отчасти для того, чтобы продвигать местное движение рабочих комитетов²³⁵. Эндрюс добился некоторого успеха на заводах, железных дорогах и рудниках Витватерсранда, но, к его разочарованию, многие из созданных на местах «рабочих комитетов» были не слишком радикальными. Важным исключением был шахтёрский Совет действия, о котором мы поговорим позднее.

Позиция ИСЛ была, прямо говоря, непопулярна среди белых рабочих. На выборах она терпела сокрушительные поражения и всегда теряла свой залог. Её еженедельные митинги в Йоханнесбурге, проходившие на Маркет-сквер и на лестнице мэрии, всё чаще подвергались нападениям погромщиков, таких как группа ветеранов под названием «Товарищи Великой войны». Активисты ИСЛ столкнулись с серией арестов и судебных процессов, многие из которых были открыто направлены на подавление её пропаганды. Белые профсоюзы дистанцировались от организации, а новобранцы из Лейбористской партии вскоре оставили «революционную платформу касательно туземных рабочих»²³⁶.

В 1917 году ИСЛ была выселена из Дома профсоюзов, после того как отказалась выполнять распоряжение администрации, запрещавшее африканцам доступ в её профсоюзные помещения²³⁷. ИСЛ переехала в дом Неппе на Фокс-стрит, принадлежавший одному её стороннику-еврею, где она продолжала издавать «Интернационал», продавать радикальную литературу, поддерживать работу библиотеки и социалистической воскресной школы и проводить собрания.

Евреи-иммигранты наподобие Неппе играли всё более важную роль, образовав большую и активную (и яростно антисионистскую) «Идишеязычную секцию» ИСЛ в августе 1917 г. Она издавала материалы на идише, устраивала митинги в многорасовых трущобах Йоханнесбурга, где проживало большинство этих иммигрантов, и обслуживала библиотеку и читальный зал в отеле «Палмерстон»²³⁸. Она также установила контакты с Юго-Западной Африкой, собирала деньги на забастовки и играла ключевую роль в приобретении ИСЛ собственного печатного станка в 1919 г.²³⁹. Пожалуй, самым известным из новых членов был Солли Сакс, иммигрант первого поколения из Латвии, который возглавлял профсоюз «Продавцы Рифа» (Reef Shop Assistants) и позднее стал видным деятелем КПЮА²⁴⁰.

Чёрные революционеры в ИСЛ

К этому времени ИСЛ переняла опыт СДФ и целенаправленно развивала связи с небелыми людьми, рассудив, что «интернационализм, который не признаёт в полном объёме права, на которые может претендовать туземный рабочий класс, будет притворством»²⁴¹. Она приняла политику «солидарности с африканцами как товарищами по общей борьбе»²⁴². К 1918 году ИСЛ приняла в свой состав ряд африканцев, цветных и индийцев, и в её послужной список вошло сотрудничество с радикалами из ЮАТНК и АПО.

Одним из первых новобранцев был Т. У. Тибеди, учитель-африканец, который вступил в ИСЛ, услышав выступление Бантинга в Йоханнесбурге²⁴³. Выдающийся деятель с «даром собирать вместе людей, будь то рабочие определённой отрасли, женщины, местные жители или другие, необходимые в данный момент»²⁴⁴, он имел связи с ЮАТНК и жил в йоханнесбургских трущобах в 1910‑е. Позднее он стал лидером Федерации неевропейских профсоюзов (Federation of Non-European Trade Unions) в конце 1920‑х и основателем первого африканского профсоюза шахтёров в 1930‑е.

В феврале 1916 г. ИСЛ провела в Йоханнесбурге митинг протеста против дискриминационного Земельного акта 1913 г.²⁴⁵, «первый собравший вместе трансваальских белых социалистов и Африканский национальный конгресс»²⁴⁶. ИСЛ пригласила Роберта Грендона из ЮАТНК на митинг «с участием большого числа туземцев», где (с «шумным одобрением») было заявлено, что расовые барьеры в профсоюзах должны быть устранены²⁴⁷. Другой оратор осудил «варварское обращение с индийцами в Натале»²⁴⁸.

В 1917 году ИСЛ организовала публичный протест против законопроекта об управлении делами туземцев, который подчинял африканцев единоличной власти генерал-губернатора²⁴⁹. Этот митинг был «историческим событием, поскольку впервые на Ранде социалисты выступили против расового законодательства, напрямую не затрагивавшего белых»²⁵⁰. Затем ораторы ЮАТНК разделили с ИСЛ трибуну на первомайских мероприятиях 1917 г., которые были сорваны белыми погромщиками – подобные нападения на ИСЛ стали регулярными²⁵¹. В 1918 году первомайские торжества ИСЛ прошли в Феррейрастауне, где в основном проживали цветные, и первый раз Первомай в Трансваале «проходил под руководством неевропейских рабочих»²⁵².

Открыто посвятившая себя организации профсоюзов среди небелых людей, игнорируемая существующими профсоюзами, ИСЛ организовала Индийский индустриальный рабочий союз (Indian Industrial Workers’ Union) «на принципах ИРМ» в Дурбане в марте 1917 г.²⁵³. Он объединил работников, занятых в общественном питании, доках, прачечных, типографиях и табачном производстве, а также угольщиков и батраков²⁵⁴. Этот профсоюз в сотрудничестве с местным отделением ИСЛ проводил учебные занятия – на которых особое место занимали материалы СРП – и устраивал собрания под открытым небом, где «Индийский рабочий хор развлекал толпу, исполняя “Красное знамя”, “Интернационал” и многие песни ИРМ»²⁵⁵.

Это был один из первых индийских профсоюзов в Дурбане – возможно, самый первый. Инициатором его создания был Гордон Ли, один из старейших белых организаторов ИРМ и позднее председатель Дурбанского отделения ИСЛ²⁵⁶. Однако ИСЛ подчёркивала, что члены профсоюза должны избирать его комитет из своего числа, чтобы избежать патернализма, а также пополнять профсоюзными кадры небелыми людьми. К августу 1917 г. профсоюзом руководили Сигамони, Р. К. Мудли и некий Рамсами, все они отличались «хорошим… пониманием классовой борьбы»²⁵⁷; они все также были приняты в ИСЛ.

Сигамони был «убеждённым социалистом и видным деятелем ИСЛ и получал братскую поддержку от профсоюзников и членов этой организации»²⁵⁸. Уроженец Дурбана, он был школьным учителем; теперь же он стал самым известным профсоюзным лидером и противником капитализма среди индийцев города²⁵⁹. В октябре 1917 г., например, Сигамони председательствовал на публичных дебатах о пользе выборов, которые были частью кампании ИСЛ по привлечению местных цветных и индийцев; он был основным докладчиков на ежегодном конгрессе ИСЛ в январе 1918 г.²⁶⁰.

Через несколько месяцев ИСЛ устроила собрание в доме Неппе, чтобы «обсудить вопросы, представляющие общий интерес для белых и туземных рабочих»²⁶¹. В результате была открыта еженедельная вечерняя школа для африканцев, уделявшая особое внимание политической экономии и обоснованию необходимости Единого большого союза, и в роли учителей выступали белые члены ИСЛ. Занятия посещали около тридцати постоянных слушателей, в основном из трущоб в центре Йоханнесбурга, а также с близлежащих рудников Виллидж-Дип и Краун²⁶². Бантинг, Данбар и Гибсон были главными лекторами, они подчёркивали желание ИСЛ «сделать так, чтобы туземцы, составляющие рабочий класс Южной Африки, были организованы и обладали правами, как белый человек»²⁶³, и выражали надежду, что «все рабочие, чёрные и белые… объединятся в союз, и совместно организуются, и будут бороться против капиталистов, и свергнут их с трона».

В сентябре 1917 г. на базе этой школы возникли «Индустриальные рабочие Африки» (ИРА, англ. Industrial Workers of Africa), явно взявшие за образец ИРМ²⁶⁴. «Если мы будем за всё бастовать, – комментировал Данбар, – мы сможем всё получить… Если только мы сможем повсеместно распространить наше дело среди туземцев, мы легко сможем объединиться»²⁶⁵.

Как и в случае дурбанской инициативы, профсоюз управлялся комитетом, избранным его членами, и, опять же, ключевые фигуры были приняты в ИСЛ. Наряду с Тибеди одним из лидеров ИРА был африканец Фред Сетиве, получивший образование в Кумбу на востоке Капской провинции и работавший в Йоханнесбурге помощником багетного мастера²⁶⁶. Сетиве разделял учение ИСЛ и призывал профсоюз «проповедовать наше евангелие»: организоваться и «упразднить капиталистическую систему»²⁶⁷. Он тесно сотрудничал с Гамильтоном Краем, членом ИСЛ, который получил образование в Педди на востоке Капской провинции и работал в Йоханнесбурге бригадиром и доставщиком²⁶⁸. Профсоюзная литература на африканских языках, таких как сесото и исизулу, расходилась по всему Витватерсранду, включая компаунды, и даже привозилась мигрантами в окраинные Рюстенбург, Хейлброн и Калу²⁶⁹.

Кроме того, ИРА и ИСЛ вели дискуссии с ЮАТНК и АПО. Иногда это влияло на националистов, когда, например, трансваальский лидер АПО и профсоюзник Толбот Уильямс написал в стиле ИРМ брошюру «Жгучий вопрос труда» для цветных рабочих; она вышла в издательствах АПО и ИСЛ²⁷⁰. Отношения с ЮАТНК в Йоханнесбурге вначале были напряжёнными, некоторые чёрные синдикалисты рассматривали умеренную националистическую организацию как представляющую «тех, кто организует богатых и высоких людей, которые пьют нашу кровь и продают нас»²⁷¹.

Однако ЮАТНК в Трансваале в то время проходил период радикализации, когда выделилось крыло, настроенное против умеренного руководства²⁷². Это крыло было радо работать – и даже пересекаться – с ИРА и СМЛ, причём такие профсоюзники, так Сетиве и Край, играли важную роль во всех трёх организациях. Умеренные лидеры ЮАТНК сожалели по поводу «распространения среди нашего народа пропаганды социалистов Йоханнесбурга»²⁷³ и беспокоились, что «социализм худшего рода притязает на наш народ»²⁷⁴.

Движение за всеобщую стачку 1918 г.

Бесспорным доказательством этого стала попытка организовать всеобщую забастовку африканцев в июле 1918 г. Ранее 152 африканских муниципальных работника были приговорены к каторжным работам за забастовку как нарушение их трудовых договоров, что вызвало негодование в чёрном Йоханнесбурге. ЮАТНК, ИРА и ИСЛ устроили серию массовых протестов, собиравших около тысячи человек, иногда больше²⁷⁵. Был избран совместный комитет действия для всех трёх организаций, в него вошли синдикалисты наряду с сочувствующими активистами ЮАТНК. По итогам своей работы он предложил, при горячем одобрении толпы африканцев, объявить в Витватерсранде всеобщую забастовку с требованием освободить приговорённых и повысить на один шиллинг подённую плату для африканских рабочих²⁷⁶. Резолюция была принята, несмотря на оппозицию умеренных из ЮАТНК, которых заглушили крики толпы. Т. П. Тинкер из ИСЛ заявил: «Забастовка была затеяна не ради лишнего шиллинга в день, а ради Африки, которую они заслужили»²⁷⁷.

В последнюю минуту забастовку пришлось отменить, хотя несколько тысяч чёрных рабочих на трёх шахтах всё же прекратили работу²⁷⁸. Восемь человек были после этого арестованы за подстрекательство к публичному насилию²⁷⁹. Пятеро из них были членами ИСЛ (Бантинг, Сетиве, Г. К. Ханскомб, Край и Тинкер), шестой одновременно являлся членом ИРА и ЮАТНК (Дж. Д. Нгоджо), а двое остальных состояли в ЮАТНК – Томас Л. Мвабаза и Дэниел Летанка, который поддерживал ИРА и забастовочное движение в газете ЮАТНК «Народ» (Abantu – Batho). Одним словом, это едва ли была галерея «лидеров Конгресса», как представлено в некоторых работах, поскольку их объединяла связь с синдикалистским движением²⁸⁰.

По общему мнению, это был «первый раз в Южной Африке», когда «люди европейской и туземной рас, объединённые общим делом, вместе были арестованы и предстали перед судом за свою политическую деятельность»²⁸¹. Дело развалилось, Сетиве, Край и Ханскомб потеряли работу, и для ИРА это стало тяжёлым ударом²⁸². Однако вскоре Тибеди возродил организацию с «отрадно большой посещаемостью»²⁸³. А Сетиве и Край в марте 1919 г. сыграли ведущую роль в кампании гражданского неповиновения против законов о паспортизации, инициированной радикалами из ЮАТНК. Как говорил Сетиве²⁸⁴:

Эта кампания привела к аресту почти 700 человек, и Бантинг – который представлял интересы многих обвиняемых – подвергся нападению белых хулиганов у здания суда²⁸⁵.

Синдикализм в Капской провинции

В 1919 году ИСЛ заметила в Кимберли «великое пробуждение индустриальной солидарности среди цветных рабочих… большой части местного сообщества» и направила туда организатора из Йоханнесбурга, портного-еврея Сэма Барлина²⁸⁶. В Кимберли, как и в Витватерсранде, существовала система компаундов для африканских шахтёров, но основную часть его населения составляли цветные и белые. Составляя резкий контраст с бурно растущими золотодобывающими посёлками и портовыми городами, Кимберли в новом столетии переживал упадок: в 1911 г. здесь проживало 20 953 белых и 43 401 человек других рас; к 1914 г. эти числа снизились до 14 888 и 25 755 соответственно, и эта тенденция сохранялась до 1930‑х²⁸⁷.

Барлин открыл отделение ИСЛ неподалёку от ЮАТНК и АПО и помог создать два синдикалистских профсоюза. Одним из них был Союз рабочих швейного производства (СРШП, англ. Clothing Workers’ Industrial Union), объединивший несколько сотен местных портных – в основном цветных, с примесью евреев и индийцев. Этот профсоюз также управлялся выборным комитетом, и его лидеры также вступили в ИСЛ – 27 членов, все цветные, по большей части из крупных мастерских Майера Гордона, Рейда и Брауна. Важнейшим из новобранцев был Гомас, ученик портного у Гордона, позднее игравший видную роль в КПЮА²⁸⁸.

За несколько месяцев СРШП добился признания цеховых делегатов, приёма на работу только членов профсоюза и повышения зарплаты, а также распространил свою организацию на Йоханнесбург и Дурбан. Он провёл успешную забастовку, заставив работодателей подписать коллективный договор²⁸⁹. Барлин также помог создать в Кимберли Союз извозчиков (Horse Drivers’ Union), опиравшийся на преобладавших в этом деле цветных; большинство из них работали на муниципалитет и железные дороги, часто занимаясь вывозом отходов. Эти работники не вошли в недавно сформированную Ассоциацию муниципальных служащих, представлявшую белых. Этот профсоюз также дал ИСЛ новых членов, и руководили им местные активисты К. К. Фредерикс и Ян Х. Смэтс²⁹⁰. В конце 1919 г. он объявил забастовку за 25%‑ное повышение зарплаты и спустя две тяжёлых недели одержал победу²⁹¹.

Тем временем Сетиве и Край перебрались в африканское гетто Ндабени в Кейптауне. Целью было создание организации ИРА в доках: они занимали первое место в городе по количеству рабочих, и там трудилось большинство африканцев. В сотрудничестве с новообразованной Индустриальной социалистической лигой (ИндСЛ, англ. Industrial Socialist League) профсоюз провёл своё первое в Кейптауне собрание 10 июля 1919 г. в 6‑м округе. На собрании присутствовало «200 туземцев и цветных», и «речи казались отнюдь не мирными»²⁹². После приёма «новичков» отделение профсоюза было открыто на Фрэнсис-стрит.

ИндСЛ была создана синдикалистами, отколовшимися от СДФ в мае 1918 г.: её члены считали СДФ «слишком академической»²⁹³. Первоначально её возглавляли молодые люди, такие как К. Фрэнк Гласс, английский портной, и А. З. Берман, российский еврей, школьный учитель и предприниматель²⁹⁴. Программой ИндСЛ было «упразднение системы наёмного труда и создание Социалистического Содружества, основанного на принципе отраслевого самоуправления, в котором рабочие будут работать и контролировать средства производства, распределения и обмена во благо всего общества»²⁹⁵. Её стратегия не была «в широком смысле» марксистской²⁹⁶, а предусматривала «построение той эффективной организации, которая широко известна как Единый большой союз»²⁹⁷. Выборы считались бесполезными, даже для пропаганды; в любом случае «большие массы пролетариата, туземцы и большая часть цветных вообще не имеют права голоса»²⁹⁸.

ИндСЛ уделяла большое внимание небелым людям, и её ведущий активист Мануэль Лопес прямо заявлял, что «пропаганда среди цветных и туземных рабочих – это дело, которое много значит»²⁹⁹. Узкопрофессиональные союзы и расовые барьеры были на руку политике правящего класса в духе «разделяй и властвуй», основанной на иррациональном «патриотизме, расовой гордости и национализме»³⁰⁰. Настоящий социализм «требует для каждого мужчины, женщины или ребёнка, белого или цветного, права на жизнь, свободу и стремление к счастью»³⁰¹. ИндСЛ выступала за «солидарность трудящихся независимо от цвета или расы»³⁰². Как и в ИСЛ, её первоначальное ядро состояло из белых радикалов, но это также должно было измениться.

Первая штаб-квартира организации располагалась на Эйер-стрит в 6‑м округе, в помещении, где могли разместиться 600 человек³⁰³. Полиция сообщала, что «значительное число цветных и туземцев» посещает её мероприятия и «движение… увеличивает свою численность и значение»³⁰⁴. Кроме того, ИндСЛ регулярно контактировала с посещавшими город матросами из ИРМ, которые «научили Лигу петь»³⁰⁵.

Позднее ИндСЛ переехала в более подходящее помещение на Плейн-стрит в центре Кейптауна, где в начале 1919 г. был открыт новый Социалистический зал, при этом присутствовали «от 300 до 400 человек», несмотря на сильный дождь³⁰⁶. Аудитория состояла «главным образом из русских евреев и цветных»; среди ораторов были пламенный С. Г. Давидофф (ИндСЛ) и сочувствующие цветные профсоюзники, такие как Браун, М. А. Гамье и Б. Кис, а также Харрисон (СДФ) и Бойделл (лейборист)³⁰⁷. Мероприятия на открытом воздухе, проводимые СДФ и ИндСЛ, часто собирали более 400 человек³⁰⁸, хотя СДФ явно проигрывала новой лиге.

С мая 1919 г. по май 1920 г. ИндСЛ развила поразительную активность, проведя 135 мероприятий на улице и 32 – в помещении, а также бессчётное число «вечеринок, лекций и т.д.»³⁰⁹. Вскоре она смогла воспользоваться «услугами некоторых цветных и малайских товарищей в нашей пропаганде»³¹⁰. Помимо этого ИндСЛ организовала библиотеку, учебные группы, социалистическую воскресную школу и Общество молодых социалистов, также издавался ежемесячник под названием «Большевик»³¹¹.

В 1918 году ИндСЛ сформировала синдикалистский профсоюз из африканских и цветных рабочих, занятых на предприятиях пищевой промышленности в деловом центре Кейптауна, таких как фабрики «Хиллз» и Бьюкенена³¹². Первое собрание профсоюза прошло 10 сентября в штаб-квартире ИндСЛ, присутствовало 30 рабочих, которые решили «создать отраслевой профсоюз» и делать «всё от них зависящее, чтобы добиться успеха»³¹³. Берман был оргсекретарём, Кис – председателем, а ИндСЛ предоставила финансирование новому Союзу рабочих кондитерского и джемового производства (Sweets and Jam Workers’ Industrial Union)³¹⁴.

Многие африканцы также вступили в профсоюз, и уже на втором собрании «тов. Мпанпени» выступал переводчиком, а «тов. Нодзандза» был избран в исполнительный комитет, состоявший главным образом из цветных³¹⁵. Собрания ИндСЛ в фабричном районе приводили в ярость работодателей, и по крайней мере одно из них было сорвано полицией³¹⁶. Тем временем сторонники ИндСЛ проникли в Капскую федерацию профсоюзов и проводили радикальные резолюции – например, в поддержку Советской Республики или о «создании отраслевых профсоюзов из существующих тред-юнионов» – на конгрессах 1920 и 1921 гг.³¹⁷, хотя ни одна из них не была выполнена.

В декабре 1919 г. ИндСЛ, тесно сотрудничавшая с ИРА, участвовала в крупной забастовке в доках. Забастовка произошла после совместного собрания ИРА, СРПТ и Капского туземного конгресса в Ндабени, с 800 участниками и под председательством Края³¹⁸. Сетиве предложил начать забастовку, и он же, от имени ИРА, направил муниципалитету ультиматум: 10 шиллингов в день для неквалифицированных рабочих, или остановка работы³¹⁹.

Первоначально поддержанная КФП и НУРХАС, забастовка в действительности велась силами ИРА и СРПТ, которые устраивали ежедневные массовые сходки на Грэнд-парейд по утрам и Эддерли-стрит по вечерам³²⁰. Полиция и солдаты в Рождественский сочельник начали выселять забастовщиков из Докс-Локейшен, другого африканского гетто³²¹, профсоюзы перессорились, и забастовка развалилась. Позднее два профсоюза провели совместный митинг с 300 участниками на Грэнд-парейд в марте 1920 г.³²².

Отголоски и наследие

Сетиве и Край попытались подтолкнуть ЮАТНК к решительной стачечной борьбе на его ежегодной конференции 1918 г., а затем повторили свой призыв на конференции 1920 г. Они потерпели неудачу, но ЮАТНК решил поддержать всеобщую рабочую конференцию, проходившую в том же году в Блумфонтейне. Там присутствовали новые профсоюзы со всей страны, включая СРПТ и ИРА, и они решили объединиться под знаменем СРПТ в «единый большой союз квалифицированных и неквалифицированных рабочих Южной Африки, к югу от Замбези»³²³. В итоге на главную роль в этом СРПТ выдвинулся Клементс Кадали, один лидеров оригинального СРПТ.

Упоминание «единого большого союза» было не просто риторическим украшением: СРПТ неоднократно заявлял о намерении «упразднить класс капиталистов» посредством одной большой забастовки³²⁴, принял устав по образцу ИРМ³²⁵ и навлёк на себя гнев КПЮА за свои «выраженные анархо-синдикалистские тенденции»³²⁶. В действительности он был слишком эклектичным, чтобы считаться по-настоящему синдикалистским – сильным было, например, влияние гарвизма, – но синдикализм, безусловно, входил в этот крепкий идеологический коктейль. В 1920‑е СРПТ охватил всю страну, насчитывая свыше 100 тысяч членов, в основном африканцев, во времена своего расцвета. Более того, СРПТ действовал и в соседних колониях, ещё дальше распространяя элементы синдикализма³²⁷.

Вскоре ИСЛ, СДФ, ИндСЛ и несколько других, меньших групп объединились и основали КПЮА, в которую вступило большинство их лидеров; «Интернационал» стал газетой КПЮА, а издательство ИСЛ – издательством КПЮА. Неудивительно, что даже официальная партийная история признаёт, что «представления синдикалистов сохранялись внутри Коммунистической партии ещё много лет после её возникновения; отголоски их тактики и фразеологии видны во многих документах и изданиях»³²⁸. Этот остаточный синдикализм по большей части был искоренён в период Новой линии, что в каком-то смысле стало серьёзным разрывом в истории партии.

Третье воплощение синдикализма в 1920‑е представлял собой Совет действия (Council of Action), ассоциируемый с Перси Фишером, Эрни Шоу и Г. Спендиффом, «отчаянными людьми, которые не остановились бы ни перед чем»³²⁹. Совет выступал за создание «революционных индустриальных единиц» и «Республики Индустриальных Рабочих»³³⁰ и ненадолго встал во главе Рандского восстания, препятствуя межрасовым столкновениям и противостоя государственной власти. Фишер и Шоу погибли, по-видимому совершив самоубийство, когда войска штурмовали штаб повстанцев в деловом центре Йоханнесбурга.

Заключение

В этой главе было показано, что что анархизм и синдикализм в Южной Африке последовательно стремились решить национальный вопрос. Анархическое и синдикалистское движение было многорасовым по составу и интернационалистским по мировоззрению, на протяжении всего времени его характеризовала принципиальная и выраженная оппозиция расовой дискриминации и предрассудкам, а также приверженность межрасовой организации трудящихся и единству рабочего класса. Расовая дискриминация клеймилась как откровенное зло, а расовые предрассудки – как глубинная угроза для рабочего класса. В наиболее развитой форме либертарный подход предусматривал Единый большой союз как средство создания нераздельного общества, основанного на классовой солидарности. Вместо национального государства предполагалась Трудовая Республика, которая стала бы частью мирового сообщества людей, Международной Трудовой Республики.

Взгляды докоммунистических левых были искажены интерпретациями влиятельной коммунистической школы в историографии рабочего и левого движения. Эти взгляды в корне расходились с двухстадийной стратегией, которой с 1928 г. придерживалась КПЮА, а затем и ЮАКП и которая предусматривала создание независимой, демократической и капиталистической республики как шаг к социалистическому строю. Такая стратегия требовала разграничивать антиколониальную и классовую борьбу и вела к смешению национального освобождения с национализмом. С этой точки зрения, для авторов коммунистической школы, вероятно, было немыслимо, чтобы левые до КПЮА могли иметь продуманный, возможно даже жизнеспособный, подход к национальному вопросу. Если мы признаем это и если национализм, таким образом, будет рассматриваться только как одно течение в национально-освободительной борьбе, то бо́льшая часть аргументов в пользу двухстадийной теории отпадает.

Цитируемые источники и литература

Abdurahman, Abdullah, “The 1909 Presidential Address, Cape Town, 13 April 1909”, in R.E. van der Ross (ed.), Say it Loud: the APO presidential addresses and other major speeches, 1906–1940, of Dr Abdullah Abdurahman, Bellville: The Western Cape Institute for Historical Research, University of the Western Cape, [1909] 1990.

Adhikari, Mohamed, ‘Let us Live for Our Children’: the Teachers’ League of South Africa, 1913–1940, Cape Town/Rondebosch: Buchu Books/UCT Press, 1993.

Adler, Taffy, “History of the Jewish Workers’ Clubs”, in Papers presented at the African Studies Seminar at the University of the Witwatersrand, Johannesburg, during 1977, Johannesburg: African Studies Institute, 1977.

Alexander, Peter, “Oscillating Migrants, ‘Detribalised Families,’ and Militancy: Mozambicans on Witbank collieries, 1918–1921”, Journal of Southern African Studies, 27:3, 2001, 505–525.

Avrich, Paul, The Russian Anarchists, Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1967.

Becker, Marc, “Mariátegui, the Comintern, and the Indigenous Question in Latin America”, Science and Society, 70:4, 2006, 450–479.

Bickford-Smith, Vivian, Ethnic Pride and Racial Prejudice in Victorian Cape Town, Johannesburg: Witwatersrand University Press, 1995.

Bonner, Philip, “The 1920 Black Mineworkers’ Strike: a preliminary account”, in Belinda Bozozli (ed.), Labour, Townships and Protest, Johannesburg: Ravan Press, 1979.

—, “The Transvaal Native Congress, 1917–1920: the radicalisation of the black petty bourgeoisie on the Rand”, in Shula Marks and Richard Rathbone (eds.), Industrialisation and Social Change in South Africa: African Class Formation, Culture and Consciousness 1870–1930, Harlow: Longman, 1982.

Boydell, Tommy, “My Luck was In”: with spotlights on General Smuts. Cape Town: Stewart Printing, n.d.

Budlender, Debbie, “A History of Stevedores in Cape Town Docks”, Honours diss., University of Cape Town, 1976.

Bundy, Colin, “‘Left, Right, Left, Right’: the CPSA in the 1930s and 1940s”, in Colin Bundy (ed.), The History of the South African Communist Party, Cape Town: Department of Adult Education and Extra-Mural Studies, University of Cape Town, 1991.

Bunting, Brian, Moses Kotane: South African revolutionary, London: Inkululeko Publications, 1975.

— (ed.), South African Communists Speak: documents from the history of the South African Communist Party, 1915–1980, London: Inkululeko Publishers, 1981.

Burgmann, Verity, Revolutionary Industrial Unionism: the IWW in Australia, Cambridge, New York, Melbourne: Cambridge University Press, 1995.

Callinicos, Luli, Working Life: townships and popular culture on the Rand, 1886–1940, Johannesburg: Ravan Press, 1987.

Cope, R.K., Comrade Bill: the life and times of W.H. Andrews, workers’ leader, Cape Town: Stewart Printing, [1943?].

Cronin, Jeremy, “Rediscovering our Socialist History”, South African Labour Bulletin, 15: 3, 1990, 97–100.

—, “Origins and ‘Native Republic’ ”, in Colin Bundy (ed.), The History of the South African Communist Party, Cape Town: Department of Adult Education and Extra-Mural Studies, University of Cape Town, 1991.

— [writing as “South African Communist Party”], The Red Flag in South Africa: a popular history of the Communist Party, Johannesburg: Jet Printers, 1991.

Desai, Ashwin; Padayachee, Vishnu; Reddy, Krish and Goolam Vahed, Blacks in Whites: a century of cricket struggles in KwaZulu-Natal, Pietermaritzburg: University of Natal Press, 2002.

David, Everatt, “Alliance Politics of a Special Type: the roots of the ANC/SACP alliance, 1950–54”, Journal of Southern African Studies, 18:1, 1991, 19–39.

Drew, Allison, Discordant Comrades: identities and loyalties on the South African left, Pretoria: University of South Africa Press, 2002.

—, (ed.), South Africa’s Radical Tradition: a documentary history, volume one, 1907– 1950, Cape Town: University of Cape Town Press/Buchu Books/Mayibuye Books, University of the Western Cape, 1996.

Forman, Lionel, “Chapters in the History of the March for Freedom”, in Sadie Forman and André Odendaal (eds.), Lionel Forman: a trumpet from the rooftops, London/ Cape Town, Johannesburg/Athens, Ohio: Zed Books/David Philips/Ohio University Press, [1959] 1992.

Forman, Sadie and André Odendaal, “Introduction”, in Sadie Forman and André Odendaal (eds.), Lionel Forman: a trumpet from the rooftops, London/Cape Town, Johannesburg/Athens, Ohio: Zed Books/David Philips/Ohio University Press, 1992.

Freund, Bill, “The Social Character of Secondary Industry in South Africa: 1915– 1945”, in Alan Mabin (ed.), Organisation and Economic Change, Johannesburg: Ravan Press, 1989.

—, Insiders and Outsiders: the Indian working class of Durban, 1910–1990, Portsmouth/Pietermaritzburg/London: Heinemann/University of Natal Press/ James Currey, 1995.

Giffard, G., “‘Cutting the Current’: Cape Town tramway workers and the 1932 strike”, mimeo, Department of Economic History, University of Cape Town, 1984.

Gitsham, Ernest and James F. Trembath, A First Account of Labour Organisation in South Africa, Durban: E.P. and Commercial Printing, 1926.

Goldin, Ian, “The Reconstitution of Coloured Identity in the Western Cape”, in Shula Marks and Stanley Trapido (eds.), The Politics of Race, Class and Nationalism in Twentieth Century South Africa, London: Longman, 1987.

Grobler, F.J., “Die Invloed Van Geskoolde Blanke Arbeid Op Die Suid-Afrikaanse Politiek Van 1886 Tot 1924”, Ph.D. diss., University of Potchefstroom, 1968.

La Guma, Alex, Jimmy La Guma, edited by Mohamed Adhikari, Cape Town: Friends of the South African Library, [1964] 1997.

Guy, Jeff and Motlatsi Thabane, “Technology, Ethnicity and Ideology: Basotho miners and shaft-sinking on the South African gold mines”, Journal of Southern African Studies, 14:2, 1988, 257–278.

Hallet, R., “The Hooligan Riots: Cape Town: August 1906”, University of Cape Town, mimeo, 1978.

Harmel, Michael [“A. Lerumo”], Fifty Fighting Years: the Communist Party of South Africa 1921–71, London: Inkululeko Publications, 1987 [1971].

Harries, Patrick, Work, Culture and Identity: migrant labourers in Mozambique and South Africa c. 1860–1910, Johannesburg/Portsmouth, NH/London: Witwatersrand University Press/Heinemann/James Currey, 1994.

Harrison, Wilfred, Memoirs of a Socialist in South Africa 1903–47, foreword by Tommy Boydell, Cape Town: Stewart Printing, [1947?].

Hessian, Bernard, “An Investigation into the Causes of the Labour Agitation on the Witwatersrand, January to March, 1922”, MA diss., University of the Witwatersrand, 1957.

Hinton, James, The First Shop Stewards Movement. London: George Allen and Unwin, 1973.

Hirson, Baruch and Gwyn A. Williams, The Delegate for Africa: David Ivon Jones, 1883–1924, London: Core Publications, 1995.

Hobart Houghton, D., The South African Economy, Oxford: Oxford University Press, 1964.

Hyslop, Jonathan, The Notorious Syndicalist: J.T. Bain, a Scottish rebel in colonial South Africa, Johannesburg: Jacana Media, 2004.

—, “The World Voyage of James Keir Hardie: Indian nationalism, Zulu insurgency and the British labour diaspora 1907–1908”, Journal of Global History, 1, 2006, 343–362.

Johns, Sheridan W., Raising the Red Flag: the International Socialist League and the Communist Party of South Africa, 1914–32, Bellville: Mayibuye Books, University of the Western Cape, Bellville, 1995.

Johnstone, F.A., Class, Race and Gold: a study of class relations and racial discrimination in South Africa, London, Henley and Boston: Routledge and Kegan Paul, 1976.

—, “The IWA on the Rand: socialist organising amongst black workers on the Rand 1917–18”, in Belinda Bozzoli (ed.), Labour, Townships and Protest, Johannesburg: Ravan Press, 1979.

Kadalie, Clements, My Life and the ICU: the autobiography of a black trade unionist, edited and introduced by Stanley Trapido, London, 1970.

Katz, Elaine, A Trade Union Aristocracy: a history of white workers in the Transvaal and the general strike of 1913, Johannesburg: Institute for African Studies, University of the Witwatersrand, 1976.

—, The White Death: silicosis on the Witwatersrand gold mines, 1886–1910, Johannesburg: Witwatersrand University Press, 1994.

Kennedy, Brian, A Tale of Two Mining Cities: Johannesburg and Broken Hill, 1885– 1925, Johannesburg A.D. Donker, 1984.

Kinkead-Weekes, Barry, “Africans in Cape Town: the origins and development of state policy and popular resistance to 1936”, MA diss., University of Cape Town, 1985.

Kotzé, D.J., “Die Kommunistiese Beweging in Suid-Afrika tot die Stigting van die Kommunistiese Party van Suid-Afrika in 1921”, Institute for the Study of Marxism, University of Stellenbosch, 1987

Krüger, D.W. (ed.), South African Parties and Policies, 1910–1960: a select source book, Cape Town, Human and Rousseau, 1960.

Krut, Riva, “The Making of a South African Jewish Community”, in Belinda Bozzoli

— (ed.), Class, Community and Conflict: South African Perspectives, Braamfontein, Johannesburg: Ravan Press.

Lambert, John and Robert Morrell, “Domination and Subordination in Natal, 1890– 1920”, in Robert Morrell (ed.), Political Economy and Identities in KwaZulu-Natal: historical and social perspectives, Pietermaritzburg/Johannesburg: University of Natal Press/Indicator Press, 1996.

Lange, Lis, White, Poor and Angry: white working class families in Johannesburg, Aldershot, Hampshire and Burlington, VT: Ashgate, 2003.

Legassick, Martin, “South Africa: capital accumulation and violence”, Economy and Society, 3:3, 1974, 253–291.

Lewis, Gavin, Between the Wire and the Wall: a history of South African ‘Coloured’ politics, Cape Town, Johannesburg David Philips, 1987.

Mabin, Alan, “The Rise and Decline of Port Elizabeth, 1850–1900”, The International Journal of African Historical Studies, 19:2, 1986, 275–303.

Mantzaris, Evangelos, “From the History of Bundist Activity in South Africa”, Bulletin of the Bund Archives of the Jewish Labour Movement, 3: 31, 1981/82, 1–3.

—, “Radical Community: the Yiddish-speaking branch of the International Socialist League, 1918–20”, in Belinda Bozzoli (ed.), Class, Community and Conflict: South African Perspectives, Braamfontein, Johannesburg: Ravan Press.

—, Labour Struggles in South Africa: the forgotten pages, 1903–1921, Windhoek and Durban: Collective Resources Publications, 1995.

Mao, Zedong, “On the People’s Democratic Dictatorship: in commemoration of the twenty-eighth anniversary of the Communist Party of China”, in Editorial Committee for Selected Readings from the Works of Mao Tsetung (ed.), Selected Readings from the Works of Mao Tsetung, edited by Peking: Foreign Languages Press, [1949] 1971.

Marie, Shamim, Divide and Profit: Indian workers in Natal, Durban: Worker Resistance and Culture Publications, Department of Industrial Sociology, University of NatalDurban, 1986.

Mbeki, Govan, The Struggle For Liberation in South Africa: a short history, Cape Town/ Bellville: David Philips/Mayibuye Books, University of the Western Cape, 1992.

McCracken, John, Politics and Christianity in Malawi, 1875–1940: the impact of the Livingstonia Mission in the Northern Province, Blantyre: Christian Literature Association in Malawi, 2000.

Milton, Nan, “Introduction”, in Nan Milton (ed.), John MacLean: in the rapids of revolution: essays, articles and letters, London: Allison and Busby, 1978.

Mouton, Alex, “Van Matroos tot Senator: the kleurryke and stormagtige politieke loopbaan van S.M. Pettersen”, Klio, 19, 1987, 29–46.

Musson, Doreen, Johnny Gomas: voice of the working-class: a political biography, Cape Town: Buchu Books, 1989.

Nettlau, Max, A Short History of Anarchism, London: Freedom Press, [1934] 1996.

Nicol, Martin, “A History of Garment and Tailoring Workers in Cape Town, 1900– 1939”, Ph.D. diss., University of Cape Town, 1984.

Oliver, H., The International Anarchist Movement in Late Victorian London, London/New Jersey: Croom Helm/Rowman and Littlefield, 1983.

Padayachee, Vishnu and Robert Morrell, “Indian Merchants and Dukawallahs in the Natal Economy, c1875–1914”, Journal of Southern African Studies, 17:1, 1991, 71–102.

Philips, John, “The South African Wobblies: the origins of industrial unions in South Africa”, Ufuhama, 8:3, 1978, 122–138.

Pike, H.R., A History of Communism in South Africa, second ed., Germiston: Christian Mission International, 1988.

Quail, John, The Slow Burning Fuse: the lost history of the British anarchists, London, Toronto, Sydney, New York: Paladin, Grenade Press, 1978.

Roux, Eddie and Win Roux, Rebel Pity: the life of Eddie Roux, London: Rex Collings, 1970.

Roux, Eddie, S.P. Bunting: a political biography, University of the Western Cape, Bellville: Mayibuye Books, [1944] 1993.

—, Time Longer than Rope: a history of the black man’s struggle for freedom in South Africa, second ed., Madison: Wisconsin University Press, [1964] 1978.

Sachs, Bernard, Mist of Memory, London: Valentine, Mitchell and Co., 1973.

Simons, Jack, “Lectures on Marxism-Leninism, Novo Catengue 1977–1979”, in Marion Sparg, Jenny Schreiner and Gwen Ansell (eds.), Comrade Jack: the political lectures and diary of Jack Simons, Novo Catengue, New Doornfontein/Johannesburg STE publishers/African National Congress, [1977–1979] 2001.

Simons, Jack and Ray Simons, Class and Colour in South Africa, 1850–1950, London: International Defence and Aid Fund, [1969] 1983.

Simons, Ray, “Review: Johnny Gomas as I knew him”, South African Labour Bulletin, 15: 5, 1991, 80–83.

Skota, T.D.M., The African Yearly Register: being an illustrated biographical dictionary (who’s who) of black folks in Africa, Johannesburg: R.l. Esson, [1932?] n.d.

Swan, Maureen, Gandhi: the South African experience. Johannesburg: Ravan Press, 1985.

Swart, Sandra, “ ‘Desperate Men’: the 1914 Rebellion and the politics of poverty”, South African Historical Journal, 42, 2000, 161–175.

Thompson, Fred and Patrick Murfin, The IWW: its first seventy years 1905–1975, Chicago: IWW, 1976.

Ticktin, David, “The Origins of the South African Labour Party, 1888–1910”, Ph.D. diss., University of Cape Town, 1973.

Van der Walt, Lucien, 2004, “Reflections on Race and Anarchism in South Africa, 1904–2004”, Perspectives on Anarchist Theory, 1, 14–15.

—, “Anarchism and Syndicalism in South Africa, 1904–1921: rethinking the history of labour and the left”, Ph.D. diss., University of the Witwatersrand, 2007.

—, “The First Globalisation and Transnational Labour Activism in Southern Africa: White Labourism, the IWW and the ICU, 1904–1934”, African Studies, 66: 2/3, 2007, 223–251.

Van Duin, Pieter, “South Africa”, in Marcel van der Linden and Jürgen Rojahn (eds.), The Formation of Labour Movements, 1870–1914, New York, Kobenhavn, Koln: Brill, 1990.

—, “Artisans and Trade Unions in the Cape Town Building Industry”, in Wilmot G. James and Mary Simons (eds.), The Angry Divide: social and economic history of the Western Cape, Cape Town, Johannesburg: David Philips, 1989.

Visser, Wessel P., “Suid-Afrikaanse Koerantberriggewing en- Kommentaar ten opsigte van Arbeiderspartye, Socialistiese Partye en ander Radikale Grope en Bewegings, 1908–1915”, MA diss., University of Stellenbosch, 1987.

—, “Die Geskiedenis en Rol van Persorgane in the Politieke en Ekonomiese Mobilisasie van die Georganiseerde Arbeiderbeweging in Suid-Afrika, 1908–1924”, Ph.D., University of Stellenbosch, 2001.

Walker, Ivan L. and Ben Weinbren, 2,000 Casualties: a history of the trade unions and the labour movement in the history of South Africa, Johannesburg: South African Trade Union Council, 1961.

Walshe, Peter, The Rise of African Nationalism in South Africa: the African National Congress 1912–1952, London/Berkeley and Los Angeles: C. Hurst Company/University of California Press, 1970.

Wickens, Peter L., “The Industrial and Commercial Workers’ Union of Africa”, Ph.D. diss., University of Cape Town, 1973.

Willan, Brian, (ed.), Sol Plaatje: selected writings, Johannesburg/Athens: Witwatersrand University Press/Ohio University Press, 1988.

Yudelman, David and Alan Jeeves, “New Labour Frontiers for Old: black migrants to the South African gold mines, 1920–85”, Journal of Southern African Studies, 13:1, 1986, 101–124.

Донъён Хван

Корейский анархизм до 1945 г.:
Региональный и транснациональный подход^*

Недавние работы о возникновении радикальных политических движений в Китае показали полезность региональной перспективы и значение транснационального подхода в изучении новейшей истории Восточной Азии. В отличие от более ранних исследований регионализма в Восточной Азии, которые фокусируются на культурной сцене, они подчёркивают важность прямого и косвенного взаимодействия между радикалами, перемещавшимися по данному региону, и, как следствие, роль транснационализма в формировании национальных дискурсов¹. Опираясь на эти работы, я в другом месте обращал внимание на транснациональный и региональный аспекты корейской анархической прессы, выходившей в Китае и Японии в 1920‑е–1930‑е, и настоящая глава представляет собой дальнейшее развитие этой темы².

Здесь я рассматриваю, каким образом корейские радикалы в Китае и Японии познакомились с анархизмом и позднее восприняли его, чтобы осветить роль национального сознания и транснациональных интересов, а также столкновение между тем и другим в их переходе к анархизму. Я хочу продемонстрировать сложные отношения между национализмом и анархизмом в колониальной ситуации, которая сложилась в Корее после её аннексии Японией в 1910 г. Эти отношения ставят под сомнение поверхностную оценку корейского анархизма, который обычно считается «отклонением» от анархизма, сложившегося в Европе, на том основании, что корейские анархисты поддерживали идею национального правительства. Корейский анархизм, согласно такому пониманию, отказался «от основных принципов в анархизме» и в конце концов «свёл “анархизм” к либеральному учению» и национализму³.

Я, напротив, предполагаю необходимость диалектического и детализированного понимания корейского анархизма: корейские радикалы толковали анархизм, имея в виду независимость как их непосредственную националистическую цель, и наоборот, эта цель формулировалась соответственно их пониманию анархизма. Это показывает, что в колониальном контексте национализм играл значительную роль в зарождении и распространении анархизма среди корейских радикалов, но из этого никак не следует, что корейский анархизм можно свести к национализму. Говоря в целом, деятельность корейских анархистов на Корейском полуострове, а также в Китае и Японии была направлена не только на достижение независимости Кореи, но и на создание анархического общества⁴.

Кроме того, я рассматриваю действия и проекты, которые корейские анархисты планировали и осуществляли совместно со своими единомышленниками в Китае и Японии, чтобы продемонстрировать важную роль транснационализма в формировании корейского анархизма. Я доказываю, что в истории корейского анархизма существовали важные транснациональные связи, которые обычно игнорируются (или, в лучшем случае, отходят на задний план) в националистической историографии движения.

Моё исследование ограничивается корейскими анархистами в Китае и Японии до 1945 г. Причина не в том, что анархизм на Корейском полуострове был лишён значения, а скорее, в том, что первыми познакомились с анархизмом и восприняли его корейские радикалы и студенты в Китае и Японии; лишь позднее он проник и в Корею. Это объясняет, почему взаимодействие с другими анархистами в Китае и Японии имело решающее значение для подъёма корейского анархизма, как за рубежом, так и в самой Корее.

Деятельность анархистов на Корейском полуострове также была тесно связана с деятельностью корейских анархистов, проживавших в Китае и Японии. Вернувшиеся из-за границы, в основном из Японии, неоднократно пытались создавать анархические организации и пропагандировать анархические идеи в Корее, но эти попытки каждый раз в корне подавлялись, быстро и жестоко, японской колониальной полицией. В результате по всей Корее в 1920‑е было создано множество анархических организаций, но все они оказались недолговечными. Ситуация стала ещё более тяжёлой в 1930‑е, когда Япония начала интервенцию в Китай. Анархистам в Корее оставалось только уйти в подполье или быть арестованными по законам военного времени за свои «опасные идеи». Несмотря на это, попытки публикации анархических материалов продолжались.

История корейского анархизма до 1945 г. обычно рассматривалась либо в контексте подъёма коммунизма в Корее, либо в контексте «победы корейского национализма» над японским колониализмом. Хотя постепенно было признано, что анархизм в Корее XX в. играл «исторически важную роль» в борьбе за «движение» к независимости, многие исследователи до сих пор видят в нём идею, «использованную» националистами, чтобы «устрашать врагов» посредством «террористических действий», и, таким образом, служившую высшей цели независимости⁵. Иначе говоря, предполагается, что корейские анархисты были, скорее, националистами, а не подлинными анархистами; согласно этой преобладающей интерпретации, корейский анархизм должен быть националистическим по форме и характеру.

Нет сомнения, что независимость была первичной и непосредственной целью корейских анархистов, но это не означает, что она была их единственной или высшей целью. Они стремились не только обрести независимость через политическое движение, но и совершить социальную революцию, основанную на принципах анархизма⁶. Поэтому я, отходя от националистической трактовки корейского анархизма, доказываю, что корейский анархизм был продуктом взаимодействия между корейскими и другими анархистами в Китае и Японии. В ходе этого взаимодействия анархизм был воспринят корейцами из различных транснациональных источников. Он развивался не только для того, чтобы решить непосредственную, национальную проблему независимости, но и для того, чтобы, с учётом конкретных обстоятельств, видоизменить национальную цель и связать её с космополитическими идеалами анархизма, выраженными в идее социальной революции.

Далее я использую концепцию «сообществ дискурса», сформулированную Робертом Вутноу, согласной которой происходит «процесс взаимного влияния, корректировки, приспособления», что порождает радикальную культуру «как форму поведения и как осязаемый результат этого поведения»⁷. Корейский коммунист Ким Сан (1905–1938), который в начале 1920‑х недолго был анархистом, описывал Токио в 1919 г. как «Мекку для студентов» со «всего Дальнего Востока и прибежище для всякого рода революционеров». Шанхай того времени казался ему «новым центром националистического движения, где действовало корейское временное правительство». В этих двух городах он «познакомился с людьми всех сортов и был заброшен в водоворот сталкивающихся между собой политических идей и дискуссий»⁸. Как отмечал Ким Сан, Токио, Шанхай и другие центры в начале XX в. служили тиглями, в которых выплавлялись радикальные культуры и вырабатывались радикальные дискурсы в отношении революции, колониализма и империализма.

Эта деятельность корейских анархистов в основном была сосредоточена в крупных городах, хотя, как показано ниже, округ Цюаньчжоу в китайской провинции Фуцзянь являлся важным пунктом для переломных экспериментов восточноазиатских анархистов в середине и конце 1920‑х. Корейские радикалы за пределами Кореи приобщались к анархизму благодаря контактам со своими китайскими и японскими товарищами, а также чтению анархической литературы, как в оригинале, так и в переводе на китайский или японский. Значение этих транснациональных источников заключается в их влиянии на корейских радикалов, что, в свою очередь, несколько парадоксально позволило им взглянуть на свою национальную цель сквозь транснациональные линзы. Сотрудничество корейских анархистов с иностранными также проливает свет на то, как они обсуждали мировые проблемы с другими анархистами, и в то же время – как они отбирали в этих обсуждениях то, что они считали наиболее важным для корейской борьбы за независимость.

В этом процессе отбора корейские анархисты смогли выразить свою национальную цель с помощью анархизма и, наоборот, понять анархизм через свои национальные условия. При этом они столкнулись с несоответствием между их национальной целью независимости, с одной стороны, и их транснациональными интересами и представлениями о международной социальной революции, с другой, что привело их к попыткам примирить два этих внешне несовместимых проекта. Я утверждаю, что в ходе этого взаимодействия, отбора и изложения происходил процесс влияния, вдохновения, корректировки и приспособления, необходимый для решения национальных задач в колониальном контексте. Одновременно возникло очевидное идейное родство между корейскими и другими азиатскими анархистами, выражавшееся в их общем отношении к империализму, колониализму и капитализму и в их общих взглядах на анархическую альтернативу. Это давало возможность совместной деятельности, как для того, чтобы осуществить общие идеи анархистов, так и с целью решить специфические национальные задачи корейцев.

По моему мнению, пример корейского анархизма говорит о явном влиянии и вдохновении со стороны китайских и японских единомышленников, что отразилось на его направлении и характере. Идеи социальной революции, сочетания физического и умственного труда, индивидуальной свободы и стихийности, сельской автономии возникли у корейских анархистов именно в результате этого взаимодействия. Пример Цюаньчжоу, описанный ниже, показывает, что корейцы иногда принимали на себя ведущую роль в китайских и восточноазиатских анархических проектах. Опыт, накопленный в ходе этого сотрудничества, имел большое значение для выработки в последующие годы общих взглядов и решений. Некоторые из этих идеалов сохранились в корейском анархизме и после 1945 г., если не в том же самом, то в похожем виде⁹. Одним словом, взаимодействие между восточноазиатскими анархистами, происходившее в транснациональных радикальных сообществах дискурса и действия, было неразрывно связано с их позицией по поводу антиимпериализма, национального освобождения, независимости, национального развития, революции и свободы.

Но, хотя я акцентирую внимание на иностранном влиянии среди корейских анархистов, из этого вовсе не следует, что корейский анархизм следует рассматривать только в контексте китайского и японского движения. Смысл, скорее, заключается в том, чтобы подчеркнуть, насколько история анархизма в Корее переплетена с историей китайского и японского анархизма – и наоборот, и тем самым доказать, что её невозможно изучать без учёта региональной перспективы и транснациональных связей.

Знакомство корейцев с анархизмом: национальное сознание и транснациональные проблемы

Анархизм стал известен корейцам задолго до Движения 1 марта¹⁰, массовой общенациональной кампании против японского колониального владычества в Корее. Однако именно после движения 1919 г. корейские радикалы и студенты в Китае и Японии стали всерьёз рассматривать анархизм как идею, служащую корейской независимости. Их контакты и связи с китайской и японской радикальной средой имели решающее значение для принятия ими анархизма¹¹. Важную роль играла и анархическая литература, доступная в то время.

Действительно, литература анархического направления, переведённая на китайский язык к 1920 г. (на которую, вероятно, подписывались и корейские радикалы в Китае), «по своему объёму и полноте превосходила любую другую социальную и политическую философию европейского происхождения»¹². Японские оригинальные и переводные работы о социализме и анархизме, имевшиеся в изобилии, были легкодоступны корейским радикалам и студентам как в Корее, так и в Японии. Ким Сан вспоминал¹³:

Выйдя на свободу из колониальной японской тюрьмы в Корее в апреле 1921 г., Ким Сонсук (1898–1969), марксист и борец за независимость, также увидел, что корейское общество «наводнили социалистические идеи», и это, как он считал, было вызвано влиянием японских книг и переводов о социализме¹⁴. Чхве Гамнён (1904–?) – который стал анархистом в Японии, но вёл свою деятельность главным образом в Корее, пока не был арестован в 1931 г., – был поражён количеством книг о социализме в Токио, когда он приехал туда в 1924 г.; всё это свидетельствует о приобщении корейцев к социализму через Японию¹⁵. Социализм стал настолько популярен среди корейцев, что к маю 1927 г. он сделался предметом ежедневных бесед среди молодёжи: Ким Сонсук вспоминал, что молодые люди боялись показаться отсталыми, если они не будут говорить о социализме¹⁶. Он также отмечал популярность анархизма среди корейских радикалов в начале 1920‑х¹⁷:

Литература играла важную роль в понимании корейскими радикалами анархизма и в их обращении к нему. Из приведённой выше цитаты мы видим влияние японских переводов на распространение социализма, включая анархизм, и на популярность анархизма, особенно работ Кропоткина¹⁸. По сути, «Пётр Кропоткин был важнейшим анархическим теоретиком по широте своего влияния в Восточной Азии»¹⁹, главным образом потому, что его идеи о взаимопомощи были альтернативой социал-дарвинизму.

Особенный отклик у корейских радикалов вызвало обращение Кропоткина «К молодым людям». Син Чхэхо (1880–1936), видный корейский анархист в Китае 1920‑х, писал в своём эссе в «Восточноазиатском ежедневнике» (Dong’a ilbo) от 2 января 1925 г., что корейцам необходимо «принять крещение от Кропоткинского “Воззвания к молодёжи”», которое является «правильно прописанным лекарством от болезни», переносимой ими²⁰. Ли Ёнджун (1905–?) стал анархистом после чтения выполненных Осуги Сакаэ переводов Кропоткина, среди которых его особенно глубоко впечатлило это же обращение²¹. Он состоял в двух анархических организациях начала 1930‑х на территории Китая – Федерации корейской молодёжи в Южном Китае (Namhwa hanin yeonmaeng) и Союзе спасения нации и антияпонского сопротивления (Hang’il guguk yeonmaeng), о которых мы поговорим позднее. Син, кроме того, был заинтересован работами Лю Шифу (1884–1915), считавшегося «душой китайского анархизма»²², и Котоку Сюсуя (1871–1911), основоположника японского анархизма: они, по мнению Сина, лучше всего понимали анархизм²³.

Неудивительно, что японский анархист Осуги Сакаэ (1885–1923) оказал глубокое влияние на корейских радикалов, поскольку, как полагал Томас Стэнли, его идеи сильно подействовали на «широкую публику»²⁴ В начале 1920‑х Чхве Джунхон (1902–?) и другие корейские студенты в Японии изучали работы Осуги и пришли к убеждению, что рабочее движение, основанное на принципах анархизма, является единственным путём к социальной революции²⁵. Работа Осуги «Разум в поисках справедливости» (яп. Seigi o matomeru kokoro) запомнилась Чхве Гамнёну, который организовал «читательский кружок» (dokseo hoe) в Токио в 1924 г. и включил её в список литературы²⁶.

Влияние Осуги на корейских радикалов в Японии было велико ещё и потому, что он сам поддерживал борьбу за независимость Кореи. Когда Ё Унхён (1888–1947) по приглашению властей прибыл в Японию как официальный представитель Временного правительства Кореи в Шанхае, Осуги на устроенном в его честь приёме приветствовал его троекратным «банзай»²⁷. (Некоторые корейские анархисты, находившиеся в Китае, сотрудничали с этим правительством.)

Но корейские анархисты были не только читателями китайской и японской литературы. У них выходили собственные работы об анархизме, а также корейские переводы трудов Михаила Бакунина, Кропоткина, Эррико Малатесты и Элизе Реклю, иногда с комментариями²⁸. Это свидетельствовало об их личном участии в производстве и воспроизводстве анархического дискурса.

Хотя сохранились лишь немногие из этих сочинений и переводов и сегодня они, как правило, недоступны, участие корейских анархистов в (вос)производстве анархического языка и дискурса (а также практики) вело к их участию в создании общей с другими анархистами радикальной идеологии и культуры. Очевидно, что корейские анархисты не были первооткрывателями: например, язык революции был привнесён «парижскими китайскими анархистами», а над проблемой модернизации бились «токийские китайские анархисты»²⁹. Важным было само взаимодействие и его следствие – взаимное вдохновение и влияние среди анархистов во время подъёма анархизма в Восточной Азии.

Это взаимное вдохновение и влияние можно было видеть на разных уровнях взаимодействия. Приверженность Осуги индивидуальному бунтарству и освобождению заставляла его утверждать, что у него нет «ни веры, ни идеологии, ни теории», и даже заявлять о неприятии анархизма как такового; в 1918 г. он писал: «По некоторым причинам я немного ненавижу анархизм»³⁰. Такое двойственное отношение, возможно, оказало влияние на Пак Ёля (1902–1974), который перешёл к анархизму непосредственно под влиянием Осуги (а также Ивасы Сакутаро, о котором ниже): в середине 1920‑х, когда Пак вместе со своей японской соратницей и возлюбленной Канэко Фумико (1903–1926) предстал перед судом по обвинению в заговоре против трона, он настаивал, что он не столько анархист, сколько «нигилист»³¹.

Аналогичным образом, раскол в японском анархическом движении между «чистыми анархистами» в лице Хатты Сюдзо (1886–1934)³² и анархо-синдикалистами в лице Исикавы Сансиро (1876–1956) повторился среди корейских анархистов в Японии. Анархисты в самой Корее также подвергались влиянию существовавших в Японии тенденций. Так, среди корейских анархистов в Корее возникло анархо-синдикалистское течение, в то время как корейские анархисты в Китае в основном относились к анархо-синдикализму критически, как и «чистые анархисты». Главная роль в корейском анархизме в Японии в 1920‑е постепенно перешла к чистому анархо-коммунизму, основанному на идее взаимопомощи. Но анархо-синдикализм не исчез из корейского анархического движения, действовавшего в Японии. Напротив, организационная работа анархистов среди корейских рабочих в Японии продолжалась до 1930‑х, как показывает деятельность Ким Тхэёпа (1902–?), рассмотренная ниже³³.

Но даже после знакомства с анархизмом и его принятия корейцы ставили независимость Кореи на первое место в своих идеях и действиях. Эту сторону корейского анархизма отмечали многие. Национализм или, по крайней мере, национальное чувство было главной причиной их интереса к анархизму. Ли Хвеён (1867–1932), «пионер корейского анархизма»³⁴, активный в Китае 1920‑х, недвусмысленно заявлял об этом мотиве в 1925 г.: «С современной точки зрения, мои идеи и планы по осуществлению корейской независимости совпадают с анархическими»³⁵.

Чон Хваам (1896–1981), ведущий корейский анархист в Китае 1920‑х–1930‑х, также выделяет две причины, которые приводили корейских эмигрантов в Китае, включая его самого, к анархизму: их сопротивление японскому империализму ради достижения независимости и их восхищение «коммунизмом» (так!), в первую очередь первое. Для него анархизм «так или иначе был хорош на первое время», скорее эмоционально, чем теоретически, но особенно подталкивал его к анархизму его «инстинктивный националистический импульс» и убеждение, что конечной целью анархического движения была «независимость через свержение японского владычества»³⁶. Это говорит о том, что его переход к анархизму был вызван прежде всего его национальным стремлением к независимости³⁷. Антиколониализм был неотъемлемой частью национализма в таких колониях, как Корея (и полуколониях, как Китай).

Национальное чувство было первой и решающей силой, которая влекла к анархизму корейских радикалов и борцов за независимость в Китае и Японии. Однако в конечном счёте им пришлось определить своё отношение к общемировому посланию и транснациональным задачам анархизма, отдавая приоритет своей национальной цели – независимости. Этот вопрос возник, в частности, когда они стали лучше понимать современный мир и начали ставить другие цели, помимо независимости.

Чон Хваам, к примеру, вспоминал, как он и другие корейские анархисты – такие как братья Ли Ыльгю (1894–1972) и Ли Джонгю (1897–1984) и Ю Джамён (1894–1985) – пришли к выводу, что движение за независимость должно уточнить «цели национального строительства» с использованием «нетеоретической идеологии» (так!)³⁸. Это осознание, вероятно, объяснялось тем, что они воспринимали анархизм не только как идею достижения независимости, но и как представление о новом обществе, которое следовало создать после обретения независимости. Так задачи, выходящие за рамки национальных границ и националистических интересов, возникшие благодаря транснациональным контактам и источникам, позволяли придать корейскому анархизму более широкое значение, не сводившееся к вопросу о независимости.

Опять же, случай Чон Хваама служит прекрасным примером. В конце 1924 – начале 1925 г. он наблюдал, как китайские работницы подвергаются бесчеловечному обращению на британской фабрике в Шанхае. Он «почувствовал», что цель национального освобождения всех угнетённых народов была та же, что и у корейского движения за независимость. Затем его «чувство» переросло в конкретный вывод, что устранение социальных и экономических противоречий капитализма, включая чрезмерную продолжительность рабочего дня и неравноправие рабочих, является целью анархического движения. Понимание социальных проблем и болезней капиталистического общества в итоге побудило его оказать активную поддержку китайским и тайваньским анархистам³⁹. Таким образом, страдания рабочих заставили Чона задуматься о судьбе всех угнетённых масс при капиталистической системе, что, в свою очередь, поставило перед ним вопросы социальной справедливости и экономического неравенства в колониальных и полуколониальных обществах. Осознание этих проблем породило в его сознании чувство общей судьбы (полу)колонизированных народов, за которым следовала необходимость совместной работы с анархистами и рабочими других национальностей.

Фактически уже Ли Хвеён осознавал эти проблемы, поэтому он предлагал, чтобы корейские анархисты участвовали в китайском движении – и наоборот, развивая тесные связи в процессе сотрудничества⁴⁰. Сотрудничество, разумеется, было крайне необходимым – особенно для корейских анархистов как экспатриантов, старавшихся выживать и действовать в поддержку независимости в чужих землях. Но в то же время это было необходимо для воплощения общих анархических идеалов, после того как современный мир с его пороками капитализма и колониализма был разоблачён. Одним словом, независимость была первоочередной, но не единственной или высшей целью в дискурсе и деятельности корейских анархистов.

В этом процессе корейским анархистам неизбежно пришлось столкнуться с несоответствием между анархизмом как универсальной идеей, которая, согласно Ли Джонгю, в итоге должна была привести к «Великому единению» («daedong» по-корейски, «datong» по-китайски), т.е. космополитическому миру⁴¹, и их национальным стремлением к непосредственной цели независимости от японского империализма. Анархист Сим Ёнчхоль (1914–?) описывал это несоответствие следующим образом⁴²:

Здесь мы видим сочетание универсального идеала и националистической цели, с которым жил Сим, что указывает на сложные отношения (по словам Сима, «противоречие») между национальным сознанием и транснациональными интересами в колониальном контексте.

В своих воспоминаниях Ким Гванджу, член Федерации корейской молодёжи в Южном Китае, также сообщает нам о «противоречии», которое ощущали молодые корейцы, и он в том числе, в Шанхае начала 1930‑х. Ким Гванджу говорит, что они стали ставить под сомнение само существование и значение своей «родины» (joguk), но у них всё ещё оставалась «смутная» цель национальной независимости и проблема выживания под строгим надзором Японии⁴³. Примечательно, что некоторые корейские анархисты, жившие в Японии в 1930‑х, разделяли такое понимание идеи о «родине», считая её пропагандой правящего класса⁴⁴.

Ли Джонгю, известный в 1920‑х как «авторитетный анархический автор»⁴⁵, также упоминал об этом несоответствии в его жизни. Однако он продвинулся дальше в своём анархизме, вынашивая замысел социальной революции, а не только политической с единственной целью независимости. Он объясняет этот сдвиг и сложность своей жизни следующим образом⁴⁶:

Таким образом, непосредственной и первостепенной целью всех корейских анархистов было восстановление независимости страны, чему посвятили себя и братья Ли, и Ким Гванджу, и Сим Ёнчхоль. Однако, по их собственным воспоминаниям, они постепенно выходили за рамки «политического» движения за независимость и искали способы осуществления анархических идеалов, что (особенно в случае Ли) неизбежно предполагало социальную революцию. Некоторые корейские анархисты в Японии, как Пак, отождествляли себя с японскими массами как частью «добросердечного человечества» в той же самой социально «слабой группе», которая противостоит власть имущим⁴⁷.

Трения или «противоречия» между национализмом и анархизмом возникали именно тогда, когда устанавливались транснациональные связи подобного рода. Короче говоря, мысли корейских анархистов были заняты не только национализмом и борьбой за независимость, но также – иногда даже больше – транснациональными и универсальными проблемами и задачами.

Некоторые корейские анархисты в большей степени склонялись к национализму, другие делали акцент на анархизме. Это зависело от их места проживания, обстоятельств и многого другого, и в итоге это приводило к заметным различиям в их отношении к национальному вопросу. Например, многие корейские анархисты в Китае активно участвовали в национальной борьбе против Японии, вероятно потому, что она велась совместно с борьбой китайцев против японской интервенции; корейские анархисты, жившие в Японии, в целом критически относились к националистическому движению, видимо потому, что их совместная деятельность с японскими анархистами была направлена против правительства так такового.

Корейские анархисты в совместной деятельности

Приобщившись к анархизму, корейские радикалы в Японии занялись организационной работой и стали участвовать в совместных действиях со своими японскими единомышленниками. Нет сомнений, что их объединяли общие идеалы и представления. Со своей стороны, многие японские анархисты и социалисты, в том числе Осуги, Иваса, Сакай Тосихико (1870–1933) и Такацу Сэйдо (1893–1974), спонсировали и поддерживали работу корейских анархистов в Японии по созданию организаций и проведению акций; кроме того, они совместно выпускали множество изданий.

Корейское братство (Joseonin chinmokhoe), которое описывается как «первая ориентированная на анархизм организация корейцев в Японии», было создано в Осаке в 1914 г. Ключевую роль в нём играл Чон Тхэсин, который стал последователем анархизма в результате общения с разными японскими анархистами. Братство регулярно устраивало собрания при поддержке японских товарищей⁴⁸.

Ким Тхэёп, известный анархический рабочий активист и организатор в Японии 1920‑х–1930‑х, в начале 1920‑х посещал «Открытые лекции о труде» (организованные японскими социалистами и анархистами), которые научили его отождествлять национальную борьбу против империализма с делом рабочего движения и таким образом сформировали его классовое и национальное создание. Взяв «Открытые лекции» как пример, он вскоре разработал для корейского общества две собственных социальных категории: «нация» (minjok) и «трудовой народ» (geullo daejung). Деятельность Ким Тхэёпа в основном была связана с корейским рабочим движением в Японии, но в 1926 г. он также организовал корейскую анархическую организацию в Японии под названием «Общество собственного голоса» (яп. Chigasei sha)⁴⁹.

«Общество чёрной волны» (Heukdo hoe), первая корейская анархическая организация в Токио, было создано в ноябре 1921 г. при содействии японских анархистов⁵⁰. Органом организации была «Чёрная волна», вышедшая в июле 1922 г. на японском; Пак Ёль был её главным редактором и издателем. Это издание, дистанцируясь от национализма, пропагандировало идею слияния Японии и Кореи, а впоследствии и всего мира, что, вероятно, стало одним из мотивов для вступления Канэко Фумико, японской нигилистски или анархистки, в корейскую организацию⁵¹. «Общество чёрного движения» (Heuksaek undongsa), созданное в 1926 г. в Японии такими корейскими анархистами, как Чхве Гюджон (1895–?), Ли Хонгын (1907–?), Чан Санджун (1901–1961) и Вон Симчхан (1906–1971), регулярно проводило занятия по изучению теорий анархизма. На собраниях выступали в том числе японские анархисты, такие как Иваса, Исикава и Мотидзуки Кацура (1887–1975), а главным лектором был Хатта Сюдзо⁵². Многие корейские анархисты участвовали в мероприятиях японских анархистов и подписывались на японские анархические издания, включая «Чёрную молодёжь» (Kokushoku seinen), «Земледелие» (Kōsaku) и «Рабочее движение» (Rōdō undō)⁵³.

«Общество чёрного движения» являлось зарегистрированным членом Японской чёрной молодёжной федерации (Nihon kokushoku seinen renmei) и, по словам Ли Хонгына, пыталось создать сеть для коммуникации между анархистами Восточной Азии, чтобы расширить их взаимодействие⁵⁴. Не сохранилось никаких источников, подтверждающих существование этой сети, но представляется, что нечто подобное действительно работало. Ким Тхэёп, чья деятельность в середине 1920‑х ограничивалась в основном Токио и Осакой, был, к своему удивлению, официально приглашён на учредительный съезд Всекитайской федерации профсоюзов (Zhonghua quanguo zong gonghui), открывшийся в Шанхае 1 мая 1925 г. Там Ким Тхэёп познакомился со многими рабочими активистами из разных стран, включая лидера китайских коммунистов Лю Шаоци (1898–1969)⁵⁵. По всей видимости, китайцы узнали об активности Ким Тхэёпа в Японии через какую-то сеть обмена информацией.

Когда корейские анархисты, проживавшие в Китае, начали организовываться, они ставили перед собой две цели – независимость и создание нового общества, основанного на анархических идеалах и принципах, – и для их достижения они инициировали и активно вели совместную работу с местными активистами. Одним из первых примеров стало сотрудничество братьев Ли с китайскими эсперантистами. В донесении китайской полиции Бэйянскому военному правительству в Пекине, датированном 5 июня 1922 г., сообщается, что Китайская эсперанто-ассоциация (Shijieyu xuehui) только что устроила чаепитие в честь приезда японского «коммуниста» (так!) и двух корейцев, Ли Джонгю и Ли Бёнгю (т.е. Ыльгю). Представитель ассоциации произнёс приветственную речь, в которой объяснил присутствующим текущее положение «китайской анархической партии» (Zhongguo wuzhengfu dang) в разных частях страны. Ли Джонгю в ответ поблагодарил китайцев и заявил, что все корейцы желают восстановить суверенитет Кореи и вернуть свою землю, а потому готовы пожертвовать собой ради национального освобождения. Затем Ли кратко выразил пожелание, чтобы молодёжь Китая, Японии и Кореи объединилась в интересах прогресса. Согласно донесению, присутствующие решили, что представители всех трёх стран согласуют со своими товарищами вопрос о проведении общей конференции⁵⁶.

Другим примером являлся «Союз чёрного флага» (кор. Heukgi yeonmaeng). Он был организован в октябре 1924 г. корейскими и китайскими студентами-анархистами в Пекинском республиканском университете, при содействии китайских анархистов Чжан Цзи (1882–1947), Ли Шицзэна (1881–1973), У Чжихуэя (1865–1953) и Цай Юаньпэя (1868–1940)⁵⁷. Об этом союзе сохранилось мало информации, но деятельность Ю Со (1905–1980), одного из его членов-корейцев, представляет собой яркий пример сотрудничества.

Ю родился и вырос в Корее, но стал гражданином Китая в 1916 г. и активно участвовал в деятельности китайских анархистов. В 1925 году он принимал участие в создании Народного общества (Minzhong she). В 1928 году он был участником важных дебатов между Молодёжной анархической федерацией Китая (Xiaonian Zhongguo wuzhengfu zhuyi lianmeng) и китайскими марксистами, где он защищал «массовую литературу» (minzhong wenxue) вместе с такими анархистами, как Мао Ипо (1901–1996) и Лу Цзяньбо (1904–1990). Он также являлся сотрудником многих литературных периодических изданий китайских анархистов⁵⁸. Для одной тайваньской анархической группы он написал статью «Революционная стратегия народов, лишённых власти» («Ruoshao minzu de geming celue»), которая призывала к созданию прочной революционной организации для освобождения всех угнетённых народов и одновременно осуждала любые «политические» движения в колониях, стремившиеся к независимости без общественных преобразований⁵⁹.

Сим Ёнхэ (1904–1930), ещё один корейский студент Пекинского республиканского университета, занимал должность редактора в «Национальной ежедневной газете» (Guofeng ribao), издававшейся китайским радикалом Цзин Мэйцзю (1882–1959). Сам же Сим зимой 1924 г. издавал в Китае «Корейскую молодёжь» (кор. Goryeo cheong-nyeon, кит. Gaoli qingnian), в которой публиковался видный китайский писатель-анархист Ли Фэйгань (он же Ба Цзинь, 1904–2005)⁶⁰.

Корейские анархисты в Китае многое узнавали об анархизме и мировой ситуации из общения с представителями разных национальностей. Одним из них был Василий Ерошенко (1889–1952), слепой русский анархист и поэт. Он посетил Китай в начале 1920‑х, после того как его выслали из Японии за распространение «опасных идей», и придерживался космополитических взглядов⁶¹. Встречи с Ерошенко, по-видимому, сильно повлияли на корейских анархистов, особенно на их увлечение эсперанто и космополитизмом⁶². Ли Джонгю, по сути, стал анархистом, вдохновившись примером Ерошенко⁶³. Другие анархисты, такие как Чон Хваам, узнавали от него о реалиях советской политики, в частности, о репрессиях большевиков против анархистов. После встреч с Ерошенко они стали лучше представлять, к чему привёл ленинский коммунизм, и твёрдо убедились в том, что борьба за независимость должна быть основана на анархических принципах социальной революции⁶⁴.

Отношения другого рода можно увидеть в случае Сим Ёнхэ. Работая в «Национальной ежедневной газете», он познакомился с двумя японскими анархистами, и они сошлись в том, что их общим врагом является японский империализм, а общей идеей – космополитическое «Великое единение»: «Все в Поднебесной [кит. Tianxia] образуют одну семью, и весь мир [sihai] состоит из братьев»⁶⁵. Его младший брат Сим Ёнчхоль во время обучения сблизился с тайваньскими анархистами Фань Бэньляном (1895/1897/1906–1945) и Линь Бинвэнем (1897– 1945)⁶⁶; он также подружился с младшим братом Хо Ши Мина⁶⁷. Этого достаточно, чтобы утверждать, что контакты между корейскими и другими анархистами в Китае рождали взаимное влияние и вдохновение.

Корейские анархисты в образовательных и милиционных проектах

Образование стало ещё одной важной областью взаимодействия между корейскими и другими анархистами в Китае. Первым примером стал институт Лида (Lida xueyuan), который был основан в Шанхае хунаньским анархистом Куан Хушэном (1891–1933) и проработал около десяти лет – с начала 1920‑х до японской интервенции в 1932 г. Как «непосредственный предшественник» Шанхайского рабочего университета (Shanghai laodong daxue, см. ниже), он стал «для многих признанным примером успеха, которого может добиться учреждение альтернативного образования»⁶⁸.

Институт Лида, с главным зданием в шанхайском районе Цзянвань, нанял анархистов, чтобы те преподавали на отделении сельского образования (nongcun jiaoyuke), которое относилось к прикреплённой старшей школе. Ю Джамён преподавал там земледелие и японский язык, и теоретическая подготовка учащихся сочеталась с производительным трудом, включавшим птицеводство, пчеловодство и плодоводство. Постепенно это отделение сделалось местом для проведения анархических собраний, и институт Лида получил известность как «дом анархистов»⁶⁹. Благодаря Ю в институт было принято некоторое число корейских студентов, и он также стал «местом сборищ» корейских анархистов⁷⁰. В частности, в начале 1930‑х на его базе действовала Федерация корейской молодёжи в Южном Китае (см. ниже)⁷¹.

Согласно корейским источникам, книжный магазин Чэнь Гуанго в Шанхае использовался анархистами как место для контактов и коммуникации, а также обмена литературой. Другим местом общения шанхайских анархистов была больница Хуагуан (Huaguang yiyuan) во Французской концессии: эта частная клиника была открыта китайским анархистом Дэн Мэнсянем в начале 1920‑х и просуществовала до 1930‑х. Больница служила местом встреч и убежищем не только для китайских анархистов, таких как Ба Цзинь, Мао Ипо, Лу Цзяньпо, но и для других восточноазиатских, в том числе корейских. Дэн установил хорошие отношения с японскими анархистами, когда учился в Японии, и, открыв больницу, он сделал из неё своего рода центр для всех анархистов. Именно здесь Ю Джамён познакомился с Ба Цзинем и другими китайскими анархистам; здесь же он встретил японского анархиста Сано Итиро (тогда жившего под именем Тянь Хуаминь). Чон Хваам встретился в Хуагуан с японским анархистом Сироямой Хидэо (1901–1982), и вместе они разрабатывали план по разоблачению коррупции в японском генконсульстве. К этому плану (в итоге провалившемуся) присоединились два других японских анархиста, дезертир Акагава Харуки (1906–1974) и Такэ Риёдзи (1895–?)⁷².

По приглашению китайских товарищей корейские анархисты участвовали в создании Шанхайского национального рабочего университета, который финансировался и контролировался националистической партией Гоминьдан. Это был «китайский пример социалистических экспериментов с альтернативным образованием, которые прокладывали путь к социализму через интеграцию труда и образования»⁷³. Шэнь Чжунцзю (1887–1968), «один из анархистов, способствовавших созданию» Рабочего университета⁷⁴, и У Кэган (1903–1999) привлекали к работе братьев Ли на всём подготовительном этапе, от первоначального планирования до открытия. Ли Джонгю получил место лектора, хотя поработать здесь ему не довелось: вскоре он уехал, чтобы присоединиться к Движению сельских обществ самообороны в Цюаньчжоу (подробнее см. ниже)⁷⁵. Чон Хваам «одно время посещал» Рабочий университет, где «изучал проблемы трудящихся», хотя неясно, был ли он официально зачислен как студент⁷⁶. Хотя Рабочий университет находился под контролем Гоминьдана, в нём было много иностранных преподавателей, включая японских и французских анархистов. Например, Иваса читал лекции о Французской революции, Исикава Сансиро вёл занятия по социализму (или «культурной истории Востока»), а Ямага Тайдзи отвечал за изучение эсперанто, которое было обязательным⁷⁷. Интернациональный аспект Рабочего университета настолько впечатлил корейских анархистов, что они считали его местом, где собрались и преподавали «самые выдающиеся умы из числа дальневосточных анархистов»⁷⁸. Я думаю, можно сказать, что Рабочий университет был восточноазиатским – а также китайским – вариантом социалистического эксперимента с альтернативным образованием, в котором участвовали корейские и японские анархисты.

За пределами института Лида и Шанхайского национального рабочего университета китайские анархисты, совместно с корейскими, тайваньскими и японскими, проводили другие эксперименты в области теории и организации образования. К ним относились старшая школа «Рассвет» (Liming gaozhong), открытая в 1929 г., и сестринская Народная средняя школа (Pingmin zhongxue), созданная годом позже. Обе они работали в Цюаньчжоу, провинция Фуцзянь. Получавшие финансирование от китайцев, живущих за рубежом, школы имели общую материальную базу и одну цель: «воспитывать способных людей посредством практического образования [shenghuo jiaoyu], которое должно быть революционным, научным, общественным, трудовым и эстетическим». С этой целью в Народной средней школе была введена «коммунальная система» (gongshezhi), объединявшая преподавателей, учащихся и рабочих.

Неудивительно, что в каждой из этих школ, иногда сразу в обеих, преподавали анархисты, в том числе корейцы Ю Джамён, Ю Со, Хо Ёльчху, Чан Сумин и Ким Гюсон. Японский анархист Ятабэ Юдзи преподавал эсперанто как иностранный язык по выбору в Народной средней школе. Ю Джамён преподавал биологию в старшей школе «Рассвет» в течение одного семестра в 1929 г. вместо Чэнь Фаньюя (1901–1941), который вёл занятия по «социальным проблемам», но вскоре уехал преподавать в институт Лида. Также в старшей школе «Рассвет» работали тайванцы Цай Сяоцянь и Чжэн Инбай. До начала 1930‑х эти две школы выступали как центры «социальных движений в Цюаньчжоу» и важные базы для осуществляемых анархистами проектов⁷⁹.

Среди этих проектов было Движение сельских обществ самообороны в Цюаньчжоу, также проходившее под знаменем Гоминьдана. Это был один из наиболее значительных совместных проектов восточноазиатских анархистов в 1920‑е, и корейцы, по-видимому, играли в нём ведущую роль. В то время этот район надёжно контролировался анархистом Цинь Ваншанем (1891–1970), примкнувшим к Гоминьдану, при поддержке Сюй Чжожаня, выпускника военной академии Хуанпу, сочувствовавшего идеям анархизма. Китайские анархисты из провинций Сычуань, Хунань и Гуандун смогли укрыться здесь во время партийной чистки (qingdang), организованной в 1927 г. руководством Гоминьдана. Почувствовав себя в безопасности, они прозвали Цюаньчжоу «мирной утопией» (shiwai taoyuan)⁸⁰. Эта местность оставалась крупнейшим и самым активным очагом китайского анархического движения с зимы 1926 г. по весну 1934 г.⁸¹.

Китайские анархисты предложили своим корейским и японским товарищам присоединиться к движению. В их числе были Ли Джонгю, Ли Ыльгю, Ю Со, Чон Хваам, Иваса и Акагава. Долгосрочной целью движения было воспитать новое поколение анархических лидеров, непосредственными же задачами были создание революционной базы для деятельности анархистов и организация сельской народной милиции (mintuan). Проводилось военное обучение крестьянской молодёжи для защиты поселений от местных бандитов (tufei) и коммунистов⁸². Это движение имело по крайней мере две предпосылки: во-первых, идеи китайских «парижских» анархистов, которые отдавали «народной милиции» предпочтение перед регулярной армией, поскольку последняя в конечном счёте служит лишь интересам власти⁸³; во-вторых, «движение автономных сёл» – эксперимент, проводившийся в провинции Хунань с сентября 1923 г. Ли Джонгю и Чэнь Вэйгуаном (он же Чэнь Вэйци), с целью построить идеальное общество, где земля использовалась и обрабатывалась на кооперативных началах, а продукты распределялись и потреблялись поровну⁸⁴.

Ли Джонгю, по-видимому, являлся одним из главных организаторов движения в Цюаньчжоу. Он был лично знаком с Лян Лунгуаном (ведущим китайским анархистом в движении), поскольку они оба участвовали в Шанхайской всеобщей забастовке в марте 1927 г. Ли рассказывал, что вначале он не хотел помогать Ляну и Циню в этом движении, поскольку собирался работать в Шанхайском национальном рабочем университете, но скоро передумал. Фактически решение было принято на «встрече пяти», когда в кабинете Ивасы в институте Лида собрались У Кэган, Лян и братья Ли. По воспоминаниям младшего брата, собравшиеся поручили ему и Ляну заняться образованием и организацией молодёжи в движении Цюаньчжоу, поэтому он отправился туда в июне 1927 г. вместе с Ляном и Цинем.

Позднее к ним присоединились корейские анархисты Ю Со и Ли Гихван, взявшие на себя обязанности по подготовке и обучению китайской молодёжи. Сам Ли Джонгю работал преподавателем на Цзиньсяньских уездных курсах для работников пропаганды (Jinxian xuanzhuan yuan yangchengsuo), задачей которых была подготовка молодых «кадров» для села. Ли преподавал там историю общественных движений на Западе, критику коммунизма, «новую политику», организацию сельских обществ; Ю вёл занятия по «новой экономике», социологии, феодальному обществу и анализу капиталистического общества⁸⁵. Главным образом благодаря их активному участию корейские анархисты запомнили движение в Цюаньчжоу как совместный проект с китайскими анархистами⁸⁶.

Это движение привело к созданию Управления по подготовке народной милиции в уездах Цюаньчжоу и Юнчунь (Quanyong ershu mintuan pianlianchu), работавшего под эгидой Гоминьдана. Цинь возглавлял управление, а корейские анархисты заняли в нём ключевые должности: Ли Джонгю был секретарём, Ли Ыльгю – одним из двух заведующих общим отделом, Ю Со – сотрудником отдела пропаганды и образования, Ли Гихван и Ю Джичхон – сотрудниками учебно-инструкторского отдела. Цели управления определялись как «свободная и самостоятельная жизнь», «кооперативная трудовая жизнь» и «кооперативная оборона»⁸⁷. В итоге спустя десять месяцев милицию пришлось распустить из-за недостатка средств, нестабильной политической ситуации в округе и прямого приказа гоминьдановского руководства⁸⁸. Цели движения в Цюаньчжоу совпадали с целями корейского анархического движения – самостоятельность (jarip), самоуправление (jachi) и самооборона (jawi), – что объясняет активное участие и ключевую роль в нём корейских анархистов⁸⁹.

Деятельность Ивасы в движении Цюаньчжоу также имела большое значение. Находясь здесь, Иваса планировал образовать «Всеобщий альянс анархистов Восточной Азии» (кит. Dongya wuzhengfu zhuyizhe datongmeng), который, по его мнению, мог стать революционной базой для совместной борьбы против империализма⁹⁰. Неизвестно, как он собирался осуществить этот проект, но сама идея была не новой, так как Ю Со уже высказал её в китайском анархическом издании «Народный набат» (Minzhong) от 15 декабря 1926 г. Он призывал создать в Китае Всеобщий альянс анархистов Восточной Азии, доказывая, что первый шаг к анархической революции поднимет освободительное движение во всех колониях. Ю Со предупреждал, что среди корейских, индийских, филиппинских, вьетнамских и тайваньских анархистов наблюдается «безумная волна» патриотизма. Анархическое движение «не должно проводить никаких различий между народами [minzu]», поэтому для него возникает опасность: оно может превратиться в узкое националистическое движение, целью которого является всего лишь политическая независимость. Следовательно, анархисты Восточной Азии обязаны «погасить безумную волну», охватившую регион. Он подчёркивал важность объединения всех анархистов, ведь в противном случае их правильные действия и инициативы будут подорваны. Тем не менее Ю настаивал, что корейцам необходимо свергнуть японский империализм и получить независимость до совершения социальной революции, которая преодолеет национальные границы⁹¹.

Видимо, другие анархисты незамедлительно откликнулись на призыв Ю и проект Ивасы. Около 60 делегатов из Китая, Тайваня, Японии, Кореи, Вьетнама и Индии собрались в Нанкине в сентябре 1927 г., чтобы образовать Федерацию анархистов Востока (кор. Mujeongbu jui Dongbang yeonmaeng). Корейских анархистов на съезде представлял Син Чхэхо, по просьбе тайваньского анархиста Линь Бинвэня. Было принято несколько решений относительно федерации: её штаб-квартира должна была находиться в Шанхае; ей следовало создать сеть, связывающую анархистов в разных странах; и ей предстояло издавать собственный орган под названием «Восток» (кор. Dongbang).

Первый номер «Востока» вышел 20 августа 1928 г. Ли Джонгю написал для него статью «К сведению анархистов Восточной Азии» (кор. «Dongbang mujeongbu juuija ege gohanda»), где он призывал к единству и сплочению «восточных анархистов», а также к революции в Корее. Ли был избран секретарём федерации наряду с Акагавой, Мао Ипо и Ван Шужэнем. По окончании съезда Син и Линь решили профинансировать деятельность федерации путём выпуска двухсот поддельных иностранных купюр. Идея принадлежала Линю, который работал в отделе обмена валюты Пекинского почтового управления. Однако их план провалился, и они оба были арестованы японской полицией и умерли в тюрьме⁹².

В 1930‑е корейские анархисты образовали Союз спасения нации и антияпонского сопротивления: он был сформирован в октябре 1931 г. на территории Французской концессии в Шанхае, с участием китайцев и японцев⁹³. Федерация корейской молодёжи в Южном Китае была организована в ответ на новую ситуацию, возникшую в результате японской интервенции в Китай. Её декларация содержит интересные мысли относительно нового корейского общества, которое члены федерации обещали построить после обретения независимости. Оно могло осуществиться только при полном уничтожении общественных зол, таких как частная собственность и национальное государство с его «псевдоморалью». Новое общество должно было состоять из свободных объединений индивидов, работающих по своим способностям и получающих по своим потребностям. В этом обществе, говорила декларация, города будут такими же живописными, как сёла, а сёла – такими же удобными для жизни, как города. И в сёлах, и в городах будет введена научная интеграция сельского хозяйства и промышленности, чтобы обеспечить наиболее эффективное производство. Наконец, декларация заявляла, что подобное «артистическое» общество не будет нуждаться в деньгах, потому что это будет «общество, выбранное каждым по доброй воле, и каждый сможет в нём свободно трудиться». В конечном счёте «не будет никаких различий между трудом интеллектуальным [jineung nodong] и трудом физическим [geunyuk nodong]», так что «ни у кого не возникнет неприязни к работе»⁹⁴.

Цели федерации, изложенные в этой декларации, отражают идеал анархического общества, к которому она хотела прийти через революцию. Основополагающее значение в декларации имеют такие идеи, как сочетание сельскохозяйственного и промышленного производства и объединение умственного и ручного труда, с изменением индивида как отправной точкой в проекте социальных преобразований. Эти идеи давно были приняты и широко пропагандировались «парижскими китайскими анархистами»⁹⁵; они также стали идеалами Шанхайского национального рабочего университета и образовательных экспериментов китайских (и других восточноазиатских) анархистов. Среди корейских анархистов в Китае 1930‑е продолжали жить эти идеи и этот язык. Отсутствие источников не позволяет объяснить, почему и как они возродились в федерации, когда та начала вооружённую и террористическую борьбу против Японии. Тем не менее показательно, что многие члены федерации ранее работали с китайскими и японскими анархистами в совместных проектах, таких как институт Лида, Рабочий университет и движение Цюаньчжоу. Показательно и то, что один из проектов корейских анархистов, относящийся к 1960‑м, предусматривал развитие «отечественной промышленности» в сельской местности⁹⁶.

Заключение

Как я продемонстрировал выше, корейский анархизм до 1945 г. лучше всего может быть понят как продукт взаимодействия, прямого и косвенного, между корейскими анархистами и их единомышленниками в Китае и Японии. Это взаимодействие происходило в форме ассоциации, объединения, изучения оригинальных работ и переводов (в основном изданных китайскими и японскими анархистами) и, наконец, сотрудничества.

Поэтому транснациональные связи корейского анархизма с восточноазиатским были очевидны. Наибольшую важность имело взаимное влияние и вдохновение среди восточноазиатских анархистов, которое позволило корейским анархистам не только сформулировать свою национальную цель, но и осознать общность своей судьбы с другими анархистами при капитализме и колониализме.

Благодаря такому взаимодействию корейские анархисты корректировали, приспосабливали и формулировали в колониальной ситуации свою национальную цель, а также универсальную миссию анархизма. Поэтому я утверждаю, что нужно рассматривать корейский анархизм в общерегиональном контексте и обращать внимание на взаимодействие между анархистами этого региона – которое игнорируется в узконационалистической историографии и евроцентрическом подходе, – чтобы подчеркнуть интерактивный и транснациональный аспекты в его возникновении и развитии.

Можно считать доказанным, что влияние и вдохновение со стороны китайских и японских анархистов способствовали подъёму корейского анархизма. Тесная связь корейских анархистов в Китае с Временным правительством Кореи в Шанхае⁹⁷, например, могла быть результатом влияния «парижских китайских анархистов», которые рассматривали революцию как бесконечный процесс и поэтому приветствовали установление республики в Китае в 1912 г. как прогрессивный шаг⁹⁸. С другой стороны, корейские анархисты в Японии больше интересовались классовой борьбой и профсоюзным движением в силу своей близости к японским анархистам⁹⁹. Однако вряд ли стоит утверждать (и я этого не делаю), что влияние и вдохновение исходили только от китайских и японских анархистов; скорее, влияния были взаимными и шли в обоих направлениях.

Региональная перспектива позволяет нам увидеть этот интерактивный аспект корейского анархизма – и восточноазиатского анархизма в целом. Движения анархистов в регионе, а также их идеи и языки формировали сети взаимоотношений. Корейский анархизм не был единственной структурой, созданной этими движениями, как не являлся он всего лишь продуктом работы корейских анархистов за пределами страны. Можно считать, что восточноазиатские анархисты внесли общий вклад в развитие анархизма в каждом восточноазиатском обществе. Также важно учитывать сложные отношениями между национализмом и анархизмом в колониальных и полуколониальных контекстах, которые видны на примере корейского анархизма. Региональный и транснациональный подход позволяет нам отойти от евроцентрического понимания анархизма в западной и южнокорейской историографии, которая обычно упускает связь между национальным сознанием и транснациональными проблемами в истории местного анархизма.

Наиболее перспективным в изучении новейшей истории Восточной Азии является не национальный, а более широкий, региональный подход. Распространение анархизма среди корейцев, описанное мной выше, хорошо показывает пользу от такой смены подходов. Корейский анархизм до 1945 г. был не только средством борьбы за национальную независимость; корейские анархисты не были полностью связаны национализмом. Тем не менее транснациональные обязательства и региональный характер корейского анархизма не означают, что он когда-либо отказывался от независимости. Скорее, это указывает на то, какое значение имел транснационализм для формирования национальных дискурсов, включая влияние восточноазиатского анархизма в целом на подъём корейского анархизма. Национальный импульс в корейском анархизме нельзя недооценивать: он сыграл конструктивную роль в принятии и осмыслении анархизма в колониальном контексте.

Капитуляция Японии перед союзными державами в 1945 г. не предоставила корейским анархистам возможности осуществить свои идеалы, поскольку американская оккупация, последующее разделение Кореи и установление антисоциалистического, проамериканского и консервативного режима в Южной Корее в 1948 г. заставили их выдвигать на первый план националистические и антикоммунистические аспекты корейского анархизма – хотя бы для того, чтобы пережить диктаторские и военные режимы, правившие страной до начала 1990‑х. Я думаю, многие транснациональные и радикальные идеалы, разделяемые с другими анархистами, давно были отложены в сторону.

Можно сказать, что корейский анархизм, помимо его националистических элементов, был смесью множества анархических течений, различия между которыми порой остаются «незамеченными» или игнорируются – как различие между «чистым анархизмом» и анархо-синдикализмом. Описывая японский анархизм до 1923 г., Джон Крамп называл поразительным то, что подобные различия оставались «незамеченными», и предполагал, что это может говорить о том, как «мало времени» было у японских анархистов «на обдумывание теоретических вопросов»¹⁰⁰. Учитывая суровые условия и всевозможные ограничения, с которыми сталкивались корейские анархисты как иностранные студенты и/или политэмигранты в Японии и Китае, не говоря уже о строгой цензуре и слежке со стороны японской полиции в самой колониальной Корее, а также их непосредственную цель независимости, корейские анархисты также по возможности (или по желанию) уделяли «мало времени» теоретическим различиям. Это, в свою очередь, отчасти объясняет «несоответствие» или «противоречие», ощущавшееся многими из них в национальном вопросе, а также сложный процесс «отбора» анархических идей и их формулировки. Всё это, конечно, не значит, что теоретические вопросы не поднимались и не обсуждались, но можно предположить, что сложности и нюансы в корейском анархизме указывают на национальные и региональные обстоятельства, продуктом которых он являлся, что отчасти объясняет распространённое ошибочное понимание корейского анархизма как «отклонения» от анархизма европейского образца¹⁰¹.

Наконец, деятельность и идеи корейских анархистов, описанные мной выше, на данный момент подтверждают мой тезис о существовании радикальных транснациональных сообществ дискурса и действия в таких местах, как Шанхай и Токио, где вырабатывались, обсуждались, оформлялись и даже экспериментально опробовались радикальные идеи и культуры, а также представления об изменениях, революции, империализме и прочем, хотя, безусловно, ещё остаётся поле для более подробных исследований.

Цитируемые источники и литература

Bak Hwan, Sikminji sidae hanin anakijeum undoongsa (“A History of Korean Anarchism during the Colonial Period”), Seoul: Seonin, 2005.

Bi Xiushao, “Wo xinyang wuzhengfu zhuyi de qianqian houhou” (“Before and After I Had Faith in Anarchism”), in Ge Maochun, Jiang Jun and Li Xingzhi (eds.), Wuzhengfu zhuyi sixiang ziliao xuan (“Collected Materials on Anarchist Ideas”), 2 vols. Beijing: Beijing daxue chubanshe, 1984, 1022–1039.

Chan, Ming K. and Arif Dirlik, Schools into Fields and Factories: Anarchists, the Guomindang, and the National Labour University in Shanghai, 1927–1932, Durham: Duke University Press, 1991.

Choi Gabryong, Eoneu hyeongmyeong ga ui ilsaeng (“A Revolutionary’s Life”) Seoul: Imun chulpansa, 1995.

Crump, John, Hatta Shūzō and Pure Anarchism in Interwar Japan, New York: St. Martin’s Press, 1993.

Delike, Alifu (Arif Dirlik), “Dongyade xiandaixing yu geming: quyu shiye zhongde Zhongguo shehui zhuyi” (“Eastern Asian Modernity and Revolution: Chinese Socialism in Regional Perspective”), Makesi zhuyi yu xianshi (“Marxism and Reality”) 3, 2005, 8–16.

Dirlik, Arif, “Anarchism in East Asia” in Encyclopedia Britannica from Encyclopedia Britannica Online (accessed January 10, 2005).

—, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley: University of California Press, 1991.

Duus, Peter and Irwin Schneider, “Socialism, Liberalism, and Marxism, 1901–1931”, in Peter Duus (ed.), The Cambridge History of Japan, vol. 6, Cambridge: Cambridge University Press, 1999, 654–710.

“Fangwen Fan Tianjun xiansheng de jilu” (“Records of a visit to Mr. Fan Tianjun”), in Ge Maochun, Jiang Jun and Li Xingzhi (eds.), Wuzhengfu zhuyi sixiang ziliao xuan (“Collected Materials on Anarchist Ideas”), 2 vols., Beijing: Beijing daxue chubanshe, 1984, 1039–1048.

Ge Maochun, Jiang Jun and Li Xingzhi ed., Wuzhengfu zhuyi sixiang ziliao xuan (“Collected Materials on Anarchist Ideas”), 2 vols. Beijing: Beijing daxue chubanshe, 1984.

Goscha, Christopher E., Thailand and the Southeast Asian Networks of the Vietnamese Revolution, 1885–1954, London: Curzon Publishers, 1999.

Gu Seunghoe ed., Han’guk anakijeum 100nyeon (“One Hundred Years of Korean Anarchism”), Seoul: Yihaksa, 2003.

Guan Dexin, “Guan yu ‘Ansha dawang Wang Yachu’ buzheng” (“Supplementary Additions to ‘Wang Yachu, The Great Master of Assassinations’”), Zhaunji wenxue (“Biographical Literature”), 56: 4, April 1990, 119.

Gungmin munhwa yeon’guso (“Institute of People’s Culture”), Gungmin munhwa yeonguso 50 nyeonsa (“A Fifty-Year History of the Institute of People’s Culture”), Seoul: Gungmin munhwa yeon’guso, 1998.

Gukka bohuncheo (ed.), Dongnib yugongja jeung’eon jaryojib (“A Collection of the Testimonies of Men of Merit for Independence”), Seoul: Gukka bohuncheo, 2002.

Guo Zhao, “Shenmi de Wang Yachu” (“The Mysterious Wang Yachu”), Wenshi ziliao xuanji (“Collected Materials on Literature and History”) 19, May 1989, 114–130.

Hanguksa simin gangjwa (“The Citizens’ Forum on Korean History”) on “20 segi hanguk eul umjikin 10dae sasang” (“Ten Thoughts that Moved Korea in the Twentieth Century”), Vol. 25, August 1999.

Hankyoreh sinmunsa ed., Balgul: Han’guk hyeondaesa inmul (“Excavations: Persons in Modern Korean History”), Seoul: Hankyoreh simunsa, 1992.

Hwang, Dongyoun, “Beyond Independence: The Korean Anarchist Press in China and Japan in the 1920s–1930s”, Asian Studies Review, 31: 1, 2007, 3–23.

Jeong Hwaam, Yi joguk eodiro gal geosinga: na ui hoegorok (“Where Will This Country Head? My Memoir”), Seoul: Jayu mun’go, 1982.

Jiang Kang, “Quanzhou Mujeongbu juui e daehan chobojeok yeon’gu” (“A Preliminary Examination of the Anarchist Movement in Quanzhou”) in Han’guk minjok undongsa yeon’guhoe (ed.), Han’guk dongnib undong gwa jungguk-1930 nyeondae reul jungsimeuro (“Korean Independence Movement and China: the 1930s”), Seoul: Gukak jaryoweon, 1998, 311–338.

Jo Sehyun, “1920 nyeondae jeonbangi jae jungguk han’in anakijeum undong – hanjung anakiseuteu ui gyoryu reul jungsim euro” (“The Korean Anarchist Movement in the Early 1920s – Focusing on the Interactions between Korean and Chinese Anarchists”) in Han’guk geunhyeondaesa yeongu (“Studies on Korean Modern and Contemporary History”), 25, Summer 2003, 338–373.

Kaneko Fumiko (trans. by Jean Inglis), The Prison Memoirs of a Japanese Woman New York: M.E. Sharpe, Inc., 1991.

Karl, Rebecca E., Staging the World: Chinese Nationalism at the Turn of the Twentieth Century, Durham, NC: Duke University Press, 2002.

Kim Changsun and Kim Junyeob, Han’guk gongsanjuui undongsa (“A History of the Korean Communist Movement”), vol. 5. Seoul: Cheonggye yeon’guso, 1986 (new edition).

Kim Gwangju, “Sanghae sijeol hoesanggi” (“Recollections of My Days in Shanghai”), part 1, Sedae (“Generation”) vol. 3, no. 11 (December 1965), 244–271.

Kim Hakjun ed. (interviews by Lee Chong-sik), Hyeongmyeonggadeul ui hang’il hoesang: Kim Seongsuk, Jang Geonsang, Jeong Hwaam, and Yi Ganghun ui dongnib tujaeng (“Revolutionaries’ Recollections of Anti-Japanese Struggles: Struggles for Independence by Kim Seongsuk, Jang Geonsang, Jeong Hwaam, and Yi Ganghun”), Seoul: Mineumsa, 1988.

Kim Samung, Bak Yeol pyeongjeon (“A Commentary Biography of Bak Yeol”) Seoul: Garam gihoek, 1996.

Kim Taeyeob, Tujaeng gwa jeung’eon (“Struggle and Testimony”), Seoul: Pulbit, 1981.

Komatsu Ryūji, Nihon anakizumu undōshi (“A History of the Japanese Anarchist Movement”), Tokyo: Aoki Shoten, 1972.

Kondō Kenji, Ichi museifu shugisha no kaisō (“Memoirs of an Anarchist”), Tokyo: Heibonsha, 1966.

Krebs, Edward S., Shifu: Soul of Chinese Anarchism, Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 1998.

Mujeongbu juui undongsa pyeonchan wiweonhoe ed., Han’guk anakijeum undongsa (“A History of the Korean Anarchist Movement”), Seoul: Hyeongseol Chulpansa, 1989.

Nihon anakzumu undo jinmei jiden hensan iinkai ed., Nihon anakizumu undō jinmei jiden (“Biographical Dictionary of the Japanese Anarchist Movement”), Tokyo: Poru shuppan, 2004.

Oh Janghwan, Han’guk anakijeum undongsa (“A History of the Korean Anarchist Movement”), Seoul: Gukak jaryoweon, 1998.

—, “Yi Jeonggyu (1897–1984) ui mujeongbujuui undong” (“Yi Jeonggyu’s Anarchist Movement”), Sahak yeon’gu (“Studies on History”) no. 49, March 1995, 177–220.

Qin Wangshan, “Annaqi zhuyi zhe zai fujian de yixie huodong” (“Various activities of anarchists in Fujian”), in Fujian wenshi ziliao (“Literary and Historical Materials in Fujian”), no. 24 (1990), 180–202.

—, “Chaoxian he riben annaqi zhuyi zhe zai quan binan yinqi de shijian” (“An Incident caused by Korean and Japanese anarchists who took refuge in Quanzhou”), Fujian wenshi ziliao (“Literary and Historical Materials in Fujian”) no. 24, 1990, 203–208.

Shen Meijuan, “ ‘Ansha dawang’ Wang Yachu” (“Wang Yachu, The Great Master of Assassinations”), in Zhuanji wenxue (“Biographical Literature”), 56: 4, April 1990, 120–132.

Shin Chaeho, “Nanggaek ui sinnyeon manpil” (“A Miscellaneous Writing by a Man of Nonsense and Emptiness on the Occasion of a New Year”), in An Byeongjik ed., Shin Chaeho Seoul: Han’gilsa, 1979, 175–184.

Sim Yongcheol, “Na ui hoego” (“My Memoir”) in Sim Yonghae and Sim Yongcheol, 20 segi jungguk joseon jok yeoksa jaryojip (“Historical Materials on the Koreans in China in the Twentieth Century”), Seoul: Jungguk joseon minjok munhwa yesul chulpansa, 2002, 77–301 (in Korean), 375–511 (in Chinese).

Stanley, Thomas A., Ōsugi Sakae, Anarchsit in Taisho Japan: The Creativity of the Ego, Cambridge, MA: Council on East Asian Studies, Harvard University, 1982.

Tamagawa Nobuaki, Chūgoku anakizumu no kage (“Shades of Chinese Anarchism”), Tokyo: Sanichi Shohō, 1974.

Wayles, Nym and Kim San, Song of Ariran: A Korean Communist in the Chinese Revolution, San Francisco: Ramparts Press, 1941.

Wuthnow, Robert, Communities of Discourse: Ideology, and Social Structure in the Reformation, the Enlightenment, and European Socialism, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989.

Xu Xiaoqun, “Cosmopolitanism, Nationalism, and Transnational Networks: The Chenbao Fujuan, 1921–1928”, The China Review, 4:1, 2004, 145–173.

Yang Bichuan, Riju shidai Taiwan fankang shi (“A History of Taiwanese Resistance against Japanese Occupation”), Taipei: Daoxiang chubanshe, 1988.

Yi Horyong, Hanguk ui anakijeum – sasang pyeon (“Anarchism in Korea-Its Ideas”) Seoul: Jisik saneobsa, 2001.

Yi Jeonggyu, Ugwan munjon (“Collection of the Works by Yi Jeonggyu”), Seoul: Samhwa insoe, 1974.

Yu Jamyeong, Yu Jamyeong sugi: han hyeogmyeong ja ui hoeeokrok (“Yu Jamyeong’s Memoirs: A Revolutionary’s Memoirs”), Cheon’an: Dongnib ginyeomgwan han’guk dongnip undongsa yeon’guso, 1999.

Yu Seo, “Zhuzhang zuzhi dongya wuzhengfu zhuyizhe datongmeng (jielu)” (“Proposing to organise the Greater Alliance of East Asian Anarchists” (excerpts)], in Minzhong (“People’s Tocsin”), 16 (December 15, 1926), in Ge Maochun, Jiang Jun and Li Xingzhi ed., Wuzhengfu zhuyi sixiang ziliao xuan (“Collected Materials on Anarchist Ideas”), 2 vols. Beijing: Beijing daxue chubanshe, 1984, 716–720.

Zheng Peigang, “Wuxhengfu zhuyi zaizhongguo de ruogan shishi” (“Some Facts about the Anarchist Movement in China”) in Ge Maochun, Jiang Jun and Li Xingzhi ed., Wuzhengfu zhuyi sixiang ziliao xuan (“Collected Materials on Anarchist Ideas”), 2 vols., Beijing: Beijing daxue chubanshe, 1984, 939–971.

Zhongguo dier lishi dang’anguan ed., Zhongguo wuzhengfu zhuyi he Zhongguo shehuidang (“Chinese anarchism and the Chinese Socialist Party”), n.p.: Jiangsu renmin chubanshe, 1981, 160–161.

Ариф Дирлик

Анархизм и вопрос места:
Размышления о китайском опыте

В этой дискуссии я затрагиваю некоторые вопросы, которые поднимает анархизм, когда его пересаживают в политическую, социальную и культурную/интеллектуальную среду, отличающуюся от той, что его породила¹. Я буду строить свои рассуждения на примере китайского анархизма начала XX века, хотя, как я предполагаю далее, китайский опыт может иметь куда более широкое значение. Проблема в конечном счёте заключается в отношении между анархизмом и местом.

Этот вопрос не получил большого внимания со стороны анархистов, возможно, из-за универсалистских положений анархической теории относительно человеческой природы и общества, на которых предположительно действуют одни и те же силы независимо от места или времени. Хотя с исторической точки зрения анархизм является очевидным продуктом европейского модерна, анархисты быстро обнаружили анархизм во всех возможных местах, от небольших африканских племён до древнекитайской философии. Это позволило усилить анархический универсализм, но в то же время сделало анархизм идеологически неисторичным.

Анархический универсализм не только улетучивается перед лицом исторических данных, но и становится непрочным в эпоху, когда наследие универсализма ставится под сомнение из-за его связи с евроцентризмом. Анархизм, возможно, является самым последовательно (даже наивно) универсалистским из всех продуктов просвещенческого мышления в Европе, поэтому он должен ответить на современные вызовы евроцентризму.

С другой стороны, любой ответ потребует от нас признать проблематичность самого термина «евроцентризм», который используется как клише во многих современных работах по культурологии. Продукты Просвещения также имеют свою историю, определявшуюся временем и местом. Анархисты, как и другие радикалы XIX в., участвовали в циркуляции людей и идей по всей территории Европы. Однако два величайших мыслителя анархизма, Михаил Бакунин и Петр Кропоткин, сами восприняли просвещенческое мышление, профильтрованное через проблемы и опыт имперской России середины XIX в., и привнесли свой личный опыт в свои формулировки анархизма.

Анархизм, с которым в начале XX в. познакомились китайские интеллектуалы поздней династии Цин (1644–1911), уже был продуктом глобальной циркуляции, разошедшимся из Европы по Азии, Африке и Латинской Америке – в их случае наиболее важной была Япония. Это, без сомнения, усиливало впечатление универсализма, как это происходило с другими идеями от разных форм социализма до либерализма и консерватизма. Тем не менее нам необходимо изучить способы выражения анархизма в зависимости от места (включая, как ни парадоксально, национализм), чтобы понять его исторические изменения.

Моя цель здесь не в том, чтобы предлагать локализованные интерпретации анархизма, особенно культуралистские, ставящие бремя прошлого над требованиями настоящего. Такие интерпретации в попытках локализовать анархизм (или любое другое течение мысли), по иронии, отрицают историчность интеллектуального контакта самим своим историзмом. По той же причине они обесценивают и революционное воздействие новой идеи. Моя задача, скорее, состоит в том, чтобы более внимательно изучить усилия по укоренению новой идеи при сохранении её новизны, для чего требовалось привести её в соответствие с местными проблемами и интеллектуальным наследием. Если национальный опыт определял перевод анархизма на местный язык, то сам акт перевода точно так же оказывал на этот язык влияние. Результатом становился современный структурный контекст, который содержал прошлое как крайне важный элемент, но придавал ему новые радикальные смыслы. Именно эта диалектика требует от нас более пристального внимания, не только в целях исторического объяснения, но и для понимания социальных и политических следствий анархизма, как тогда, так и сейчас.

Анархизм в Восточной Азии: обзор

Китайский анархизм следует рассматривать в региональной перспективе, позволяющей выявить транслокальные связи, благодаря которым он процветал на протяжении трёх десятилетий. Недавно опубликованное исследование показало, как революционеры Восточной Азии – от Японии и Филиппин через Китай и Юго-Восточную Азию вплоть до Индии – усваивали уроки современного национализма и революции не только в своём противостоянии с Европой и Северной Америкой, но и во взаимодействии друг с другом, что порождало локализованные дискурсы революции². Среди восточноазиатских обществ наиболее примечательным было китайское, поскольку расселение людей китайского происхождения в регионе и за его пределами (например, в Северной Америке) автоматически придавало радикальной националистической политике общерегиональный характер. Вполне вероятно, что национализм китайской диаспоры повлиял на националистическую политику в Восточной, особенно Юго-Восточной, Азии, и это, возможно, заслуживает более пристального внимания. У радикалов, перемещавшихся по региону, безусловно, были поводы для активизации взаимных контрактов, что не только помогало распространению националистической политики, но и способствовало формированию регионального и даже азиатского «расового» и культурного сознания, по мере того как они осознавали одинаковую судьбу азиатов, угнетаемых евроамериканским империализмом³.

В конце XIX – начале XX в. Токио служил местом радикального образования и деятельности, играя ту же роль, что и Лондон для радикалов Европы. Токио был маяком современного образования в Восточной Азии, которая уже тогда характеризовалась неравномерным развитием и колониализмом. Студенты и радикалы со всей Азии (даже из Османской империи на другом конце континента) съезжались в Токио; их общение подпитывало радикализм, который наиболее заметно выражался в национализме, но также, почти с первых лет нового столетия, в социализме, начиная с анархизма и заканчивая торжеством ленинского марксизма в Китае, Корее и Вьетнаме⁴. Поскольку внутрирегиональное взаимодействие имело значение для распространения революционного дискурса, радикалы также участвовали в совместной революционной борьбе, направленной на освобождение от сил колониализма и империализма. Национализм в конечном итоге отдалил радикалов региона друг от друга, но в первой половине XX в. он позволял им сотрудничать в борьбе против тех, кого они считали общими национальными и классовыми врагами.

Анархизм был преобладающей идеологией на первом этапе развития социализма в Восточной Азии. Его распространение в первые два десятилетия XX в. приоткрывает нам региональную динамику радикализма. Анархизм выступал как альтернатива модным в этот период социал-дарвинистским идеям, оправдывавшим конфликты и империализм. Интеллектуалы Японии, Китая, Вьетнама и Кореи обретали надежду в анархизме, который открывал перспективу прогресса через «взаимопомощь», что может объяснить роль Петра Кропоткина как важнейшего анархического теоретика, имевшего влияние в Восточной Азии. Интеллектуалы-анархисты, в свою очередь, привнесли в радикальную мысль Восточной Азии широкий спектр идей: от всеобщего образования до участия общественности в политике, от социального положения женщин до противоречий между семьёй и обществом, от негативных эффектов отделения физического труда от умственного до необходимости объединения сельского хозяйства и промышленности в обществе будущего, а также лежавшее в основе всего убеждение, что любая политика должна быть в конечном счёте социальной политикой, а любая экономика – социальной экономикой.

Эти идеи были включены в понятие социальной революции, или, в более широком смысле, социального, первыми и самыми горячими сторонниками которого были анархисты. В число идей анархизма, которые дольше всего оказывали влияние на восточноазиатскую мысль, входила и идея «социальной революции» – другими словами, идея, что значимые политические изменения могут произойти, только если они основаны на социальных преобразованиях. Одних анархистов привлекало насилие как средство социальных преобразований, другие отвергали его в пользу мирных методов, особенно всеобщего образования. Но все они разделяли веру в то, что общество и общественные силы являются определяющими факторами политики и должны служить отправной точкой для любых прогрессивных изменений.

Идеи и ценности, возникшие в восточноазиатских интеллектуальных и политических традициях, возможно, помогли переформулировать анархизм в оригинальном виде, но они играли небольшую роль в историческом развитии анархизма в Восточной Азии или каком-либо другом регионе. Это было связано главным образом с тем, что анархисты (восточноазиатские или другие), по-видимому, предпочитали просто приспосабливать эти ценности к анархизму или, наоборот, приспосабливать анархизм к восточноазиатским ценностям – вместо того чтобы включать эти идеи и ценности в теории европейских анархистов, с которыми они имели некоторое сходство, но которые тем не менее были мотивированы другими историческими и социальными проблемами.

Идеи анархизма принесли с собой иное понимание политического пространства, ранее не существовавшее в обществах Восточной Азии. Исследователи восточноазиатского анархизма старались выявить элементы анархизма в наследии прошлого, включая неоконфуцианство, даосизм и буддизм. Подобные попытки – в большей степени результат культурализма, получившего распространение в востоковедении, а не изучения конкретных исторических условий возникновения анархизма; здесь не делается чёткого различия между исторической причинностью и приспособлением прошлого для исторического мышления, имевшего иные источники. Такое понимание противоречит не только самосознанию анархистов как революционеров, но и историческим свидетельствам. Анархизм, как и развитое им социально-революционное мышление, был продуктом новой исторической ситуации, которую создавали капиталистическая модернизация и вызванная ею политическая реорганизация в форме национального государства. Европейские анархисты, такие как Кропоткин, были в числе главных поборников научных и демократических идеалов Просвещения.

Анархисты Восточной Азии, как правило, принимали подобные идеи с явным вызовом по отношению к национальным традициям, которые приносили им бесконечные несчастья. Когда они открывали анархизм в национальных традициях, они делали это с новым пониманием политики, и это вело к переосмыслению прошлого через требования и представления настоящего. Несмотря на утверждения о тяготении китайской культуры к анархизму, очень немногие китайцы стали анархистами, и анархизм всё время был стигматизирован как «опасный образ мыслей». Более важно то, что среди части китайских (и других восточноазиатских) анархистов существовала тенденция к объединению анархических идеалов с националистическими целями.

Всё это ясно просматривается в развитии анархизма в Восточной Азии, который приобрёл первых сторонников в Японии и быстро распространился среди китайских, вьетнамских и корейских интеллектуалов. История анархизма в Восточной Азии свидетельствует об интенсивном обмене идеями в этом регионе, которому способствовали передвижения самих интеллектуалов, особенно с начала XX в. В этом смысле можно говорить о восточноазиатской региональной формации, сконструированной совместной деятельностью и общим дискурсом. Анархизм с его отрицанием национального государства стал удобным посредником для выражения региональной солидарности.

Вначале представление о социализме как лекарстве от болезней индустриального общества появилось в Японии в конце 1890‑х, когда промышленное развитие страны стало вызывать озабоченность «социальными проблемами». Однако те, кто относил себя к социалистам, также были обеспокоены всевластием государства и японским империализмом в Восточной Азии. Один из этих социалистов, Котоку Сюсуй (1871–1911), первый объявил себя анархистом. Заключённый в тюрьму в начале 1905 г. за протест против Русско-японской войны, Котоку писал своему заграничному другу, что он «уходил [в тюрьму] социалистом-марксистом, а вернулся радикальным анархистом»⁵. Книги, прочитанные им в заключении, особенно работы Кропоткина (прежде всего «Поля, фабрики и мастерские»), произвели на него глубокое впечатление и изменили ход его мыслей. После освобождения Котоку уехал в Сан-Франциско, где он установил связи с другими радикалами (в том числе Жаном Гравом) и стал участвовать в радикальной деятельности. Американский опыт заставил его отказаться от парламентской тактики в пользу «прямого действия». По возвращении в Японию в июне 1906 г. Котоку продолжал радикальную общественную деятельность (особое место занимало протестное движение, вызванное ужасным обращением с рабочими и загрязнением земли на медном руднике Асио), и его взгляды на «прямое действие» повлияли на новообразованную Социалистическую партию Японии. Эта активность столкнула его с властями, которые обвинили его в заговоре с целью убийства императора. Котоку был казнён в начале 1911 г.

Именно в этот период анархизм выделился как самостоятельное течение в социалистическом движении, набиравшем силу среди китайских интеллектуалов⁶. После Ихэтуаньского восстания 1900 г. правительство династии Цин в рамках своей реформаторской программы направило за граничу большое число студентов. В 1906–1907 гг. среди этих эмигрантов появились две анархических группы, одна в Париже, другая в Токио. Общество нового мира, созданное в Париже в 1906 г., в 1907 г. начало издавать газету «Новое время» (Xin shiji)^6a, которая в течение трёх лет служила главным источником знаний о теории анархизма и анархическом движении в Европе.

Светилом общества был Ли Шицзэн (1881–1954), который отправился во Францию изучать биологию и стал анархистом после знакомства с семейством французского географа-анархиста Элизе Реклю. «Новое время», пропагандировавшее революционный футуристический анархизм, оказалось в числе первых китайских изданий, открыто критиковавших национальные традиции, в частности конфуцианство. Общество изучения социализма, почти одновременно созданное в Токио, напротив, под влиянием Льва Толстого пропагандировало антимодернистский анархизм и подчёркивало близость анархизма к традиционным философским школам Китая, в особенности к даосизму. Это общество, которым руководили специалист по классике Лю Шипэй (1884–1919) и его жена Хэ Чжэнь (?–?), издавало журнал «Естественный закон» (Tian yi bao) и газету «Мера» (Hang bao). Любопытно, что токийские издания занимали более радикальную позицию по современным вопросам, чем их коллеги в Париже, особенно по вопросам антиимпериализма и феминизма. Эти издания также распространяли идеи Кропоткина о соединении сельскохозяйственного и промышленного производства в социальной организации, а также о социальных и этических преимуществах от сочетания умственного и физического труда, что оказало продолжительное влияние на китайский радикализм. Котоку Сюсуй был главным оратором на учредительной конференции Общества изучения социализма.

Китайские анархисты Токио, в свою очередь, способствовали зарождению вьетнамского анархизма. Вьетнамский радикал Фан Бой Тяу (1867–1940), в то время находившийся в Токио, вёл совместную деятельность с китайскими и японскими радикалами. Паназиатский антиимпериализм китайских анархистов перекликался с личной заинтересованностью Фана в освобождении Вьетнама от французского колониализма. Хюэ-Там Хо Тай, впрочем, полагает, что консервативно настроенного Фана могла привлекать «нативистская ориентация» «токийских» китайских анархистов⁷.

Осуждение и казнь Котоку Сюсуя в 1911 г. «ознаменовали начало “зимы” японского анархизма, которая продолжалась до окончания Первой мировой войны»⁸. Деятельность анархистов не прекращалась; Осуги Сакаэ (1885–1923), который в последующее десятилетие стал самым известным деятелем анархизма в Японии, продолжал издательскую и организационную работу, но под строим надзором полиции (сам Осуги неоднократно оказывался в тюрьме) такая работа была эпизодической и малоэффективной, хотя Осуги оказывал значительное влияние на анархистов в Китае и позднее в Корее⁹.

По сравнению с Японией анархизм более глубоко пустил корни среди радикалов материкового Китая, которые не меньше своих японских товарищей страдали от преследований со стороны полиции, но при этом имели больше пространства для действий во времена потрясений, последовавшие за падением династии Цин в 1912 г. Активность анархистов была заметна в бурно растущем рабочем движении Южного Китая. Парижские анархисты перенесли свою деятельность на родину и приобрели особенное влияние в педагогических кругах.

В Южном Китае появилось и новое поколение анархистов, в центре которого стоял бывший террорист-националист Лю Шаобинь, более известный как Шифу (1884–1915). Общество «Предрассветный крик петуха», созданное Шифу в 1912 г., и издаваемый им журнал «Голос народа» (Min sheng) занимали ведущие позиции в китайском анархизме середины 1910‑х. Шифу пропагандировал социальный анархизм Кропоткина и, не будучи особенно оригинальным мыслителем, в своей полемике с социалистом Цзян Канху (1883–?) сумел разъяснить разницу между анархизмом («чистым социализмом») и другими течениями в социализме. Его серьёзное отношение к цели настолько впечатлило его последователей и остальных, что к 1920‑м его идеи получили собственное название – шифуизм. Шифу умер в 1915 г., но его последователи продолжали деятельность основанного им общества.

Тем временем в Пекине началась кампания по реформированию образования, которая вылилась в Движение за новую культуру конца 1910‑х – начала 1920‑х, которому, в свою очередь, предстояло стать колыбелью культурной революции в современном Китае. «Парижские» анархисты и их соратники играли важную роль в этих реформах; к ним с энтузиазмом присоединились и молодые анархисты, прошедшие обучение у Шифу. Идеи анархистов о семье, молодёжи и женщине, их коммунальные эксперименты и их внимание к проблемам трудящихся получили широкое распространение в культуре нового поколения, хотя лишь немногие знали об их анархическом происхождении в китайском контексте. Среди тех, кто попал под влияние анархистов, был Мао Цзэдун, который, как и многие последующие большевики, в то время восхищался европейскими анархистами и их идеями. Анархисты также участвовали в организации первых большевистских групп в Китае, ставших в 1921 г. основой для создания Коммунистической партии Китая (КПК), которая постепенно затмила анархистов и маргинализовала их в китайском радикализме.

Расцвет анархизма в Китае 1910‑х продолжал подпитывать анархизм во Вьетнаме. Фан Бой Тяу, переехавший в Южный Китай после 1911 г., получал поддержку не только от своих бывших соратников из Токио, но и от Лю Шифу, который помогал ему финансово и консультировал его по поводу организационной работы; одним из результатов стала Лига процветания Китая и Азии, «направленная на укрепление солидарности между Китаем и колонизированными странами Азии, в частности Вьетнамом, Индией, Бирмой и Кореей»¹⁰.

Однако к началу 1920‑х ситуация сменилась на противоположную, и анархизм начал приходить в упадок, преодолеть который так и не удалось. После Октябрьской революции в России у анархистов появился грозный соперник в левом лагере: коммунисты-большевики, которые обладали лучшими организационными навыками, более эффективно работали в набирающем силу профсоюзном движении и, не стоит забывать, получали поддержку от новообразованного Советского Союза. Анархисты возродили движение в Японии, чему первоначально благоприятствовали подъём рабочего движения и смягчение политического режима. Осуги Сакаэ был убит полицией в 1923 г., но деятельность анархистов и синдикалистов продолжала развиваться под руководством Хатты Сюдзо (1886–1934), бывшего протестантского священника, который старался сформулировать «чистый анархизм», не загрязнённый элементами марксизма. Конфликты между синдикалистами и «чистыми анархистами» разрывали анархическое движение, но в итоге именно политические репрессии 1930‑х положили конец всему радикализму в Японии. В Китае и Вьетнаме конкуренция со стороны большевиков оказалась изнурительной. К 1927 году китайские анархисты сосредоточились главным образом на борьбе с идеологической и профсоюзной активностью большевиков, причём некоторые стали сотрудничать с наиболее реакционными элементами в китайской политике.

Исключением из этой тенденции были корейские радикалы. В начале 1920‑х они создавали анархические общества в разных городах Китая и в Токио. Как и вьетнамцев, корейцев больше всего привлекал в анархизме его антиимпериализм. Некоторых заинтересовало «прямое действие» анархистов, которое предлагало стратегию массовой мобилизации против японского колониального правительства. Син Чхэхо (1880–1936), работавший в Китае, был самым выдающихся из корейских анархистов и автором «Декларации Корейской революции» 1923 г. Он видел в анархизме оправдание массового насилия, направленного против колониализма. Кроме того, он считал анархизм альтернативой большевистскому деспотизму и контролю Москвы над радикальным движением.

Корейские анархисты, работавшие в Токио, также подчёркивали важность анархизма в антиколониальной борьбе. Связь анархизма с антиколониальным национализмом рассматривается многими корейскими исследователями как доказательство того, что анархисты были не более чем замаскированными националистами. Однако многие источники подтверждают интернационалистские взгляды корейских анархистов, некоторые из которых способствовали развитию анархизма в других странах. К ним относились, в частности, Ю Джамён (по-китайски Лю Цзымин) и Сим Ёнхэ (по-китайски Шэнь Жунхай), которые преподавали и занимались издательской деятельностью в Китае, в итоге став китайскими гражданами¹¹.

И всё же именно в Китае анархизм, возможно, оказывал наиболее продолжительное влияние. Утратив политическое значение с середины 1920‑х, анархисты продолжали работать в профсоюзном движении Южного Китая, где они соперничали с коммунистической организацией. Во время Японо-китайской войны, начавшейся в 1937 г., анархисты Сычуани в Западном Китае агитировали за общенародную мобилизацию. Некоторые китайские анархисты в 1930‑е принимали участие в Гражданской войне в Испании, сражаясь против сил фашизма¹².

Более значимой в долгосрочной перспективе была культурно-просветительская деятельность. На культурной сцене наиболее важный вклад внёс Ли Фэйгань (он же Ба Цзинь, 1904–2005), романист, который долгие годы оставался единственным китайским анархистом, известным за рубежом. Не менее интересна карьера Ли Шицзэна, одного из столпов анархизма в Китае, который в 1930‑е переключился на изучение мигрантских обществ под рубрикой «qiaologie», что примерно можно перевести как «диаспорология». Несмотря на свою близость к правым националистам-гоминьдановцам, Ли рассматривал мигрантские общества как ключ к космополитизму, которого требует новый мир. Пережила анархическая социология победу коммунистов в 1949 г. или нет – предмет отдельного исследования.

«Парижские» анархисты использовали своё влияние в Гоминдане, где они примыкали к правому антикоммунистическому крылу, чтобы в 1927 г. открыть Рабочий университет в Шанхае, который на протяжении пяти лет стремился осуществить на практике идею анархистов о сочетании умственного и физического труда в образовании. Эта идея, как и кропоткинский акцент на интеграции сельского хозяйства и промышленности в общественном развитии, стала частью радикальной культуры в ходе Движения за новую культуру. После 1949 г. всё это вновь дало о себе знать во время попыток обновить революционное движение, особенно в период с 1966 по 1976 г., который сегодня критикуется за отклонения от социализма из-за перегибов Культурной революции. Влияние анархизма в китайском радикализме, которому удалось пережить само анархическое движение, после 1949 г. стало важным элементом в конфликтах, вызванных бюрократизацией Коммунистической партии.

Китайские анархисты и вопрос культуры

Политические и идеологические различия между китайскими анархистами были видны в их разных толкованиях анархизма и, как следствие, его отношения к китайскому культурному наследию, которое само подвергалось радикальной переоценке в начале XX в. «Парижские» анархисты были вовлечены в антимонархическую деятельность зарождавшегося Гоминьдана и проявляли нетерпимость в отношении философских традиций. Решительные модернисты, они фетишизировали науку и призывали к культурной революции (это были первые китайские революционеры, выступавшие за «революцию против Конфуция»). Их революционная стратегия была основана на «всеобщем образовании», которое должно было преобразить китайский народ. Именную такую стратегию в последующие годы поддерживали влиятельные члены Гоминьдана.

«Токийские» анархисты, напротив, пропагандировали антимодернистский анархизм. Лю Шипэй прославился как учёный-классик, прежде чем стал анархистом, и был вдохновителем группы «национальной сущности», которая выступала за переосмысление традиционной культуры и национальное возрождение Китая. Консервативный на первый взгляд, этот подход был революционным по своим последствиям, так как он был призван выявить в наследии прошлого «национальную сущность» и затем, опираясь на неё, бросить вызов существующему порядку. Сам Лю без смущения проводил аналогии между прошлым Китая и Европы, сравнивая культурный расцвет при династии Восточная Чжоу (ок. VI–III вв. до н.э.) с Ренессансом¹³.

Подход Лю к анархизму также был построен на аналогиях между современным анархизмом и школами отечественной мысли. Действительно, он считал, что традиционная китайская философия была ближе к принятию анархических социальных идеалов, чем философия других стран. В своей речи на учредительном собрании Общества изучения социализма Лю заявил, что, хотя имперская политическая система на вид была деспотичной, власть правительства была отдалена от жизни народа, который, таким образом, пользовался значительной свободой. Далее, принципы конфуцианства и даосизма предписывали свести к минимуму правительственное вмешательство в обществе. В результате, заключал он, Китай был больше готов к принятию анархизма, чем другие общества; фактически он подразумевал, что если бы китайцы смогли избавиться от своей привычки к повиновению (хотя он не говорил, откуда она взялась!), то анархизм мог быть осуществлён в Китае уже в ближайшем будущем¹⁴. Пятый номер «Естественного закона» содержал портрет Лао-цзы как отца китайского анархизма. Разрабатывая свой план, Лю также признавал себя наследником Сюй Сина, аграрного утописта III в. до н.э., который считал сельскую жизнь идеальной и призывал к ручному труду всех без исключения, даже императора. Лю отмечал, что лично он выступает за кооперацию, в то время как Сюй был сторонником самообеспечения, но в остальном он не видел существенной разницы между идеями Сюя и его собственными¹⁵.

Обращаясь к западному анархизму, Лю находил у Толстого подтверждение тех идеалов, которые он «открыл» в отечественных источниках¹⁶. Как и Толстой, он идеализировал сельскую жизнь и ручной труд, выступал против товарной экономики. Он верил, что китайское общество начало вырождаться с появлением денег в конце эпохи Чжоу. Денежная экономика привела к усилению деспотизма. Товарная экономика ускорила обнищание населения, что вызвало попытки правительства установить контроль над землёй.

Лю почти наверняка имел в виду «уравнивание прав на землю», предложенное Сунь Ятсеном, когда описывал этот процесс. Подозрительное отношение к товарной экономике также объясняет его враждебность к новейшим изменениям в китайском обществе. Он говорил о разрушении сельской экономики под давлением западной коммерции и последующем кризисе крестьянства. Он с сильной неприязнью отзывался об урбанизации и считал современные города, наподобие колониального Шанхая, западнёй, где мужчины вырождаются в воров, а женщины – в проституток¹⁷. Он выступал за модель развития, которая остановила бы это вырождение. И он находил её в предложении Кропоткина объединить сельское хозяйство с промышленностью, тем самым предотвратив отчуждение села от городской жизни, как в современном обществе.

На восприятие анархизма в конце эпохи Цин также влиял возродившийся интерес к буддизму. Среди китайских анархистов встречались буддийские монахи, а гуандунские анархисты во главе с Шифу проявляли далеко не случайный интерес к буддийскому учению. Попытки найти какое-то соответствие между анархизмом и традиционной китайской философией постепенно сошли на нет в новом поколении, которое выросло на антитрадиционализме Движения за новую культуру 1920‑х.

Возникает искушение сделать из описанных выше попыток вывод, что действительно наблюдался некий резонанс между отечественным философским наследием и анархизмом, который способствовал приобщению цинских интеллектуалов к анархизму. Это, очевидно, было справедливо не для всех анархистов, поскольку некоторых из них анархизм привлекал по прямо противоположной причине: он обещал революционную культурную и социальную трансформацию. Осторожность нужна и в случае тех, кто искал сходство между традиционной философией и анархизмом. Перевод анархических идей в отечественные концепции и практики, возможно, делал эти идеи более близкими и понятными, но для этого требовалось по-новому прочесть старинные тексты и наделить их новым смыслом. Перепрочтение прошлого открывало путь не к восстановлению его воображаемых практик, а к социальной трансформации, к будущему, в котором прошлое должно будет присутствовать как один из элементов, не отрицающий модернизацию, а помогающий её направлять.

Анархизм и места

Анархизм был в выгодных условиях благодаря сильному тяготению к утопизму в китайской мысли начала XX в., которое сопровождало, как контрапункт, националистическую тревогу о возможности выживания в мире, где доминировал евроамериканский империализм. Но анархизм нельзя рассматривать только как утопию. Идея «парижских» анархистов о всеобщем образовании как средстве культурной и социальной революции имела долгосрочные последствия в радикальной политике 1920‑х–1930‑х. «Токийские» анархисты предвосхитили феминизм, а также стратегию развития, которую впоследствии пытались разработать маоисты как революционную альтернативу капитализму и советскому социализму. Гуандунские анархисты занимали заметное место в рабочем движении, особенно в Южном Китае.

Тем не менее анархизм в целом страдал абстрактностью, которая ограничивала усилия анархистов по превращению их социально-революционных идеалов в устойчивую практику. Так было с «парижскими» анархистами, которые из-за своей приверженности научному универсализму пренебрегали особенностями времени и пространства, даже когда они осуществляли предельно практические проекты, такие как их учебно-производственные инициативы во Франции или Рабочий университет в Шанхае. Но так было и с анархизмом Лю Шипэя, который в своём сопротивлении модернизации, от технологии и урбанизации до капитализма в целом, исследовал отношение между анархизмом и отечественным культурным наследием, что могло способствовать укоренению анархизма и обеспечить ему более широкую популярность. Однако, обнаружив сходства с анархизмом в традиционном наследии, Лю проигнорировал различия между ними. А неспособность признать различия делала саму формулировку бессмысленной: вместо того чтобы выразить анархизм в соответствии с местными ценностями и создать по-настоящему самобытную версию анархизма, Лю просто приспособил отечественное наследие для анархизма. Такое приспособление придавало его анархизму своеобразный оттенок, но в итоге не приближало анархизм к родной почве, а лишь отрывало наследие от почвы, на которой оно выросло.

Похожая проблема спустя несколько десятилетий встала перед коммунистами, когда они старались «китаизировать» марксизм, чтобы создать народный социализм, о котором можно было бы говорить на повседневном языке, – что во многом способствовало победе коммунистов в 1949 г. И всё же, как показывает последующая история Народной Республики, такие старания ставят под угрозу принцип универсальности и создают опасность полного растворения в местной среде. Однако это не обязательно должно случиться. Перевод социализма на местный язык ведёт также и к изменению этого языка: в него включается фразеология, которая связывает его с другими местами, вышедшими на орбиту социализма. Пока существует отсылка к чему-то за пределами местного и это связывает местное с более широким начинанием, частью которого оно является, различия могут сохраняться внутри единства, не нарушая его.

Трудности, с которыми в начале XX века столкнулись китайские анархисты (а затем и марксисты), сегодня могут послужить уроком для антигосударственных социальных движений, которые дают нам надежду выбраться из железной клетки глобального капитализма. Так называемые новые общественные движения должны быть укоренены на местах, чтобы решать проблемы повседневной жизни, но они также должны быть частью чего-то большего, чтобы выжить, несмотря на угнетение, и достичь своих целей. Радикалы, стремящиеся к социальным изменениям, будь то анархисты, марксисты или социал-демократы того или иного рода, должны преодолеть односторонность, которая сковывала их деятельность в прошлом, а для этого им придётся отвечать на противоречивые запросы локальной и транслокальной среды, в которой действуют социальные движения. Недостаточно перенести теорию или идеологию на новое место, нужно также выразить её на языке этого места – не забывая о том, что её содержание не исчерпывается местными вопросами. Задача нелёгкая, но в то же время немаловажная.

Цитируемые источники и литература

John Crump, Hatta Shūzō and Pure Anarchism in Interwar Japan, New York: St. Martin’s Press, 1993.

Arif Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley: University of California Press, 1991.

Selcuk Esenbel, “Japan’s Global Claim to Asia and the World of Islam: Transnational Nationalism and World Power, 1900–1945”, American Historical Review, 109: 4, 2004, 1140–1170.

Hagiwara, Shintaro, Nihon anakizumu rōdō undō shi, Tokyo: Gendai shochosha, 1969.

Hon, Tze-ki, “Revolution as Restoration: The Meanings of ‘National Essence’ and ‘National Learning’ in the Guocui xuebao (“National Essence Journal”), 1905–1911”, paper presented at “The Writing of History in 20^th Century East Asia: Between Linear Time and the Reproduction of National Consciousness”, Leiden, 4–7 June 2007.

Karl, Rebecca, Staging the World: Chinese Nationalism at the Turn of the Twentieth Century, Durham, NC: Duke University Press, 2002.

Krebs, Edward, Shifu: Soul of Chinese Anarchism, Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1998.

Notehelfer, F., Kōtoku Shūsui: Portrait of a Japanese Radical, Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1971.

Tai, Hue-Tam Ho, Radicalism and the Origins of the Vietnamese Revolution, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Tsou, Nancy and Len Tsou, Ganlan guiguande zhaohuan: Canjia Xibanya neizhande Zhongguo ren (1936–1939) (“The Call of the Olive Laurel: Chinese in the Spanish Civil War, 1936–1939”, English title on the cover given as “The Call of Spain”), Taipei: Renjian Publishers, 2001.

Peter Zarrow, Anarchism and Chinese Political Culture, New York: Columbia University Press, 1990.

Александр Шубин

Махновское движение и национальный вопрос на Украине, 1917–1921 гг.

Социальная и этническая основа

Махновское движение 1917–1921 гг. представляет собой самое яркое и мощное проявление анархизма на Украине¹. Однако важно иметь в виду, что это движение отражало особенности только одной части Украины, в составе которой и сегодня выделяются Запад (Галичина), Центр (северная часть Правобережья Днепра), Юг (включая Крым), Левобережье и Донбасс.

Территория, которую удерживали махновцы, в первую очередь охватывала Приазовье – южную часть Левобережья и восточный Донбасс. Махновцы действовали и на Правобережье, преимущественно в Екатеринославе^1a, а также на Полтавщине и Черниговщине. Махновское движение, или Махновщина, получило своё название по имени анархиста Нестора Ивановича Махно (1888–1934). Центр движения находился в городке Гуляй-Поле Александровского уезда^1b.

Марксистская историография утверждала, что это был кулацкий регион, где зажиточные крестьяне составляли 22% от общего числа хозяйств². Но такие цифры могут быть получены, только если относить к кулакам крестьян, имевших более 10,9 га земли³, что даже сами марксисты признавали «перегибом»⁴. Крупные поместья и крестьянские наделы составляли основу сельского хозяйства в регионе. Кулачество сосредотачивалось главным образом на немецких хуторах, обособленных от местной крестьянской среды. Предпринятая в ходе столыпинских реформ попытка разрушить крестьянскую общину встретила сильное сопротивление и в Екатеринославской губернии⁵.

Территория, на которой впоследствии развернулось махновское движение, была одной из самых рыночно ориентированных в Российской империи. К началу XX в. Украина стала настоящей житницей: здесь находилось 40% обрабатываемой земли в империи, и к 1914 г. она производила около 20% пшеницы в мире и почти 90% пшеницы на экспорт в империи⁶. Близость портов и развитая железнодорожная сеть стимулировали развитие зернового рынка.

В 1913 году, например, Екатеринославская губерния произвела примерно 1 789 тонн пшеницы⁷. Из них 860 тонн было вывезено за пределы губернии⁸. Здесь не учитывается внутригубернский рынок, также обширный, поскольку в губернии находились промышленные центры, требовавшие хлеба. Крестьянство оставалось самой активной силой на екатеринославском хлебном рынке: с 1862 по 1914 г. крестьяне степного края скупили почти половину помещичьей земли. Но помещики безостановочно повышали цены на землю⁹. Получая поддержку со стороны правительства, они старались удержать крестьян на положении арендаторов. Естественно, это вызывало у крестьян неприязнь ко всем формам крупной собственности, будь то помещичья или кулацкая. В то же время общинно-рыночный характер крестьянского земледелия способствовал развитию различных видов кооперации, которую активно поддерживало земское самоуправление¹⁰.

Рыночная ориентация общинного хозяйства на будущей махновской территории также ускорила развитие сельскохозяйственного машиностроения и других связанных отраслей промышленности. В Екатеринославской и Таврической губерниях производилось 24,4% сельскохозяйственных машин в Российской империи, по сравнению с 10% в Москве¹¹. Значительная доля промышленности в Екатеринославской губернии была рассредоточена по небольшим городам и крупным сёлам, которые превратились в настоящие агропромышленные комплексы. В Гуляй-Поле работали чугунолитейный завод и две паровых мельницы, а в Гуляйпольской волости – двенадцать черепичных и кирпичных заводов¹².

Это привело не только к сильно коммерциализированной экономике, но и к тесным отношениям между крестьянством и рабочим классом, который был рассеян по сельским поселениям. Кроме того, многие крестьяне уезжали на заработки в соседние крупные промышленные центры. При этом у них оставалась возможность вернуться в село в случае промышленного кризиса. Сами сёла в подобных случаях были защищены от дефицита промышленных товаров, поскольку на местах существовало значительное производство. Большие города казались крестьянам чуждыми и не слишком нужными.

Социально-экономический уклад Приазовья не благоприятствовал развитию национализма, который зародился среди более изолированного в экономическом плане крестьянства северной Украины и набрал силу во время Гражданской войны. В 1917–1925 гг. этнические украинцы составляли 80–83% общего населения Украины. Махновская территория отличалась особенно пёстрым этническим составом. Здесь бок о бок жили украинцы и русские, с вкраплением немецких, еврейских и греческих поселений. Русский язык был лингва франка в регионе, и многие украинцы (включая Махно) пользовались им в повседневном общении. Еврейское население занималось главным образом торговлей и земледелием и не получало доходов от ростовщичества. По этой причине антисемитизм в этих краях был меньше распространён, чем на Правобережье…^12a

Цитируемые источники и литература

Верстюк, В. Ф., Комбриг Нестор Махно: Из истории первого союза махновцев с советской властью, Харьков: Набат, 1990.

Волковинский, В. Н., Махно и его крах, Москва: Всесоюзный заочный политехнический институт, 1991.

Гончарок, М., Век воли. Русский анархизм и евреи (XIX–XX вв.), Иерусалим: Мишмерет Шалом, 1996.

Данилов, В. и Шанин, Т. (ред.), Нестор Махно, Крестьянское движение на Украине. 1918–1921. Документы и материалы, Москва: РОССПЭН, 2006.

Кобытов, П. С., Козлов, В. А. и Литвак, Б. Г., Русское крестьянство. Этапы духовного освобождения, Москва: Мысль, 1988.

Кондуфор, Ю. Ю. (ред.), История Украинской ССР, т. 6, Киев: Наукова думка, 1983.

Махно, Н. И., Воспоминания, Москва, [1929–1937] 1991.

Савченко, В. А., Авантюристы гражданской войны, Харьков: Фолио; Москва: АСТ, 2000.

Стрижаков, Ю. К., Продовольственные отряды в годы гражданской войны и иностранной интервенции 1917–1921 гг., Москва: Наука, 1973.

Шубин, А. В., Махно и махновское движение, Москва: МИК, 1998.

—, Анархистский социальный эксперимент. Украина и Испания. 1917–1939, Москва: Институт всеобщей истории РАН, 1998.

—, Анархия – мать порядка. Нестор Махно как зеркало Российской революции, Москва: Эксмо, 2005.

Шульгин, В. В., Дни. 1920 год, Москва: Современник, [1922–1925] 1990.

Arshinov, Piotr, History of the Makhnovist Movement, 1918–1921, London: Freedom Press, [1923] 1987.

Darch, Colin M., “The Makhnovischna, 1917–1921: ideology, nationalism, and peasant insurgency in early twentieth century Ukraine”, Ph.D. diss., University of Bradford, 1994.

Эммет О’Коннор

Синдикализм, индустриальный юнионизм и национализм в Ирландии

В воскресенье 20 января 1907 г. Большой Джим Ларкин сошёл с парома в Белфасте, чтобы принять участие в ежегодной конференции британской Лейбористской партии и, как он надеялся, организовать ирландских портовых рабочих для ливерпульского Национального союза докеров (НУДЛ, англ. National Union of Dock Labourers)². Он шёл своей обычной сутулой, неуклюжей походкой, без которой история Ирландии могла бы стать совершенно иной. Его неповоротливость лишила его места в основном составе футбольного клуба «Ливерпуль», а он был не из тех, кто остаётся в резерве³.

Для полицейских агентов он был легко узнаваем. Чёрная широкополая шляпа придавала ему богемность в стиле британских социалистов на рубеже веков, но его мускулистая фигура, похожие на лопаты руки, поношенное длинное пальто и толстые вислые усы оставались напоминанием о пятнадцати годах работы докером в Мерсисайде. Хотя нет никаких данных о том, что он ступал на берег Ирландии с момента своего рождения в 1874 г. в Ливерпуле, куда переехали его родители, он начиная с 1909 г. называл себя уроженцем Ольстера, утверждая, что родился и вырос на материнской родовой ферме на юге графства Даун⁴. Так совпало, что в этом же году он вышел из НУДЛ, создал Ирландский союз транспортников и разнорабочих (ИСТР, англ. Irish Transport and General Workers’ Union) и вступил в бой с «эгоистически-ограниченным, имперски-высокомерным английским тред-юнионизмом».

Другими людьми, способствовавшими распространению синдикализма и индустриального юнионизма в Ирландии, были Джеймс Коннолли и Уильям О’Брайен. Коннолли был полярной противоположностью Ларкина по темпераменту и стилю, но в их происхождении и политике было много общего. Коннолли также называл себя ольстерцем, хотя он родился в Эдинбурге в 1868 г. – по крайней мере, такого мнения придерживались его родители⁵. Поработав активистом в шотландском крыле Социал-демократической федерации (СДФ), Коннолли в 1896 г. поселился в Дублине и основал Ирландскую социалистическую республиканскую партию (ИСРП), которая отстаивала его тезисы: ирландская национальная борьба также была социальной борьбой, только рабочий класс мог выиграть эту борьбу, и только социализм мог обеспечить реальную экономическую независимость. В 1903 году он переехал в США. К тому времени его начали привлекать идеи Даниэля Де Леона и Социалистической рабочей партии (СРП), и он был впечатлён деятельностью «Индустриальных рабочих мира» (ИРМ). Его представления о революционном индустриальном юнионизме были суммированы в его брошюре «Социализм простым языком» («Socialism Made Easy»), вышедшей в 1908 г.

Вернувшись в Дублин в 1910 г., Коннолли стал функционером ИСТР в 1911 г. и сменил Ларкина на посту главы профсоюза в 1914 г. Согласно официальной историографии, в то время они были равно выдающимися лидерами, дополнявшими друг друга: Коннолли был политическим революционером и националистом, а Ларкин – профсоюзным агитатором и интернационалистом⁶. В действительности, из них двоих Ларкин являлся куда более важной фигурой на первом этапе синдикалистских протестов, с 1907 по 1914 г.: радикальное течение в эти годы обычно называлось «ларкинизмом».

Блестящий полемист, Коннолли никогда не был эффективным агитатором: злые языки утверждали, что у Ирландской социалистической республиканской партии было больше слогов в названии, чем членов. Ларкин был первым, кто сплотил социалистов-республиканцев в лейбористском движении, поскольку – хотя ничто не говорит о том, что кто-либо из них как-то влиял на другого или вызывал у другого симпатию, – они пришли к похожим выводам относительно стратегии лейбористов и национального вопроса⁷. Авторитет Коннолли вырос после его расстрела британцами вслед за подавлением Пасхального восстания 1916 г., что сделало его национальным мучеником для лейбористов. Работа «Социализм простым языком» оказала определяющее влияние на ИСТР во время второй волны синдикализма, с 1917 по 1923 г.

О’Брайен был учеником Коннолли в ИСРП⁸. Он родился в Корке в 1881 г., работал портным в Дублине до 1917 г. и в первую очередь проявил себя как закулисный руководитель в реализации разнообразных лейбористских инициатив. О’Брайен не обладал харизмой Ларкина или теоретическим умом Коннолли. Холодный и сдержанный, он нашёл свою стихию в администрации, а не в агитации. Ещё он был расчётливым, умелым и безжалостным в своих амбициях. Вступив в ИСТР в 1917 г., он вскоре стал самым влиятельным функционером самого влиятельного профсоюза Ирландии; свой статус он ревниво оберегал вплоть до выхода на пенсию в 1946 г. Загадочным образом он сочетал почти сыновнюю преданность Коннолли с прагматичным, менеджерским подходом в профсоюзном руководстве. Его роль в этой истории связана главным образом с его индустриально-юнионистским курсом в 1930‑х, который стал своеобразным постскриптумом к ирландскому синдикализму.

Формально синдикалистской организации в Ирландии никогда не было – даже если ИСТР и приближался к ней временами, – что отчасти объясняет, почему историки практически проигнорировали это явление⁹. Не существовало и традиции социалистических дебатов в лейбористском движении. Ирландский конгресс тред-юнионов (ИКТЮ, англ. Irish Trades Union Congress), смоделированный по подобию британского, был образован в 1894 г. Он номинально создал собственную Лейбористскую партию в 1912 г., но та не участвовала в парламентских выборах до 1922 г.

Ирландский синдикализм был представлен ларкинизмом, а в 1917–1923 гг. – «индустриальным юнионизмом» Коннолли, и эти идеи применялись к организациям, которые изначально не задумывались как синдикалистские. Вследствие этого ирландский синдикализм был аморфным и условным. И всё же его влияние на лейборизм было сильным и очевидным по двум причинам. Во-первых, он, казалось, позволял решить проблему организации рабочих масс в неразвитой экономике. Во-вторых, он имел отношение к переопределению рабочего движения в Ирландии как ирландского рабочего движения.

Комментарии Льва Троцкого по поводу Пасхального восстания преувеличивали революционность ирландских рабочих в 1916 г.: Ирландская гражданская армия Коннолли насчитывала чуть меньше 200 бойцов, которые присоединились к Ирландским добровольческим силам. Но Троцкий правильно выделил треугольник факторов – синдикализм, национализм и тред-юнионизм, – определявший эволюцию лейбористского движения в это время. Ирландия в 1900‑е условно являлась регионом британского лейбористского движения. Более радикальные активисты ставили под сомнение ценность связи с британскими лейбористами, и с этой точки зрения синдикализм и индустриальный юнионизм выглядели лучшей альтернативой. Поскольку построить самостоятельное ирландское движение без разрыва с британскими профсоюзами было невозможно, национализм и синдикализм оказались неразрывно связаны.

Профсоюзы транспортников и разнорабочих

История ирландского профсоюзного движения в XIX в. отражала неравномерный характер экономического развития страны¹⁰. Вывоз продовольствия и текстиля в переживавшую промышленный рост Британию, а также открытие трансатлантической торговли в XVIII в. стимулировали «экономическое чудо» в Ирландии. Увеличение населения, с 2,5 млн в 1753 г. до 6,8 млн в 1821 г., привело к росту рабочего класса и профсоюзов. В первое десятилетие после отмены антипрофсоюзных законов (Combination Acts) в 1824 г. Дублин считался крупнейшим центром тред-юнионизма в Соединённом Королевстве. Профессиональные организации также проявляли активность в других ирландских городах и среди сельскохозяйственных рабочих. Однако их сила отражала неспособность работодателей перейти от кустарного производства к фабричному, и они сами понимали, что их дни сочтены.

За политическим объединением Ирландии и Британии в 1800 г. последовал таможенный и валютный союз в 1825 г. Зачаточная промышленность Ирландии не могла конкурировать с «мастерской мира» и пришла в упадок. Экономический спад, Великий голод 1845–1850 гг. и массовая эмиграция привели к сокращению населения с 8,2 млн до 4,4 млн в период с 1841 по 1911 г. Только в районе Белфаста капиталистическая колонизация вызвала ограниченную индустриализацию в текстильной промышленности, машиностроении и судостроении. В остальных частях страны экономика стала зависеть от сельскохозяйственного экспорта в Британию.

Когда страна, кроме её северной части, де-факто стала независимой как Ирландское Свободное Государство в 1922 г., в сельском хозяйстве было занято более половины рабочей силы; продукция сельского хозяйства и пищевой промышленности составляла 86% экспорта, и 98% экспорта направлялось в Соединённое Королевство¹¹. На экономические различия между Ольстером и остальной Ирландией накладывались религиозные и политические различия. В то время как южные регионы были преимущественно католическими, в Ольстере преобладал протестантизм. Выдвинутое с 1886 г. националистами требование гомруля, или самоуправления в составе Соединённого Королевства, спровоцировало контрмобилизацию юнионистов в Ольстере, и периодические кризисы продолжались вплоть до конституционного урегулирования в 1922 г.

Масштаб проблем, стоявших перед ирландским профсоюзным движением, можно оценить по переписи 1911 г. Из примерно 900 тысяч работавших по найму 348 670 относились к батракам или разнорабочим, 170 749 были заняты в качестве прислуги и 201 717 трудились в текстильном и швейном производстве. Эти группы, вместе составлявшие семь девятых от числа работников, были по большей части неорганизованными и получали минимальную зарплату. Профсоюзы охватывали главным образом судостроительную и машиностроительную отрасли (30 234 рабочих), строительство (49 445 рабочих), небольшую долю квалифицированных текстильщиков и швейников, а также содружество «мясников, пекарей и свечников»^11a, которое занимало видное место в доларкинистском ИКТЮ.

Слабость профсоюзов усугублялась концентрацией производства в Ольстере и его напряжёнными отношениями с остальной Ирландией. Например, профсоюзы металлистов Белфаста не входили в ИКТЮ, и их едва ли можно было считать частью ирландского лейбористского движения.

ИКТЮ в 1911 г. насчитывал 50 тысяч членов, но, поскольку это число включало советы тред-юнионов, или местные профсоюзные комитеты, реальная численность, вероятно, составляла около 30 тысяч¹². Слабость узкопрофессиональных союзов придавала неквалифицированным рабочим потенциально большое значение. Профсоюз, которому удалось бы привлечь их на свою сторону, занял бы главенствующее положение в ИКТЮ.

Среди разнорабочих наиболее выгодное место занимали те, что были заняты на транспорте и в общественно необходимых службах, т.е. в узлах коммерческой инфраструктуры, где забастовки имели немедленный и широкий эффект. Транспорт, кроме того, был растущим сектором. Перепись 1891 г. зарегистрировала 38 231 «человека, работающих на железных дорогах, шоссе, реках, морях, складах, почтовой доставке и т.д.», а к 1911 г. это число увеличилось до 62 947. Здесь находилась ахиллесова пята ирландских работодателей. В 1907–1912 гг. на транспорт в среднем приходилось 12% от числа бастующих и менее 4% от числа забастовочных дней в Соединённом Королевстве. В Ирландии же на эту отрасль приходилось 22% забастовок, 33% бастующих и 33% забастовочных дней в указанный период¹³.

Транспортные профсоюзы играли ведущую роль в каждой из трёх волн радикализации, которые меняли ирландское лейбористское движение в 1889–1923 гг. Очевидно, что, в силу собственной слабости, профсоюзы и рабочие других отраслей были готовы поддерживать транспортников, когда те брали на себя инициативу. Первая из трёх волн была вызвана распространением британского «нового тред-юнионизма» на Ирландию в 1889–1891 гг. Новые профсоюзы организовывали неквалифицированных рабочих, они были более радикальными и более восприимчивыми к идеям социалистов, чем узкопрофессиональные союзы (крафт-юнионы), относившиеся к последним с некоторым подозрением¹⁴. Ирландский новый тред-юнионизм, начало которому положили профсоюзы моряков и докеров, по своему характеру был похож на британский, за исключением того, что ирландские ремесленники особенно сочувствовали братству «торговца и землекопа»^14a. Например, советы тред-юнионов, в которых преобладали ремесленники, устраивали первомайские шествия, поддерживали лейбористскую политику и старались выступать от имени трудящихся в целом. Во время ларкинистской фазы транспортники служили своего рода мостом к остальным разнорабочим. В третью волну, с 1917 по 1923 г., ИСТР оказывал на движение решающее влияние и придавал ему синдикалистский характер. Примечательна преемственность между ларкинизмом и последующим синдикализмом, тем более что сам Ларкин находился в США в 1914–1923 гг.

Ларкинизм

Возрождение нового тред-юнионизма, начавшееся в январе 1907 г., быстро переросло в ларкинизм. Работодатели изобрели этот термин как обозначение радикализма, культа агитатора и забастовок солидарности, чтобы отличать их от «добросовестного тред-юнионизма». В обширной литературе по данной теме, которую по большей части нельзя назвать содержательной и научной, ларкинизм обычно изображается как культ Большого Джима¹⁵. Культ личности здесь несомненно был, и сам Джим беззастенчиво его насаждал. При этом Ларкин не пытался придать своим идеям упорядоченный вид. И всё же у ларкинизма были свой метод, своя мораль, политика и стратегия, и всё это до некоторой степени было синдикалистским.

В соответствии с политикой НУДЛ, Ларкин изначально намеревался работать только с докерами и добиваться улучшения условий труда без забастовок¹⁶. Но уже через несколько недель рабочие-единомышленники стремились вступить в профсоюз, а через несколько месяцев Ларкин был вовлечён в забастовки, когда стихийный протест членов профсоюза столкнулся с непримиримостью работодателей. Стачка докеров Белфаста в 1907 г. создала ему репутацию. Для Ларкина было типично вначале выступать против забастовки, а затем, убедившись, что конфликт неизбежен, мобилизовать все доступные силы и расширить действия, чтобы истощить собственников и полицию. В июне он раздул групповые конфликты до всеобщей забастовки в порту Белфаста. Вскоре возникла легенда.

Сектантский дух, которым был известен Белфаст, вызывал между рабочими глубокие разногласия, и католики, составлявшие около четверти населения города, образовывали низшую касту. Передавали, что Ларкин вывел католиков и протестантов на совместный парад 12 июля, в день, когда протестанты каждый год отмечали победу короля Вильгельма Оранского над католической армией в 1690 г., и что он подстрекал полицию к мятежу. На самом деле он провёл этот день в Ливерпуле со своей больной матерью и не имел прямого отношения к волнениям среди полицейских чинов.

Как и в большинстве мифов, подробности лишь приукрашивали истину. Ларкин действительно преодолел религиозный раскол, и единство на миг восторжествовало, достигнув кульминации 26 июля, когда сто тысяч человек вышли на шествие совета тред-юнионов, демонстративно проделав путь по католической Фоллз-роуд и протестантской Шанкилл-роуд. Необычайная атмосфера привлекла много гостей из числа британских левых, и они не были разочарованы. Джон Маклин писал домой: «Ночью выступал перед забастовщиками. Собрались тысячи. Рабочие рвутся в профсоюзы»¹⁷. Памятным также стало 24 июля, когда полицейские, изнемогавшие под бременем дополнительных обязанностей, собрались, чтобы потребовать прибавки жалования и улучшения условий службы, и начали брататься с бастующими. Правительство немедленно уволило 270 констеблей и ввело в город 6 тысяч солдат¹⁸. Всеобщие и солидарные действия, будь то бойкот товаров или забастовки в поддержку, стали постоянной запасной тактикой в ларкиновском методе ведения классовой войны.

Ларкин подводил под свой метод этическую основу, неоднократно подчёркивая, что солидарность занимает первое место в кодексе чести трудящихся. Подобно многим социалистам на рубеже веков, он по сути был моралистом. Возможно, уже в 1911 г. его больше интересовала революция в народных ценностях, чем повседневная организаторская работа. Как только он поставил ИСТР на прочную основу, он открыл газету «Ирландский рабочий» (Irish Worker). Первый номер, от 27 мая 1911 г., разошёлся тиражом около 5 тысяч экземпляров. Через несколько недель продажи превысили 20 тысяч экземпляров. За 41 месяц Ларкин выпустил 189 номеров и написал для них более 400 передовиц и статей¹⁹. Он пропагандировал трезвость и активно отстаивал такие ценности, как взаимопомощь, братство, сотрудничество и коллективизм, противопоставляя их собственническому индивидуализму. В 1914 году он говорил на митинге в Шеффилде: «Участвуйте в кооперативном движении. Сделайте его настоящим кооперативным движением. Постройте вокруг своего профсоюза, как мы делаем в Дублине, все социальные движения, всё, что составляет материальную сторону вашей жизни. Сделайте свой профсоюзный центр центром всей своей жизни и деятельности»²⁰. Он сам делал шаги в этом направлении, открыв в Либерти-холле (Зале свободы, главном офисе ИСТР) музыкальный и драматический классы и арендовав Кройдон-Парк-хаус как центр отдыха, где члены профсоюза и их семьи могли вести общественную жизнь и заниматься спортом. Как выразился Ларкин, «мы ориентируем свою семейную жизнь на профсоюз»²¹.

Уже летом 1907 г. Джеймс Секстон, генеральный секретарь НУДЛ, стал считать Ларкина опасным радикалом. Секстон не видел для НУДЛ необходимости принимать рабочих других профессий или поддерживать их действия. Ларкин решил продолжать свой курс, и в декабре 1908 г. он был отстранён от работы²². Не имея другого выбора, он основал свой профсоюз и сразу же столкнулся с важным стратегическим вопросом, стоявшим перед ирландскими лейбористами.

Британские профсоюзы – или «объединёнки» (the amalgamateds), как их часто называли, поскольку многие из них назывались «объединёнными обществами», – распространились на Ирландию с 1840‑х, поглощая мелкие ирландские профсоюзы. К 1900 году около 75% членов профсоюзов в Ирландии входили в объединёнки, и, несмотря на наличие ИКТЮ, они были привязаны к британскому руководству, примеру и организации²³. Создав ирландский профсоюз, Ларкин превратил нужду в добродетель. В преамбуле первого устава ИСТР задавался вопрос: «Будем ли мы продолжать политику сращивания с английским тред-юнионистским движением, утрачивая нашу идентичность как нации в великом мире организованного труда? Мы решительно отвечаем: “Нет”. Ирландия уже достигла политической зрелости»²⁴.

В 1909–1914 годах Ларкин сблизился с такими националистическими организациями, как Гэльская лига и «Шинн Фейн» («Мы сами», ирл. Sinn Féin), которые стремились остановить «англификацию» и пробудить дух самобытности. Эта политика сформировала мировоззрение ИСТР, которое со временем сделало его главным профсоюзом Ирландии. Его успех в конечном счёте нанёс сокрушительный удар пробританской политике и заложил основы современного ирландского лейбористского движения. Это стало самым долговечным достижением Ларкина, и имеется множество доказательств того, что политика ларкинизма была социалистической и республиканской. Однако национальные чувства Ларкина были забыты, поскольку последующие лейбористские лидеры и литераторы, такие как Шон О’Кейси и Джеймс Планкетт, предпочитали вспоминать его только как социалиста²⁵. Стратегическое мышление Ларкина постепенно вело его от «нового тред-юнионизма» к индустриальному юнионизму. В 1909 году его приоритетом было признание ИСТР как профсоюза и вступление в ИКТЮ. В 1910 году он присутствовал на учредительной конференции Индустриальной синдикалистской лиги образования (ИСЛО, англ. Industrial Syndicalist Education League) в Манчестере и сообщил делегатам, что «его профсоюз был образован на отраслевой основе и включает всех работников транспортной отрасли. Транспортная отрасль была ключевой, поскольку её работники могли остановить все прочие предприятия»²⁶. В 1912 году, когда Ларкин стал председателем исполнительного комитета ИКТЮ, в котором преобладали его взгляды, он призывал к созданию Единого большого союза. «Завтра, – говорил он накануне ежегодной конференции 1912 г., – мы будем выступать за единую организацию для квалифицированных и неквалифицированных рабочих в Ирландии, чтобы, когда квалифицированный человек бастует, то же самое делал неквалифицированный, а когда бастует неквалифицированный рабочий, его поддерживал бы квалифицированный мастер»²⁷. На конференции его предложение о создании Ирландской федерации профсоюзов (Irish Federation of Trades) встретило сопротивление со стороны британских и некоторых ирландских узкопрофессиональных союзов и было отклонено 28 голосами против 23.

Ларкин и Коннолли добились большего успеха, убедив делегатов конференции согласиться на создание Лейбористской партии. Они оба считали электоральную политику «эхом [экономической] борьбы» и верили в «стратегию двух рук». В 1914 году ИКТЮ был преобразован в ИКТЮ – Лейбористскую партию. Чтобы политизировать профсоюзы и обеспечить их контроль над политиками, конгресс и партия должны были действовать как единое целое, без отдельного политического механизма²⁸. Здесь также виден националистический уклон, поскольку до 1912 г. ИКТЮ обычно призывал своих членов поддерживать британскую Лейбористскую партию и только в Белфасте не следовали этому правилу.

Свой вклад в ларкинизм, естественно, внесли и работодатели. То немногое, что было написано о политике работодателей в Ирландии до 1960‑х, посвящено главным образом экономике, а не трудовым отношениям²⁹. Но данные, которые имеются в нашем распоряжении, последовательно указывают на следующие факты: работодатели были готовы признать узкопрофессиональные союзы, но враждебно относились к организации неквалифицированных работников; для них ларкинизм, забастовки солидарности и синдикализм означали одно и то же; и они считали Ларкина источником синдикалистских идей, ставивших под угрозу саму основу экономики.

Различие между квалифицированными и неквалифицированными рабочими наиболее остро ощущалось в промышленности Ирландии. Доля организованных рабочих среди металлистов Белфаста в 1900 г. была выше, чем в среднем по Соединённому Королевству. В отличие от своих британских коллег, белфастские промышленники-машиностроители не пытались развалить профсоюзы в 1860‑е–1870‑е. Уже в 1872 г. Ассоциация работодателей Белфаста вела с профсоюзами прямые переговоры о размерах зарплаты и условиях труда. С 1860 по 1900 г. оклады квалифицированных рабочих в городе росли быстрее, чем в Британии, и из-за нехватки мастеров и избытка разнорабочих разница между зарплатами квалифицированных и неквалифицированных превышала средний показатель по Соединённому Королевству, иногда достигая пропорции 3:1³⁰.

Однако отношение к кочегарам, вступившим в НУДЛ в 1907 г., было совершенно иное. Они были уволены, и, по словам Грея, их работодатель «ясно выразил преобладавшие среди собственников Белфаста взгляды, когда он сказал, что “этот вопрос не имел никакого отношения к зарплате; вопрос был в том, должны ли портовые рабочие вступать в профсоюз, который, по его мнению, не должен включать эту категорию работающих”»³¹.

В остальной Ирландии работодатели были менее организованны, но реагировали на ларкинизм аналогичным образом. Для борьбы с забастовками были созданы специальные федерации в Корке в 1909 г. и Голуэе в 1911 г. Через несколько недель после открытия отделения ИСТР в Уэксфорде в 1911 г. крупнейшие собственники города объявили, что ни один член этого профсоюза не будет нанят, и уволили 700 человек в ходе локаута³². Забастовка железнодорожников в сентябре 1911 г. популяризовала идею федерации работодателей. Конфликт возник из-за увольнения двух носильщиков на станции Кингсбридж (ныне Хьюстон), Дублин, за отказ работать с «порчеными» (т.е. бойкотируемыми) товарами. Когда стихийная забастовка распространилась по всей железной дороге, Объединённое общество железнодорожных служащих (Amalgamated Society of Railway Servants), чтобы поддержать свой авторитет, призвало к общенациональной забастовке 21 сентября. Это решение вызвало шквал критики в прессе, которая выступила против проникновения «чуждых» идей в ирландские трудовые отношения, и встревожило работодателей. Дублинская торговая палата собралась на чрезвычайное заседание и призвала работодателей организоваться против того, что один из них назвал «не стачкой в обычном смысле… а началом социальной войны»³³.

За несколько недель по всей стране были сформированы местные федерации работодателей. Влиятельный капиталист Уильям Мартин Мёрфи, председатель Дублинской объединённой трамвайной компании, владелец газеты «Irish Independent» и вице-председатель (в 1913–1914 гг. – председатель) Дублинской торговой палаты, был впечатлён тем, как железнодорожные директора разобрались с кризисом. Крупнейшая железнодорожная компания «Great Southern and Western» подвергла локауту 1 600 рабочих, закрыв железнодорожные мастерские и привезя штрейкбрехеров из Англии. Когда забастовка закончилась 4 октября, компания отказалась принять обратно на работу 10% бастовавших, а остальным снизила оклады; рабочие, нанятые во время забастовки, сохранили свои места, те же, кто остался на работе, получили премии. Победа над ларкинизмом доставила директорам такое удовольствие, что по этому случаю всем 121 начальнику станций были подарены часы³⁴.

Дублинский локаут 1913 г.

К ужасу других работодателей, поражение железнодорожников не остановило волну забастовок и не положило конец солидарным действиям. Работодатели обвиняли Ларкина, но также обвиняли либеральное правительство – из-за принятия Закона о трудовых спорах 1906 г. и Закона о национальном страховании 1911 г., а также из-за «попустительства» по отношению к профсоюзам – и его приспешников в Дублинском замке³⁵. После полицейского мятежа 1907 г. в Белфасте мысль о противостоянии с Ларкином заставляла власти нервничать. Неповиновение полиции в юнионистском Ольстере уже было тревожным сигналом, а мятеж в националистическом Дублине и вовсе был недопустим. Поэтому работодатели Дублина не решались последовать примеру своих провинциальных коллег и железнодорожных компаний, прибегнув к услугам штрейкбрехеров.

Тем не менее Мёрфи упорно не желал признавать профсоюз Ларкина. Он не скрывал, что его конфликт с Либерти-холлом вызван вовсе не спорами о зарплате и условиях труда. Бизнес, повторял он своим коллегам, не мог выжить при «системе, известной как “синдикализм” или “забастовки солидарности”»³⁶. В этой вражде была и личная сторона, в большей степени для Мёрфи, чем для Ларкина. «Ирландский рабочий» постоянно поносил Мёрфи как олицетворение потогонного капитализма, но личные нападки были для Ларкина лишь приёмом: они отвечали его желанию знать своего врага в лицо. У него не было скрытого мотива, когда он выступал против Мёрфи. Он всегда верил, что финансирование и будущее ИСРТ зависят от того, удастся ли профсоюзу закрепиться в сферах постоянной занятости, таких как железные дороги и великолепная трамвайная система Мёрфи. С другой стороны, когда Мёрфи называл Ларкина «коварным вором» и удивлялся, что квалифицированные рабочие связываются с «подонками вроде Ларкина и его последователей», он отнюдь не играл на публику³⁷.

Мёрфи хорошо подготовил почву. За неделю до забастовки ИСТР на трамвае он посетил Дублинский замок и вернулся оттуда с твёрдой гарантией надлежащей защиты в случае неприятностей. 3 сентября 1913 г. он председательствовал на собрании 404 работодателей, которые согласились уволить тех рабочих, что не подпишут документ, обязывающий их выполнять указания начальства и никоим образом не поддерживать ИСТР. Ожидалось, что, как и во время железнодорожной забастовки, профсоюзная оппозиция быстро развалится. К концу сентября забастовка, в которой, вероятно, участвовали 340 человек, вызвала локаут для более 20 тысяч рабочих в городе с населением 300 тысяч.

В общественной памяти локаут стал символом ларкинизма, а резко выраженная классовая солидарность понималась как побочный продукт ужасающих социальных условий Дублина³⁸. Однако ларкинизм зародился в Белфасте, где в 1903 г. лишь 1% семей проживал в доходных домах с однокомнатными съёмными квартирками, по сравнению с 26% в Глазго и 35% в Дублине³⁹. Противники не сомневались, что главной причиной локаута был синдикализм. Джордж Асквит, арбитр Бюро торговли, вспоминал: в то время как британские забастовки этого периода были «главным образом основаны на экономических проблемах, серьёзные беспорядки в Дублине, хотя и вызванные бедностью, низкими зарплатами и плохими условиями труда, были проникнуты намерением утвердить профсоюз транспортных рабочих как “единый большой союз” в Ирландии и осуществить учение синдикализма на практике»⁴⁰.

Райт, историк конфликта со стороны работодателей, представлял своих покровителей так, словно они защищали принципы ответственного профсоюзного управления от неистового мистера Ларкина и его безумной синдикалистской веры в забастовки солидарности, и подчёркивал влияние, которое оказывала неспособность правительства справиться с волнениями рабочих в Англии⁴¹. Возможно, более удивительно то, что некоторые лейбористы были согласны с Асквитом. У. П. Райан, помощник редактора в «Ежедневном вестнике» (Daily Herald), рупоре «мятежников» среди британских левых, также отводил синдикализму центральное место в конфликте и добавлял, что работодатели «были совершенно правы со своей точки зрения»⁴². Первое научное исследование ирландского рабочего движения, написанное в 1925 г., давало аналогичный анализ⁴³.

Сопротивление локауту окончательно заглохло в январе 1914 г. ИСТР вышел из этого испытания более агрессивным и национальным. Причины смещения акцентов были разными. Начиная с волны забастовок 1911 г., ларкинизм стал различать националистов по их отношению к социальному вопросу. Сторонники конституционно-националистической партии гомруля обычно были враждебны, в то время как сторонники ведущей организации республиканцев – Ирландского республиканского братства (ИРБ) проявляли больше сочувствия.

Сам локаут породил первую литературу о социалистическом республиканизме, помимо работ Коннолли. П. Г. Пирс, впоследствии главный вдохновитель Пасхального восстания, писал в полемике против работодателей: «Свободная Ирландия не знала бы – не могла бы знать – голода в своих плодородных долинах и нищеты в своих городах…» Как отмечает Патрик Йейтс, утверждение, что республика будет социально инклюзивной, отражало линию Коннолли, что только при социализме Ирландия будет свободной, и «практические выводы для будущих политических действий были почти идентичными»⁴⁴. У. П. Райан написал брошюру «Восстание рабочих и ларкинизм: Поздние ирландские пионеры и кооперативное содружество» («The Labour Revolt and Larkinism: the Later Irish Pioneers and the Co‑operative Commonwealth», 1913), где предсказывалось, что ларкинизм, кооперативное движение и политико-культурные силы, такие как «Шинн Фейн» и Гэльская лига, возродят кельтский коммунизм, воспетый Коннолли в книге «Трудящиеся в истории Ирландии» («Labour in Irish History», 1910).

Гражданская армия и Пасхальное восстание

Лично Ларкин хотел отвлечься от управления обанкротившимся профсоюзом, а Ирландия в это время переживала третий кризис гомруля. Хотя обычно этот курс ассоциируется с Коннолли, именно Ларкин повёл ИСТР в открыто республиканском направлении. Гражданская армия, созданная в ноябре 1913 г. для защиты рабочих от полиции, была преобразована из пикетной милиции в карманную армию⁴⁵. Когда правительство решило удовлетворить требования юнионистов и объявило о предстоящем разделе Ирландии, Ларкин был вне себя от гнева.

Заявление Коннолли, что этот раздел будет означать «карнавал реакции как на Севере, так и на Юге», часто считается пророческим, но если оно чем-то выделялось, то только своей красноречивостью. Большинство лейбористских активистов в Британии и Ирландии воспринимали ольстерский юнионизм как политически организованное сектантство и считали, что разделение Ирландии по религиозному признаку создаст два реакционных конфессиональных государства. ИКТЮ провёл митинг против разделения 5 апреля 1914 г. и осудил этот план на своей ежегодной конференции в июне 84 голосами против 2, при 8 воздержавшихся; на конференции 20 делегатов представляли Ольстер и 4 – Британию⁴⁶.

Ольстерцы, возможно, не говорили от имени большинства своих товарищей, но их позиция, вероятно, отражала взгляды северных лейбористских активистов, большинство которых не были националистами и боялись стать пленниками карликового сектантского государства. В предшествующие кризисы гомруля, в 1886 и 1893 гг., многие католики в Белфасте потеряли работу. Во время третьего кризиса, начавшегося в 1912 г., 3 тысячи рабочих стали жертвами лоялистов. В этот раз под удар попали приверженцы всех религий, из них около 600 были протестантами, уволенными за свои лейбористские или либеральные, следовательно, антиюнионистские симпатии⁴⁷. Реакция Ларкина на мировую войну была точно такой же, что и у Коннолли. Ещё до того, как Европа была втянута в балканские события, «Ирландский рабочий» призывал «каждого, кто верит в Ирландию как нацию, действовать немедленно. Нужда Англии – наша возможность. Люди уже готовы. Осталось достать оружие, и не откладывая». В начале войны Ларкин обратился к своему другу детства, синдикалисту Фреду Бауэру, и тот тайно переправил партию оружия из Ливерпуля в Ирландию⁴⁸.

В октябре 1914 г. под предлогом поездки для сбора средств Ларкин покинул разбитый ИСТР ради новой карьеры внештатного международного агитатора. Номинально он оставался генеральным секретарём ИСТР. Коннолли стал исполняющим обязанности генерального секретаря профсоюза, командиром Гражданской армии и редактором «Ирландского рабочего». Последствия локаута негативно повлияли на лейборизм в целом, и ИСТР всё больше изолировался в профсоюзном движении. Его численность сократилась с 20 тысяч накануне локаута до 5 тысяч. В профсоюзном руководстве нарастало беспокойство по поводу неоднократных призывов Коннолли к восстанию, и оно было близко к тому, чтобы отмежеваться от Гражданской армии накануне Пасхальной недели 1916 г.

Как и правительство, Коннолли считал, что ИРБ не воспользуется шансом, пока в январе 1916 г. он не был конфиденциально посвящён в планы организации. Восстание должно было получить помощь от Германии и совпасть с немецким наступлением у Вердена. Хотя Коннолли использовал Либерти-холл как базу, он не пытался привлечь профсоюз к подготовке восстания, которая, естественно, велась в строгой конспирации. Тем не менее Либерти-холл был обстрелян британской артиллерией во время восстания, продлившегося неделю, и многие считали ИСТР участником этих событий. Первоначально общественное мнение было настроено против мятежников, которые принесли войну на улицы Дублина⁴⁹. Опасаясь, что работодатели подадут иск в связи с нанесением материального ущерба, ИСТР в своём отчёте за 1916 г. осудил повстанцев. Казалось, что ларкинизм так же мёртв, как и Коннолли⁵⁰.

«Время красного флага»

Но уже через три года лейбористы снова были на марше, ещё более радикальные и приверженные синдикализму, чем прежде. Главной причиной этих изменений являлась мировая война. Другими факторами стали общемировая атмосфера классовой борьбы и политическая революция в Ирландии. Казни и аресты, последовавшие за Пасхальным восстанием, оттолкнули общественность от сторонников гомруля к сепаратистам, которые установили контроль над «Шинн Фейн» в 1917 г., а затем выиграли 73 из 105 мест Ирландии в парламенте Соединённого Королевства на выборах в декабре 1918 г.

21 января 1919 г. депутаты от партии «Шинн Фейн» объявили себя палатой представителей Ирландии (Дойл Эренн), провозгласили Ирландию республикой и приступили к созданию параллельных государственных структур. В тот же день Ирландская республиканская армия (ИРА) начала Войну за независимость, атаковав полицейский конвой. Британия безуспешно пыталась ликвидировать правительство Дойла и разгромить ИРА, но в июле 1921 г. была вынуждена заключить перемирие. Большинство «Шинн Фейн» одобрило Англо-ирландский договор от 6 декабря 1921 г., который сделал южную Ирландию самоуправляемым доминионом империи и оставил бо́льшую часть Ольстера в составе Соединённого Королевства. Большинство формирований ИРА пытались продолжать борьбу вплоть до полной независимости, но потерпели поражение в Гражданской войне 1922–1923 гг.

Для тружеников тыла мировая война была временем лишений. Обслуживание британской военной экономики принесло процветание ирландским работодателям⁵¹. Работникам повезло меньше. Заработная плата в 1914–1916 гг. не соответствовала инфляции, что привело к снижению уровня жизни, и имущие классы обвинялись в спекуляции. Но если первая половина войны усилила социальную несправедливость, то спрос на продукцию и растущий дефицит рабочей силы после 1916 г. давали возможность это исправить. Рост доходов рабочих обеспечивался двумя факторами: государственным регулированием, которое повышало зарплаты на предприятиях, работавших для фронта, и позднее общим подъёмом экономики. После войны высвобождение «отложенного» потребительского спроса вызвало кратковременный экономический бум. Зарплаты, как правило, росли быстрее, чем цены, с 1916 г. и превысили довоенный уровень к 1919–1920 гг., после чего экономику поразил катастрофический кризис в 1920–1921 гг. Согласно природе капитализма, деньги были лишь для тех, кто мог их заполучить.

Профсоюзное движение стремительно расширялось по всем направлениям; общая численность ИКТЮ увеличилась со 100 тысяч в 1916 г. до 225 тысяч в 1920 г. Число советов тред-юнионов также увеличилось, достигнув 15 к 1918 г. и 46 к 1921 г.⁵². Символом новых ценностей стало их переименование в «рабочие советы».

Государственное регулирование оставалось ключевым фактором, определявшим борьбу за повышение зарплаты в первые три года войны. Хотя первоначальный эффект нормативного контроля заключался в замораживании зарплат, с 1915 г. интервенционизм стал средством для получения военных премий или установления минимальных окладов. Поэтому вовлечённость в военную экономику и хорошая организация стали важными условиями профсоюзной активности. Частичная интеграция Ирландии в милитаризованную экономику вызвала неодновременные движения за повышение зарплаты в разных отраслях⁵³.

«Старые отрасли», уже имевшие профсоюзную историю, первыми вернули утраченные позиции. Моряки и докеры добились авансов по зарплате в 1915 г. Правительство взяло под контроль верфи и железные дороги в 1916 г. и ввело военные премии. Строительство аэродромов и других военных объектов, а также реконструкция пострадавшего от обстрелов городского центра Дублина привели к возрождению строительного направления в 1917–1918 гг. Строители стали особенно активно бастовать с середины 1918 г.: они провели 19% всех забастовок в период 1914–1921 гг.⁵⁴. Наконец, установление нормативной минимальной зарплаты в сельском хозяйстве в 1917 г. позволило «новым отраслям» присоединиться к этому движению в следующие два года.

Государственное регулирование и интервенционистский импульс сохранялись и в послевоенную эпоху, отчасти в ответ на опасность классового конфликта. Рекомендации комитета Уитли, назначенного для расследования рабочих волнений военного времени в Британии, привели к принятию в 1918 г. Закона о трудовых бюро (Trade Boards Act). Ирландский департамент Министерства труда был создан в июле 1919 г., и к августу 1920 г. насчитывалось 19 трудовых бюро, в которых было представлено 148 тысяч работников, основную часть составляли занятые в текстильной и швейной промышленности Ольстера⁵⁵.

Война мобилизовала промышленность, но не изменила структуру рабочего класса. Наибольшую выгоду получил Ольстер. Текстильное, швейное, машиностроительное и судостроительное производства скоро были приспособлены для нужд фронта, но в Ольстере не появилось крупных оборонных предприятий; в то же время юнионистские и британские собственники не позволяли националистической Ирландии получать прибыльные военные контракты, что сдерживало индустриализацию юга. Несколько заводов по производству боеприпасов, открытых в качестве уступки националистам, начали работу только в 1917 г., и к перемирию на них трудилось только 2 169 человек⁵⁶.

В результате движения за повышение зарплаты на юге должны были оставаться и причиной, и следствием государственного регулирования. Это, наряду с более примитивным состоянием трудовых отношений, придавало им более радикальный характер, и забастовки прокладывали профсоюзам путь в новые отрасли и новые районы. Забастовочная активность непрерывно возрастала с 1915 г. и до перемирия. Конфликт приутих в 1919 г., когда рост безработицы быстро сменился экономическим подъёмом, но радикализм достиг новых высот в 1920 г., прежде чем резко отступить с началом кризиса и постепенного снижения стоимости жизни к концу того же года.

По своему влиянию на характер профсоюзного движения наиболее важным был интервенционизм на железных дорогах и в сельском хозяйстве. Под сильным давлением рядовых членов лондонский Национальный союз железнодорожников (НУР, англ. National Union of Railwaymen) санкционировал национальную забастовку в Ирландии в декабре 1916 г. Поскольку частные собственники не удовлетворяли требования о повышении зарплаты, правительство в интересах обороны вмешалось и установило контроль над 32 железнодорожными компаниями Ирландии, предписав выплатить значительные военные премии. За следующие девять месяцев ирландская организация НУР выросла с 5 до 17 тысяч членов⁵⁷. Это была победа рядовых членов над профсоюзным руководством и профсоюза над работодателями. В 1917 году члены НУР начали издавать ежемесячный журнал «Новый путь» (New Way), и в эти годы они развили наиболее выраженное низовое движение в Ирландии.

Зимой 1916/17 гг. из-за действий немецких подлодок возникло угрожающее положение в области обеспечения продовольствием, что заставило правительство принять Закон о зерноводстве (Corn Production Act), который обязывал фермеров отводить под пашню не менее 10% пригодной для обработки земли в 1917 г. и не менее 15% – в 1918 г. Пахота требовала больших трудозатрат, и закон придавал батракам статус востребованной рабочей силы. В сентябре 1917 г. было учреждено Бюро по зарплатам в сельском хозяйстве, которое устанавливало обязательные минимальную оплату и условия труда. Продовольственный кризис поставил перед ИКТЮ социальную цель и расширил границы экономической борьбы. Рабочие, особенно в НУР, ответили на спекуляции созданием потребительских кооперативов, и, хотя их деятельность была ограниченной и, как правило, непродолжительной, они продемонстрировали всплеск антикапиталистических настроений в народном сознании. По мере того как волнения набирали силу, требования о повышении зарплаты, одновременно исходившие от многих профессий, привели к сплочению рабочих в едином «зарплатном движении».

Тенденция к общим действиям впервые наметилась в Дублине в октябре 1917 г., когда рассматривались уведомления о забастовках, затрагивавшие две-три тысячи работников. «Irish Independent» Мёрфи боялся повторения 1913 года. Дублинский совет тред-юнионов предлагал координировать требования рабочих и содействовать сближению профсоюзов в отраслевых группах. Новые возможности успешно использовал ИСТР. Реорганизованный в 1917 г., профсоюз насчитывал до 120 тысяч членов в 1920 г., половина которых была занята в сельском хозяйстве⁵⁸.

В каком смысле лейбористское движение было синдикалистским? До тех пор в Ирландии не было особой организации синдикалистов, и этот термин редко использовался, хотя выражения «индустриальный юнионизм», «Один большой союз» (ОБС), «кооперативное содружество» и «рабочая республика» уже были в ходу. Руководство ИКТЮ, в котором центральное место занимал О’Брайен, оставалось радикальным, только пока это способствовало росту профсоюзной организации. Синдикалистский след отчётливее всего прослеживается в характере лейбористской активности и политики, в возрождении ларкинизма и принятии индустриального юнионизма Коннолли.

С тактической точки зрения, произошло спонтанное возрождение ларкиновских методов солидарного действия. В некоторых случаях это вело к расширению всеобщих действий. С 1917 по 1920 г. состоялось 18 местных всеобщих забастовок, преимущественно в небольших городах, где почти все рабочие вступали в ИСТР и выдвигали общие требования по зарплате. Во время этих забастовок в городе обычно создавался забастовочный комитет, который контролировал бизнес и транспорт через систему разрешений. Это было средство заставить всех, включая работодателей, считаться с властью профсоюза, а также обеспечить солидарность.

Захваты предприятий – или «советы» (soviets), как их называли, – почти всегда с участием ИСТР, начались в ноябре 1918 г.; по сути, это была ещё одна забастовочная тактика, но с политическими амбициями. Наиболее масштабный захват, произошедший на тринадцати лимерикских заводах по производству сливочного масла в 1920 г., был тщательно спланирован и проходил под руководством трёх социалистических функционеров из ИСТР. 16 мая над главным предприятием в Ноклонге был поднят красный флаг, и на здании появился транспарант с надписью: «Мы делаем масло, а не прибыль. Совет Ноклонгского маслозавода». Новая газета ИСТР «Клич трудящихся» (Watchword of Labour) сравнивала советы маслоделов с захватом автозаводов «Fiat» в Турине в том же году, хотя и признавала, что Турин представлял собой «шаг вперёд по сравнению с Ноклонгом»⁵⁹. Забастовки, особенно в сельской местности, в эти годы чаще сопровождались саботажем или насилием.

Синдикализм также проявлялся в инициативах по развитию пролетарской контркультуры через кооперативы, первомайские шествия, фестивали (ирл. aeríochtaí) и рабочие газеты. Либерти-холл старался возродить идеи Ларкина о новой морали. Его отчёт за 1919 г. предписывал членам воспринимать профсоюз «как социальный центр, вокруг которого может строиться вся их жизнедеятельность и который при разумном использовании может удовлетворить все их требования». В 1919 году на средства профсоюзов был открыт Рабочий колледж имени Джеймса Коннолли, где более 200 учащихся изучали историю, экономику и теорию общественного управления. «Клич трудящихся» опубликовал напутствие для лекторов, в котором говорилось, что «мировоззрение рабочего класса» является существенным условием, «поскольку, если вы не будете как пролетарии, вы не войдёте в Рабочую Республику»^59a. Колледж работал до ноября 1920 г., когда он был разгромлен британскими военными⁶⁰.

Одним из показателей того, какую роль в это время играло рабочее движение, стал повышенный интерес католической церкви к социальному вопросу. Католическое издание «Irish Messenger» выпустило 28 брошюр о церкви и труде в 1918 г., по сравнению с пятью в 1913 г. Удивительно, но вышло даже академическое исследование – «Рабочая организация» Джорджа О’Брайена («Labour Organisation», 1921). Следующая книга о рабочем классе, написанная ирландским учёным, появилась только в 1973 г.!

Синдикалистский отпечаток был особенно заметен на стратегии лейбористов. К 1918 году ИСТР столкнулся с совершенно новой для ирландского профсоюза проблемой: как получить наибольшую выгоду от притока десятков тысяч рабочих в организацию. За ответом обратились к работе Коннолли «Социализм простым языком». Вторая часть этой изумительно ясной брошюры давала Либерти-холлу проект модернизации всего движения. 1 июля 1918 г. ИСТР издал брошюру «Принципы прогресса» («The Lines of Progress»), призванную «распространить идею Коннолли об ОБС», чтобы разработать «научное решение рабочего вопроса». «С этой машиной [ОБС] в их распоряжении, – говорилось в тексте, – рабочие Ирландии легко смогут разбить все свои цепи и превратить Свободу из простого партийного лозунга в прекрасную действительность»⁶¹. В 1921 году ИСТР выпустил сборник «Топор у корня» («Axe to the Root»)^61a, куда вошли работы Коннолли об индустриальном юнионизме, включая первое ирландское издание «Социализма простым языком». Индустриальный юнионизм пропагандировал и «Новый путь» НУР⁶².

Перемены стали очевидными во время ежегодной конференции ИКТЮ 1918 г., на которой присутствовало 240 делегатов, по сравнению с 99 в предыдущем году. Председатель О’Брайен придал своему выступлению историческую ноту, превознося Коннолли и его вклад в «великую Российскую революцию». Делегаты единогласно приняли резолюцию о поддержке большевиков, мире в Европе и самоопределении для всех народов, и конгресс поставил своей целью развитие социальной, экономической и политической организации рабочего класса, включающей кооперативы, профсоюзы и партию. На внеочередной конференции в ноябре 1918 г. конгресс был переименован в Ирландскую лейбористскую партию – Конгресс тред-юнионов (Irish Labour Party and Trade Union Congress) и принял социалистическую программу, которая предусматривала коллективную собственность и демократическое управление производством.

В феврале 1919 г. был созван особый съезд для координации «будущего Объединённого национального движения по заработной плате и рабочему времени» (Proposed United National Wages and Hours Movement), а в августе ИСТР был преобразован в единый Ирландский рабочий союз (Irish Workers’ Union).

Этот профсоюз, состоявший из десяти отраслевых секторов, стремился через политическую и экономическую борьбу добиться «перехода контроля над промышленностью к организованному рабочему классу»⁶³. В конечном счёте конгресс не смог преодолеть секционализм и сделать реальной силой «Движение по заработной плате и рабочему времени» или Ирландский рабочий союз. Возможность была упущена, и следующие двадцать лет среди профсоюзов не было такого же единства.

В это бурное время неудачи казались несущественными, так как лейбористы были уверены, что станут играть важную роль в новой Ирландии. Никто не знал, какие экономические неурядицы поджидают за углом. Но вряд ли мудро постфактум критиковать лейбористов за то, что они не сумели лучшим образом воспользоваться национальной революцией. Несмотря на старания Коннолли и Ларкина, лейбористы так и не избавились от мысли – глубоко укоренившейся в их сознании в разгар англификации, – что социализм и национализм несовместимы. Хотя они желали действовать согласно с настроениями народа, они не были готовы направлять общественное мнение по национальному вопросу или вести переговоры с националистами.

Борьба за независимость радикализовала лейбористов, но они впустую растратили шансы, позволявшие потребовать от неё большего. Наибольшее значение вмешательство ИКТЮ имело во время трёх всеобщих забастовок. 23 апреля 1918 г. рабочие бастовали против распространения на Ирландию призыва на военную службу⁶⁴. Успех первой ирландской всеобщей забастовки выдвинул лейбористов на первый план. В следующие три месяца наблюдалось колоссальное увеличение числа членов профсоюзов. 1 мая 1919 г. была проведена вторая общенациональная забастовка «за международную пролетарскую солидарность и самоопределение для всех народов».

Звёздный час лейбористов настал 12 апреля 1920 г., когда они призвали к немедленной бессрочной всеобщей забастовке с требованием освободить политзаключённых, объявивших голодовку. Эта акция, согласованная с рабочими советами, многих из которых в «советском» стиле временно взяли власть на местах, была впечатляющей демонстрацией рабочей дисциплины. Опасаясь проникновения «большевизма» в «Шинн Фейн», власти спустя два дня освободили заключённых. Хотя и спровоцированная национальными проблемами, забастовка выявила социально-революционную динамику на низовом уровне движения. Как отмечалось в газете «Manchester Guardian» от 20 апреля: «Руководство делами во время забастовки перешло к этим [рабочим] советам, которые были созданы не на местной, а на классовой основе… В некоторых аспектах забастовки, без преувеличения, ощущался дух пролетарской диктатуры».

Также было три крупных акции со стороны местных и отраслевых организаций. В апреле 1919 г. Лимерикский совет тред-юнионов провёл девятидневную всеобщую забастовку «против британского милитаризма»⁶⁵. Ирландский союз водителей и автомехаников (Irish Automobile Drivers’ and Mechanics’ Union) в ноябре того же года бастовал против введения водительских удостоверений, которые должны были облегчить властям надзор за транспортом. Докеры, а затем и железнодорожники в мае 1920 г. начали семимесячную выборочную остановку работ, отказываясь участвовать в перевозке боеприпасов для британской армии⁶⁶. Единственной уступкой, которую лейбористы хотели – и получили – от «Шинн Фейн», был нейтралитет ИРА по отношению к прямым действиям, направленным в поддержку движения за повышение зарплаты. Предполагалось, что, как только национальная революция завершится, классовая политика вступит в свои права.

Синдикализм на спаде

Синдикализм начал клониться к упадку, когда революция ещё переживала свою кульминацию. Значительное увеличение производственных мощностей во всём мире во время Первой мировой войны, а затем дальнейшее увеличение производства для удовлетворения первых запросов послевоенного рынка вызвало кризис перепроизводства осенью 1920 г. Вначале упали цены на продовольствие, что вызвало тяжёлую депрессию в сельском хозяйстве. За 1921 год объёмы производства в Ирландии сократились почти вдвое. К декабрю более 26% работников остались без работы. Рост безработицы подавлял потребительский спрос, что погрузило экономику в продолжительную рецессию. Работодатели настаивали на восстановлении довоенного уровня зарплат. В Британии зарплаты также «возвращались к норме», после того как тройственный союз железнодорожной, шахтёрской и транспортной федераций распался в «Чёрную пятницу» (15 апреля 1921 г.). Похожее развитие событий ожидалось в Ирландии, и железнодорожники стали первой жертвой после отмены государственного контроля на железных дорогах 14 августа 1921 г. Надежды работодателей по большей части оправдались в Северной Ирландии, но на юге им пришлось испытать на себе силу рабочего радикализма в почти анархических условиях, сохранявшихся до 1923 г.⁶⁷.

Конференция ИКТЮ 1921 г. обещала «собрать жатву» повышения зарплаты и призвала к созданию межпрофсоюзных комитетов на местной и отраслевой основе, чтобы координировать сопротивление. Ораторы один за другим выражали убеждённость в том, что индустриальный юнионизм является стратегическим ответом на контратаки работодателей, и уверяли, что в Ирландии не будет «чёрных пятниц». Однако, когда дело дошло до схватки, каждый думал лишь о своих интересах. Ирландские профсоюзы, в первую очередь ИСТР, решили сыграть на том, что объединёнки были готовы согласиться на сокращение зарплат по примеру Британии.

К 1922 году в соперничество между профсоюзами закралась глубокая и настойчивая англофобия, которую усугубили бездействие британских лейбористов во время сектантских конфликтов в Ольстере и их упорное намерение продолжать работу в постколониальной Ирландии. Напряжёнными были не только англо-ирландские отношения. Конкуренция между профсоюзами за сокращавшуюся массу членов подрывала индустриальный юнионизм: циники расшифровывали ОБС как «О’Брайенов союз». Радикализм при неорганизованности полиции позволял рабочим оказывать серьёзное сопротивление, и ИСТР в этом отношении превосходил любой другой профсоюз: на 1922 г. в нём ещё насчитывалось 100 тысяч членов, и большинство из них имели пиковые ставки зарплаты.

Но лейбористы терпели поражения, отрасль за отраслью, медленно, но верно отступая под давлением работодателей. Последней фазой экономической борьбы стал «осенний кризис» 1923 г., когда около 20 тысяч рабочих были охвачены забастовками или локаутами. К декабрю всё было кончено. Профсоюзы разнорабочих переживали упадок, а профсоюзы в сельском хозяйстве были почти уничтожены. Численность членов ИКТЮ упала до 175 тысяч к 1924 г. и всего до 92 тысяч к 1929 г.

Профсоюзы не просто были разбиты, они были дискредитированы. Во многих случаях рабочие настаивали на более жёстких действиях, а неизбежное отступление воспринимали как предательство руководства. В 1922 году, к примеру, было создано более восьмидесяти революционных советов, но их подавление ирландской армией едва ли вызвало протесты со стороны ИСТР. Такое расхождение между обещаниями и результатами привело к разочарованию в синдикализме и во всём, что было связано со «временем красного флага».

Самым жестоким ударом судьбы оказалось поведение Ларкина во время этого разгрома. Психологически он так и не оправился от локаута 1913 г., из-за чего его эгоизм перерос в эгоманию. Вернувшись в Ирландию в апреле 1923 г., он начал восстанавливать власть над «своим» профсоюзом. Но ни О’Брайен, ни исполком ИСТР не собирались терпеть его властность, а для Большого Джима выбор был «править или разрушить». В июне, когда ИСТР готовился получить «большой толчок» от работодателей, Ларкин выступил против его исполкома и, не пытаясь обосновать свои действия идеологически, начал кампанию по очернению руководства ИСТР и ИКТЮ, последствия которой ощущались целых пятьдесят лет⁶⁸.

Лейбористская партия тоже заплатила свою цену. Внушительные 21% голосов, полученные в июне 1922 г. на первых всеобщих выборах, объяснялись подъёмом профсоюзного движения после 1917 г. Но на протяжении следующих двенадцати месяцев парламентская партия не смогла актуализировать себя для экономической борьбы. На всеобщих выборах в августе 1923 г. она получила уже 11% голосов. По совпадению, средний результат партии на выборах до конца века также составлял 11%. Лейборизм не раз переживал поражения и разочарования, но катастрофа 1923 г. была единственной в своём роде по глубине и размаху.

Революционные элементы, уцелевшие в лейбористском движении, последовали за Ларкином в коммунизм. Большевики изначально были весьма популярны в Ирландии, не в последнюю очередь благодаря своей антивоенной позиции и поддержке национального самоопределения. Коммунизм оказал несомненное влияние на профсоюзников, создававших революционные советы, и внешняя политика ИКТЮ оставалась просоветской вплоть до 1922 г. Большевистская фракция существовала и в Социалистической партии Ирландии (СПИ), которая была воссоздана О’Брайеном в 1917 г. СПИ, созданная в 1909 г., возглавлялась Коннолли с 1910 г., и она служила стремлению О’Брайена подхватить мантию своего героя⁶⁹.

Однако лейбористы, слишком занятые профсоюзной работой, недооценили потенциал СПИ. Родди Коннолли, сын Джеймса, возглавил партию в 1921 г. и присоединил её к Коммунистическому Интернационалу, переименовав в Коммунистическую партию Ирландии⁷⁰. Ларкин заставил коммунистов распустить свою партию в 1924 г. ради его собственной Ирландской рабочей лиги (Irish Worker League). Он оставался больше синдикалистом, чем ленинцем, но в любом случае мало интересовался теорией и, по-видимому, рассматривал коммунизм как старую классовую борьбу в более эффективном формате. Коминтерн возлагал на Ларкина большие надежды, и его перспективы казались благоприятными.

Когда Питер Ларкин создал Рабочий союз Ирландии (Workers’ Union of Ireland) в июне 1924 г. – во время поездки его брата в СССР, – туда перешли 16 тысяч рабочих, две трети членов ИСТР в Дублине. Теперь у коммунистов появилась собственная база в ирландской столице. Ирландская рабочая лига, имевшая около 500 сторонников, входила в Коминтерн. Рабочий союз вступил в Красный интернационал профсоюзов (Профинтерн). Ещё 5 000 рабочих относились ко «сплошь красному» Дублинскому совету тред-юнионов – прозванному так за свою симпатию к большевикам, – который в это время самоубийственной фракционности находился в оппозиции к Дублинскому рабочему совету, шедшему за ИСТР.

Другим многообещающим направлением для Коминтерна была ИРА, насчитывавшая после Гражданской войны 14 тысяч бойцов. Безусловно, была возможность привлечь на свою сторону разбитых лейбористов и республиканцев, объединив их в новую радикальную силу. Но личные недостатки Ларкина не позволили ему умело распорядиться имеющимися ресурсами, и в то же время он оставался достаточно влиятельным и в Дублине, и в Москве, чтобы дать другим понять: если с ним делается немногое, то без него вообще ничего не будет делаться. Препирательства между Ларкином и Москвой закончились его разрывом с Коминтерном и Профинтерном в 1929 г. После этого он стал искать способ реабилитировать себя в мейнстримном рабочем движении. Лично для него отречение от Москвы оказалось своевременным. Папа Пий XI провозгласил воинствующий антикоммунизм в 1930 г., и ирландское духовенство с готовностью ответило на этот призыв, сорвав попытки Коминтерна реорганизовать свою партию в Ирландии. Окно возможностей, существовавшее между поражением синдикализма и восстановлением консервативного социального консенсуса, закрылось.

Индустриально-юнионистский постскриптум

Синдикализм умер, и его сирота, ирландский лейборизм, унаследовал некоторые аномалии, вызванные незавершённостью индустриально-юнионистского проекта и конституционным урегулированием 1920–1922 гг. Объединёнки по-прежнему включали около 25% членов профсоюзов в Свободном Государстве и более 80% в Северной Ирландии. ИКТЮ оставался всеирландским объединением, но до 1940‑х не играл почти никакой роли на Севере. Множественность профсоюзов и «объединённых обществ» оставалась серьёзной проблемой, ослаблявшей рабочее движение.

Положение профсоюзов улучшилось в 1930‑е. Раскол «Шинн Фейн» из-за Англо-ирландского договора привёл к тому, что фракция большинства преобразовалась в «Куманн на Нгэл» («Гэльская партия», ирл. Cumann na nGaedheal). Очередной раскол произошёл в 1926 г., когда более умеренные элементы вышли из «Шинн Фейн» и образовали партию «Фианна Фойл» («Воины судьбы», ирл. Fianna Fáil). Политика приняла классический постколониальный формат: «Куманн на Нгэл» представляла компрадорские круги, выступавшие за сохранение экономических связей с метрополией, а «Фианна Фойл» требовала снижать зависимость от Британии путём индустриализации и высоких импортных пошлин. После выборов 1932 г. «Фианна Фойл», при поддержке лейбористов, сформировала правительство и стала проводить политику импортозамещения, способствовавшую росту профсоюзов.

Однако возможность вербовки новых членов подстегнула межпрофсоюзную конкуренцию, которая переплеталась с противостоянием между ирландскими и британскими профсоюзами. Требования правительства, призывавшего к реформе, и опасения, что «Фианна Фойл» собирается осуществить свою программу индустриализации за счёт сдерживания зарплат, заставили ИКТЮ рассмотреть варианты реорганизации. Предложение о преобразовании профсоюзов ИКТЮ в отраслевые союзы было отклонено оппозицией, состоявшей главным образом из британских профсоюзов, что привело к расколу ИКТЮ в 1945 г. Этот раскол удалось преодолеть в 1959 г., но основательная перестройка профсоюзов произошла только в 1980‑е–1990‑е – под действием враждебно настроенных рыночных сил, а не индустриально-юнионистских идеалов.

Заключение

Если смотреть на ситуацию Соединённого Королевства в целом, то влияние синдикализма на Ирландию становится не только понятным, но и типичным. У синдикалистов был выбор: либо работать в уже существующих профсоюзах («бурение изнутри», подход ИСЛО), либо создавать собственные. Когда принималась последняя политика, они обычно были вынуждены действовать на обочине рабочего движения, часто среди экономически маргинальных секторов рабочей силы. Оплоты «Индустриальных рабочих мира» находились в западных штатах США среди шахтёров и рабочих-мигрантов. В Канаде во время послевоенных протестов ясно обозначились различия между узкопрофессиональными союзами, существовавшими в традиционных отраслях восточных провинций, и Единым большим союзом, который происходил из Британской Колумбии и опирался на недавно организованных рабочих. Батраки составляли почти половину от довоенной численности Итальянского синдикального союза (УСИ, ит. Unione Sindicale Italiana)⁷¹. В Южной Африке синдикалисты оказались более успешны в организации за рамками мейнстримных профсоюзов, чем в «бурении изнутри»⁷². Как отсталый регион в передовой индустриальной державе, наполовину интегрированный своей народной культурой, но политически девиантный и экономически обособленный, с работодателями, готовыми признать узкопрофессиональные союзы, но настроенными против организации разнорабочих, Ирландия была показательным местом для массового синдикалистского движения.

То, в чём ирландский пример плохо поддаётся сравнению, – это слабость его идеологической основы и теоретической проработки. Недолгая популярность синдикализма объяснялась стечением факторов: разочарованием лейбористов в британских профсоюзах, присутствием двух выдающихся лидеров, Коннолли и Ларкина, в два периода исключительно интенсивного классового конфликта в Европе, первый из которых, с 1907 по 1914 г., проходил под сильным влиянием синдикализма, и, наконец, подъёмом националистического сепаратизма.

И всё же на свете не так много рабочих движений, которые самим своим существованием обязаны синдикализму: без него в Ирландии, так же как в Шотландии и Уэльсе, сохранился бы тред-юнионизм, ориентированный на Лондон. Утративший свою революционность индустриальный юнионизм оставался одним из элементов стратегического мышления ирландских профессиональных организаций до 1970‑х. Последние отголоски синдикализма затихли в 1990 г., когда Ирландский союз транспортников и разнорабочих и Рабочий союз Ирландии объединились в Сервисный, индустриальный, профессиональный и технический союз (СИПТУ), и Либерти-холл перестал выпускать значки с аббревиатурой «ИСТР–ОБС».

Цитируемые источники и литература

Bagwell, Philip, The Railwaymen: The History of the National Union of Railwaymen, Allen and Unwin, London, 1963.

Black, Boyd, “Re-assessing Irish Industrial Relations and Labour History: the north- east of Ireland up to 1921”, Historical Studies in Industrial Relations, 14, 2002, 45−85.

Brissenden, P.F., The IWW: A Study of American Syndicalism, New York: Columbia University Press, 1920.

Browne, Brendan Mark, “Trade Boards in Northern Ireland, 1909–45”, Ph.D. diss., Queen’s University Belfast, 1989.

Bower, Fred, Rolling Stonemason: an Autobiography, Jonathon Cape, London, 1936.

Boyle, John W., The Irish Labour Movement in the Nineteenth Century, Washington, D.C.: Catholic University of America Press.

Cahill, Liam, Forgotten Revolution: The Limerick Soviet, 1919, A Threat to British Power in Ireland, Dublin: O’Brien Press, 1990.

Catháin, Máirtín Ó., “‘The only thing worth fighting for’: Irish anarchist activism, 1871–1945” (unpublished paper).

Clarkson, J.D., Labour and Nationalism in Ireland, New York: Ams Press, 1970.

Coe, W., “The Economic History of the Engineering Industry in the North of Ireland, Ph.D. diss., Queen’s University Belfast, 1961.

Cullen, L.M., An Economic History of Ireland Since 1660, London: B.T. Batsford, Ltd., 1987.

Curriculum Development Unit, Dublin 1913: A Divided City, Dublin: Educational, 1984.

Daly, Mary, Industrial Development and Irish National Identity, 1922−39, Dublin: Gill and Macmillan, 1992.

Enright, Michael, Men of Iron: Wexford Foundry Disputes, 1890 and 1911, Wexford: Wexford Council of Trade Unions, 1987.

Fitzpatrick, David, “Strikes in Ireland, 1914–21”, Saothar, 6, 1980, 26–39

Geary, Dick (ed.), Labour and Socialist Movements in Europe Before 1914, Oxford: Berg, 1989.

Gray, John, City in Revolt: James Larkin and the Belfast Dock Strike of 1907, Belfast: Blackstaff Press, 1985.

Greaves, C. Desmond, The Irish Transport and General Workers’ Union: the Formative Years, 1909–23, Dublin: Gill and Macmillan, 1982.

Gaughan, J. Anthony, Thomas Johnson, Dublin: Kingdom Books, 1980.

Gunnigle, Patrick; McMahon, Gerard; and Fitzgerald, Gerard, Industrial Relations in Ireland: Theory and Practice, Dublin: Gill and Macmillan, 1999.

Holton, Bob, British Syndicalism,1900–1914, London: Pluto Press, 1976.

Johnson, David, The Interwar Economy in Ireland, Dublin: Irish Economic and Social History Society, 1985.

Kornbluh, Joyce L., (ed.), Rebel Voices: an IWW Anthology, Ann Arbor: University of Michigan Press, 1964.

Lane, Fintan, The Origins of Modern Irish Socialism, 1881–1896, Cork University Press, 1997.

—, “James Connolly’s 1901 census return”, Saothar, 25, 2000, 103–6

Larkin, Emmet, James Larkin: Irish Labour Leader, 1874–1947, London: Routledge, 1965.

Larkin, Jim, In The Footsteps of Big Jim: a Family Biography, Dublin: Blackwater Press, 1995.

McCabe, Conor, “The Amalgamated Society of Railway Servants and the National Union of Railwaymen in Ireland, 1911–1923”, Ph.D. diss., University of Ulster, Belfast, 2006.

McGuire, Charlie, Roddy Connolly and the Struggle for Socialism in Ireland, Cork University Press, 2008.

Mitchell, Arthur, Labour in Irish Politics, 1890–1930: the Irish Labour Movement in an Age of Revolution, Dublin: Irish University Press, 1974.

Morrissey, Thomas J., William Martin Murphy, Dundalk: History Association of Ireland, 1997.

—, William O’Brien, 1881–1968: Socialist, Republican, Dáil Deputy, Editor and Trade Union Leader, Dublin: Four Courts Press, 2007.

Murphy, T.V. and Roche, W.K., Irish Industrial Relations in Practice, Dublin: Oak Tree Press, 1994.

Nevin, Donal (ed.), Trade Union Century, Cork: Mercier Press, 1994.

— (ed.), James Larkin: Lion of the Fold, Dublin: Gill and Macmillan, 1998.

—, “The Irish Worker, 1911–1914”, in James Larkin: Lion of the Fold, Dublin: Gill and Macmillan, 1998.

— (ed.), “The Irish Citizen Army, 1913–1916”, in Ibid.

—, James Connolly: ‘A Full Life’, Dublin: Gill and Macmillan, 2005.

Newsinger, John, “‘A lamp to guide your feet’: Jim Larkin, the Irish Worker, and the Dublin working class”, European History Quarterly, 20, 1990, 63−99.

—, Rebel City: Larkin, Connolly, and the Dublin Labour Movement, London: Merlin Press, 2004.

O’Connor Lysaght, D.R., “The Munster soviet creameries”, Saotharlann Staire Éireann, 1, 1981, 36–39.

— (ed.), The Communists and the Irish Revolution, Dublin: LiterÉire, 1993.

—, “Would it have been like this? James Plunkett and Strumpet City”, History Ireland, winter 2004, 9.

O’Connor, Emmet, Syndicalism in Ireland, 1917–23, Cork University Press, 1988.

—, A Labour History of Ireland, 1824–1960, Dublin: Gill and Macmillan, Dublin, 1992.

—, “Red Jim was a green man”, Irish Democrat, March–April, 2002.

—, James Larkin, Cork University Press, 2002.

—, “‘True Bolsheviks?’: The rise and fall of the Socialist Party of Ireland, 1917–21”, in D. George Boyce and Alan O’Day (eds.), Ireland in Transition, 1867–1921, London: Routledge, 2004.

—, Reds and the Green: Ireland, Russia, and the Communist Internationals, 1919–43, University College, Dublin Press, 2004.

Pelling, Henry, 1974, A History of British Trade Unionism, Penguin Books, London Ripley, B.J. and McHugh, J., John Maclean, Manchester: Manchester University Press, 1989.

Ryan, W.P., “The struggle of 1913”, in Workers’ Union of Ireland, 1913: Jim Larkin and the Dublin Lock Out, Dublin: Workers’ Union of Ireland, 1964.

Sexton, James, Sir James Sexton, Agitator: The Life of the Dockers’ MP, An Autobiography, London: Faber and Faber, 1936.

Taplin, Eric, The Dockers’ Union: a Study of the National Union of Dock Labourers, 1889– 1922, Leicester University Press, 1986.

Townshend, Charles, “The Irish Railway Strike of 1920: industrial action and civil resistance in the struggle for independence”, Irish Historical Studies, XXI, 83, 1979.

Wright, Arnold, Disturbed Dublin: The Story of the Great Strike of 1913–14. With a Description of the Industries of the Irish Capital, London: Longmans, Green, and Co., 1914.

Yeates, Pádraig, Lockout: Dublin 1913, Dublin: Gill and Macmillan, 2000.

ПРИМЕЧАНИЯ

Египет

¹ Athanase G. Politis, L’Hellénisme et l’Egypte Moderne, Paris: Félix Alcan, 1930, vol. 2, 82–85.

² Ilham Khuri-Makdisi, “Levantine Trajectories: The Formulation and Dissemination of Radical Ideas in and between Beirut, Cairo, and Alexandria, 1860–1914”, Ph.D. diss., Harvard University, 2003, 318–326.

³ Ersilio Michel, Esuli Italiani in Egitto (1815–1861), Pisa, 1958. Следует отметить, что современные публикации обычно ссылаются на «интернационалистов», хотя из последующего развития движения ясно, что большинство из них были анархистами с некоторой долей легалистских социалистов (марксистов).

⁴ По имени Джузеппе Мадзини (1805–1872), видного итальянского политического деятеля, связанного с Первым Интернационалом, придерживавшегося демократических, республиканских и, в течение некоторого времени, радикальных взглядов.

⁵ Leonardo Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, Florence: Editrice, 1976, vol. 2, 282n. Короткий очерк Беттини (‘Appunti per una storia dell’anarchismo italiano in Egitto’, 281–288) выделяется как новаторская работа об итальянском анархизме в Египте.

⁶ James Guillaume, L’Internationale, Documents et Souvenirs, 1864–1878, Paris: Gerard Lebovici, 1985, vol. IV, 258, 262. Антиавторитарное крыло Интернационала было сформировано Михаилом Бакуниным и его союзниками после раскола с Карлом Марксом на Гаагском конгрессе Первого Интернационала в 1872 г.

⁷ Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, 281n. См. также Guillaume, L’Internationale, vol. IV, 259, 261. Все переводы на английский выполнены мной.

⁸ C. Masini, Storia degli anarchici italiani da Bakunin a Malatesta, Milan: Rizzoli, 204. Малатеста (1853–1932) в течение следующих пятидесяти лет вёл жизнь неустанного радикала в Европе, Северной и Южной Америке и на Ближнем Востоке.

⁹ Nunzio Pernicone, Italian Anarchism 1864–1892, Princeton University Press, 1993, 255–257; Ambasciata d’Italia in Egitto, Archivio Storico Ministero degli Affari Esteri, Rome, Italy, b. 142 (1914) Ministry of Interior memo, 22 March 1914 (далее AIE).

¹⁰ Emilio Falco, Armando Borghi e gli anarchici italiani 1900–1922, Urbino: QuattroVenti, 1992, 211n.

¹¹ Чиприани (1844–1918) участвовал в основании Интернационала в Лондоне в 1864 г. и защищал Парижскую коммуну в 1871 г., после чего был сослан в Новую Каледонию. Во время своего второго визита в Египет в сентябре 1867 г. он оказался замешан в инциденте, который закончился смертью трёх человек, за что его приговорили к 20‑летнему тюремному заключению в Италии в 1881 г. См.: Masini, Storia degli anarchici italiana, 196–197; Dizionario Biografico degli Anarchici Italiani, s.v. Cipriani, Amilcare.

¹² Henriette Chardak, Élisée Reclus, une vie: l’homme qui aimait la terre, Paris: Stock, 1997, 403–407. Реклю (1830–1905) занимает высочайшее положение среди анархических мыслителей XIX в.; он оказал важное влияние на педагогику движения.

¹³ Галлеани (1861–1931) бежал из заключения на острове Пантеллерия в Египте в конце 1900 г. В ноябре 1901 г. он уехал в США, чтобы стать редактором анархической газеты La Cronaca Sovversiva (“Подрывная хроника”). См.: Ugo Fedeli, Luigi Galleani, Quarant’anni di lotte rivoluzione (1891–1931), Cesena: L’Antistato, 1956, 106–107.

¹⁴ Carlo Molaschi, Pietro Gori, Il Pensiero: Milano, 1959, 13.

¹⁵ Тезис Андерсона о роли печатного капитализма в создании «воображаемого» национального сообщества см.: Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origins and Spread of Nationalism, London: Verso, 1981.

¹⁶ Среди газет, которые читали анархисты в Египте, были Il Libertario (Специя), Il Grido della Folla (Милан), Sosialistis (Афины), La Rivoluzione Sociale (Лондон), Le Réveil (Женева), L’Operaio (Тунис), La Libertà (Нью-йорк), La Protesta Humana (Сан-Франциско) и La Nuova Civiltà (Буэнос-Айрес).

¹⁷ Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, 282, 305.

¹⁸ О итальянских рабочих см.: Tareq Y. Ismael and Rifa’at El-Sa’id, The Communist Movement in Egypt, 1920–1988, Syracuse UP, 13; об анархистах см. ниже.

¹⁹ Записки самого Уго Паррини о движении, раздираемом личными и идеологическими разногласиями, были перепечатаны Беттини (Bibliografia dell’anarchismo, 303–307); в целом они, без сомнения, пристрастры, но в данном пункте, вероятно, достоверны.

²⁰ О греческих анархистах см. мою предстоящую статью.

²¹ См., напр.: Enrico Pea, La vita in Egitto, Milan: Mondadori, 1949.

²² О египетских властях см., напр.: Zachary Lockman, ‘Imagining the Working Class: Culture, Nationalism, and Class Formation in Egypt, 1899–1914’, Poetics Today, 15 (1994) 176n. Опасения британских властей относительно молодых египтян, возвращавшихся после обучения за границей, см.: Foreign Office, National Archives, UK, 371/1115/46990, Lord Kitchener to Sir Edward Grey, 14 Nov. 1911 (далее FO).

²³ Pernicone, Italian Anarchism, 78–79.

²⁴ Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, 282n. Список из 53 анархистов, который содержит имена 6 или 7 женщин, может считаться показательным для александрийского движения в начале 1880‑х: Polizia Internazionale, Archivio Storico Ministero degli Affari Esteri, Rome, Italy, b. 41 Rome to Alex, 7 April 1881 (далее PI). Следует также отметить, что «чета анархистов» была постоянным явлением в движении.

²⁵ О нижеследующем см.: Enrico Insabato, ‘Le Idee Avanzate in Egitto (II)’, Lux!, Vol. 1, no. 3 (16 July 1903), 37–38.

²⁶ Insabato, ‘Le Idee Avanzate in Egitto (II)’, 37.

²⁷ Цитата из первомайской прокламации 1906 г.: AIE, b. 107 (1904–1906) Anarchici.

²⁸ Anthony Gorman, “Anarchists in Education: The Free Popular University in Egypt (1901)”, Middle Eastern Studies, 41:3, 2005, 308.

²⁹ Enrico Insabato, ‘Le Idee Avanzate in Egitto’, Lux!, Vol. 1, no. 2 (15 June 1903), 7.

³⁰ AIE, b. 120 (1909–1910) Stampa sovversiva, ‘Perche siamo anarchici – Che cosa vogliamo’.

³¹ Датировано 1906 г. и подписано «Gli Anarchici» («Анархисты»): AIE, b. 107 (1904–1906) Anarchici.

³² Полная история политического насилия в Египте ещё не написана. Существующие исследования рассматривают убийство премьер-министра Бутроса Гали в 1910 г., возможно, вдохновлённое анархической тактикой, но осуществлённое националистом, в качестве отправной точки. См.: Donald M. Reid, “Political Assassination in Egypt, 1910–1954”, International Journal of African Historical Studies, 15:4, 1982, 625–651; Malak Badrawi, Political Violence in Egypt 1910–1925: Secret Societies, Plots and Assassinations, Richmond: Curzon, 2000.

³³ AIE, no. 86 (1900–1904) Anarchici, 1899 Processo in Alessandria d’Egitto contro diverti anarchici.

³⁴ См., напр., телеграмму лорда Кромера, где говорится о слухах, что итальянские анархисты обсуждают возможность покушения на хедива (FO 78/5090, 7 Oct. 1900, no. 10). О различных опасениях итальянских властей см.: AIE, b. 86 (1900–1904) Anarchici.

³⁵ Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, 282.

³⁶ AIE, b. 85 (1900–1904) Parrini Ugo Ucilio.

³⁷ AIE, b. 107 (1904–1906) Stampa Anarchica, Ministry of Interior memos, 6 June, 3 Sept. 1907.

³⁸ AIE, b. 120 (1909–1910) Circolo Ateo.

³⁹ В феврале 1877 г. недавно созданная Александрийская секция Интернационала стала издавать газету Il Lavoratore (“Труженик”), которая была быстро закрыта властями. Об этом, с приложением полезного, но неполного перечня анархических газет, издававшихся в Египте, см.: Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, 81–88.

⁴⁰ La Tribuna Libera, 20 Oct. 1901.

⁴¹ Вероятно, именно это издание упоминается как еженедельник Risveglio Egiziano (“Египетское пробуждение”) в докладной записке МВД: AIE, b. 111 (1907–1908), Anarchici, Min. of Interior memo, 16 Feb. 1908.

⁴² AIE, b. 120 (1909–1910) Stampa sovversiva, ‘Perche siamo anarchici – Che cosa vogliamo’.

⁴³ В L’Operaio печатались короткие тексты на арабском, в основном рекламные объявления.

⁴⁴ См., напр.: ‘al-Ishtirakiyyun wa al-fawdawiyyun’, al-Muqtataf, 18, no. 11 (Aug. 1894), 721–729, and 18, no. 12 (Sept. 1894), 801–807 (небольшая серия о социалистах и анархистах).

⁴⁵ Подробнее см.: Donald M. Reid, “The Syrian Christians and Early Socialism in the Arab World”, International Journal of Middle East Studies, 5, 1974, 177–193.

⁴⁶ Цит. по: Robert Tignor, State, Private Enterprise, and Economic Change in Egypt, 1918–1952, Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1984, Tables A.1–2; and Donald M. Reid, Cairo University and the Making of Modern Egypt, Cairo: AUC Press, 1991, 113. Цифры взяты из переписи 1917 г. (для итальянцев и греков) и переписи 1907 г. (для египтян), исходя из числа грамотных на тысячу человек за пять лет. Доля евреев, как египетских, так и приезжих, составляла почти 44% (1907).

⁴⁷ Joel Beinin and Zachary Lockman, Workers on the Nile: Nationalism, Communism, Islam, and the Egyptian Working Class, 1882–1954, London: I.B. Tauris, 1988, 39.

⁴⁸ AIE, b. 87 (1900–1904) Anarchici, La Tribuna Libera, Memo 16 Nov. 1901.

⁴⁹ PI, b. 41, 1890 Alessandria, Alexandria to Rome, 13 May–April 1890. 14 июля стало поводом для открытой конференции и шествия в 1881 г. (Bettini, Bibliografia dell’anarchismo, 305).

⁵⁰ Самое раннее свидетельство о праздновании 1 Мая: PI, b. 41, 1891 Alessandria, Alessandria a Roma, 18 April 1891.

⁵¹ AIE, b. 86 (1900–1904) Anarchici, 25 Sept. 1904.

⁵² Egyptian Gazette 19 Jan., 21 Jan. 1907; al-Ahram 19 Jan., 26 Jan. 1907.

⁵³ Освещение с недружественной точки зрения см.: ‘A Ferrer Fiasco’, Egyptian Gazette, 18 Oct. 1909.

⁵⁴ AIE, b. 126 (1911) Anarchici, Ministry of Interior Memo, 9 Dec. 1909 (plaque); AIE, b. 120 (1909–1910), Ministry of Interior Memo, 4 May 1910 (May Day). Делу Феррера были посвящены публикации в местной прессе на греческом и арабском, а также театральные постановки. См.: Ilham Makdisi, Theater and Radical Politics in Beirut, Cairo and Alexandria, Centre for Contemporary Arab Studies, Georgetown University, 2006.

⁵⁵ Подробнее см.: Anthony Gorman, “Anarchists in Education”, 303–320. Аналогичный проект, разрабатывавшийся в Кире, под давлением властей был свёрнут в конце 1901 г.

⁵⁶ ‘Università Popolare Libera’, L’Imparziale, 17–18 Nov. 1901.

⁵⁷ ‘Al-Kulliya al-hurra’, al-Ahram 13 July 1901.

⁵⁸ Интерес египетских националистов к СНУ подтверждается подробным освещением его деятельности на страницах al‑Liwa’ и участием её корреспондента Мухаммеда Кальзы в церемонии открытия. О Клубе высшей школы см.: Anthony Gorman, Historians, State and Politics in Twentieth Century Egypt: Contesting the Nation, London: Routledge Curzon, 2003, 82; Mustafa Kamil, ‘Abd al-Rahman al-Rafi‘I’, Ba‘th al-haraka al-wataniyya, Cairo, 1939, 192–195.

⁵⁹ Краткое изложение см.: Joel Beinin, Workers and Peasants in the Modern Middle East, Cambridge University Press, 2001, 16–19. Более подробный анализ гильдий в Египте этого периода см.: Juan Cole, Colonialism and Revolution in the Middle East, Princeton University Press, 1993, 164–189; and John T. Chalcraft, The Striking Cabbies of Cairo: Crafts and Guilds in Egypt, 1863–1914, Albany NY: State University of New York, 2005.

⁶⁰ О развитии финансов в этот период см.: Roger Owen, The Middle East in the World Economy, 1800–1914, Methuen: London and New York, 1981, 233–243.

⁶¹ Lockman, ‘Imagining the Working Class’, 186.

⁶² Капитуляции представляли собой ряд соглашений между Османской империей и многими европейскими государствами, которые предоставляли иностранным гражданам экономические и юридические привилегии, в первую очередь освобождение от некоторых таможенных пошлин и право следовать своим национальным законам, соблюдение которых контролировалось консульскими органами.

⁶³ Zachary Lockman (ed.), Workers and Working Classes in the Middle East: Struggles, Histories, Historiographies, State University of New York Press, 1994, 72.

⁶⁴ Более полное обсуждение см.: Anthony Gorman, “Foreign Workers in Egypt 1882–1914: Subaltern or labour elite?”, in Stephanie Cronin (ed.), Subalterns and Social Protest: History from Below in the Middle East and North Africa, London and New York: Routledge, 2008, 237–259.

⁶⁵ Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 54 (портные); Phos, 7 July, 14 July 1909; al-Muqattam, 12 July 1909 (МСРС). В других источниках этот профсоюз называется Международной ассоциацией сотрудничества для улучшения положения рабочих классов (фр. Association Internationale de coopération pour l’amélioration des classes ouvrières): AIE, b. 120, Ministry of Interior Memo, 4 July, 11 July 1909.

⁶⁶ Tilegraphos, 26 Dec. 1901

⁶⁷ AIE, b. 88 (1900–1904) 29 May 1902.

⁶⁸ AIE, b. 126 (1911) Anarchici, ‘Movimento anarchico in genere’, Memo 8 Aug. 1910.

⁶⁹ Более полное обсуждение этих событий см.: Gorman, ‘Foreign Workers in Egypt’, 245–249. Среди руководителей забастовки Кордатос указывает братьев Вурзонидов как анархистов и Соломона Гольденберга, известного по другим источникам как анархист (Yiannis Kordatos, Istoria tou ellinikou ergatikou kinimatos, Athens: Boukoumani, 1972, 174n).

^69a По имени табачных фабрикантов Матосянов. – Примеч. пер.

⁷⁰ Phos, 11 March 1909.

⁷¹ Социалистическое движение в Египте до 1921 г. ждёт собственного исследования. После распада Первого Интернационала в 1870‑х оно, вероятно, на протяжении нескольких десятилетий поддерживало непрерывное, хотя и неустойчивое существование. При Втором Интернационале, основанном в 1889 г., социал-демократы представляли собой значительную силу среди итальянских и, возможно, других рабочих в десятилетие, предшествовавшее Первой мировой войне.

⁷² Anthony Gorman, “Foreign Workers in Egypt 1882–1914”, 254.

⁷³ Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 55.

⁷⁴ Об «открытии» рабочего класса националистами см.: Lockman, “Imagining the Working Class”, 157–190.

⁷⁵ Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 67–72.

⁷⁶ ‘La Coscienza Indigena’, L’Operaio, 11 April 1903.

⁷⁷ L’Unione, 13 July 1913.

⁷⁸ L’Idea, 1 May 1909.

⁷⁹ Amin, ‘Izz al-Din’, al-Tabaqa al-‘amila al-misriyya mundhu nashatiha hatta thawrat 1919, Cairo: Dar al-sha‘b, 1967, 123.

⁸⁰ Kordatos, Istoria tou Ellinikou Ergatikou Kinimatos, 175–176.

⁸¹ FO 407/185, no. 155 Allenby to Curzon, Ramleh, 31 Aug. 1919.

⁸² Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 111–113, 139. Названия обеих организаций отражают явное влияние французского анархо-синдикализма.

⁸³ FO 141/779/9065 Cairo 1919–1921 Bolshevism, Report on Rosenthal and Edward Zaidman.

⁸⁴ Ismael and Rifa’at El-Sa’id, Communist Movement in Egypt, 21–22. Комментарий Саламы Мусы, что партия первоначально называлась Анархической партией (араб. al-hizb al-ibahi), также говорит о значительном влиянии анархической традиции. См.: Salama Musa, Tarbiyya Salama Musa, Dar al-Mustaqbal, 1958, 203.

⁸⁵ Ismael and Rifa’at El-Sa’id, Communist Movement in Egypt, 15, 17.

⁸⁶ Розенталь определённо был евреем, но его географическое происхождение неясно. Некоторые утверждают, что он родился в Палестине (Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 130), другие – что он был из Российской империи или Австро-Венгрии.

⁸⁷ Ismael and El-Sa’id, Communist Movement in Egypt, 21–22.

⁸⁸ Итальянское и греческое правительства были обеспокоены деятельностью египетских анархистов как на родине, так и за рубежом. См., напр., список антифашистов, анархистов и социалистов: Marta Petricioli, Oltre il Mito, L’Egitto degli Italiani (1917– 1947), Milan: Mondadori, 486–489.

⁸⁹ Интервью с Юсуфом Дарвишем, адвокатом и коммунистическим активистом 1940‑х, который посещал эти ассоциации в середине 1930‑х.

⁹⁰ Enrico Insabato, ‘Le Idee Avanzate in Egitto (II)’, Lux!, 37.

⁹¹ Позднее об этом вспоминали с гордостью: Il Processo degli Anarchici, Alexandria/Cairo, 1899, 55. Об анархистах при Тель-эль-Кебире см.: PI b. 41, 6 and 20 Oct. 1882.

⁹² Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 71 (quoting al-Liwa’).

⁹³ Beinin and Lockman, Workers on the Nile, 111–112.

⁹⁴ Например, в сентябре 1910 г. сообщалось, что ведущий ватанист Абд аль‑Азиз Джавиш распространяет итальянскую анархическую литературу (FO 371/1114, 6–7).

Южная Африка

¹ The International, 5 May 1916, “What’s Wrong with Ireland” (далее Int.).

² Int., 21 January 1916, “The Most Effective Means”.

³ Int., 22 February 1918, “Industrial Unionism in South Africa”.

⁴ Сегодня независимые Намибия, Замбия и Зимбабве соответственно.

⁵ Jeremy Cronin, “Origins and ‘Native Republic’”, in Colin Bundy (ed.), The History of the South African Communist Party, Cape Town: Department of Adult Education and Extra-Mural Studies, University of Cape Town, 1991, 12.

⁶ Jack Simons and Ray Simons, Class and Colour in South Africa, 1850–1950, London: International Defence and Aid Fund, [1969] 1983, 192–4, 212.

⁷ Помимо работ автора некоторые материалы имеются в: Jonathan Hyslop, The Notorious Syndicalist: J.T. Bain, a Scottish rebel in colonial South Africa, Johannesburg: Jacana Media, 2004 (краткая характеристика синдикализма в начале 1910‑х); and Allison Drew, Discordant Comrades: identities and loyalties on the South African left, Pretoria: University of South Africa Press, 2002, esp. 20–40. Также важны некоторые разделы в: Elaine Katz, A Trade Union Aristocracy: a history of white workers in the Transvaal and the general strike of 1913, Johannesburg: Institute for African Studies, University of the Witwatersrand, 1976; and Evangelos Mantzaris, Labour Struggles in South Africa: the forgotten pages, 1903–1921, Windhoek and Durban: Collective Resources Publications, 1995.

⁸ Так, по-прежнему широко распространено мнение, что КПЮА, следуя линии Коминтерна, стала первой социалистической организацией, которая «поставила насущные социальные проблемы Южной Африки, национальный, демократический и земельный вопросы, во главу своей политической программы». См.: Allison Drew (ed.) South Africa’s Radical Tradition: a documentary history, volume one, 1907–1950, Cape Town: University of Cape Town Press/Buchu Books/Mayibuye Books, University of the Western Cape, 1996, 22, also 16.

⁹ Riva Krut, “The Making of a South African Jewish Community”, in Belinda Bozzoli (ed.), Class, Community and Conflict: South African Perspectives, Braamfontein, Johannesburg: Ravan Press, 1988, 135–6. К 1990 г. на территории ЮАР было добыто почти 40% всего золота в истории.

¹⁰ Martin Legassick, “South Africa: capital accumulation and violence”, Economy and Society, 3: 3, 1974, 253–291, 260.

¹¹ Bill Freund, “The Social Character of Secondary Industry in South Africa: 1915–1945”, in Alan Mabin (ed.), Organisation and Economic Change, Johannesburg: Ravan Press, 1989, 81.

¹² Долгое время была известна как Юго-Западная Африка, её белое население имело представительство в парламенте с 1924 г. Сегодня это независимая Намибия.

¹³ Сегодня независимые Лесото и Мозамбик соответственно. Общее население в 1911 г. включало 4 млн африканцев (67%), 1,276 млн белых (21%), 525 тыс. цветных (9%) и 150 тыс. индийцев (2,5%), при этом белые составляли половину населения в главных городах. Десять лет спустя городское население насчитывало всего 1 733 000 из 6 928 000. См.: D.J. Kotzé, “Die Kommunistiese Beweging in Suid-Afrika tot die Stigting van die Kommunistiese Party van Suid-Afrika in 1921”, Institute for the Study of Marxism, University of Stellenbosch, 1987, 73–4; Lis Lange, White, Poor and Angry: white working class families in Johannesburg, Aldershot, Hampshire and Burlington, VT: Ashgate, 2003, 12, 39, 84; Peter van Duin, “South Africa”, Marcel van der Linden and Jürgen Rojahn (eds.), The Formation of Labour Movements, 1870–1914, Leiden, New York, Kobenhavn, Koln: Brill, 1990, 640, note 38.

¹⁴ David Yudelman and Alan Jeeves, “New Labour Frontiers for Old: black migrants to the South African gold mines, 1920–85”, Journal of Southern African Studies, 13:1, 1986, 123–4. См. также: Peter Alexander, “Oscillating Migrants, ‘Detribalised Families,’ and Militancy: Mozambicans on Witbank collieries, 1918–1921”, Journal of Southern African Studies, 27:3, 2001, 505–525, 508.

¹⁵ В 1916 г. 60 горняцких компаундов Витватерсранда вмещали в среднем 4 тыс. человек каждый. См.: Patrick Harries, Work, Culture and Identity: migrant labourers in Mozambique and South Africa c. 1860–1910, Johannesburg/Portsmouth NH/London: Witwatersrand University Press/Heinemann/James Currey, 1994, 195–196.

¹⁶ 85% квалифицированных горнорабочих в 1890 г. были иммигрантами; более половины печатников, монтёров и парикмахеров и более 40% плотников и электриков в 1921 г. были иностранного происхождения. См.: Elaine Katz, The White Death: silicosis on the Witwatersrand gold mines, 1886–1910, Johannesburg: Witwatersrand University Press, 1994, 65; Freund, “The Social Character of Secondary Industry”, 83.

¹⁷ D. Hobart Houghton, The South African Economy, Oxford: Oxford University Press, 1964, 141.

¹⁸ См., напр.: Jeff Guy and Motlatsi Thabane, “Technology, Ethnicity and Ideology: Basotho miners and shaft-sinking on the South African gold mines”, Journal of Southern African Studies, 14:2, 1988, 257–278; Harries, 121–124; John McCracken, Politics and Christianity in Malawi, 1875–1940: the impact of the Livingstonia Mission in the Northern Province, Blantyre: Christian Literature Association in Malawi, 2000, Chs. 5 and 6.

¹⁹ Sandra Swart, “‘Desperate Men’: the 1914 Rebellion and the politics of poverty”, South African Historical Journal, 2000, 42, 161–175, 172.

²⁰ Harries, 199. В 1931 г. более 90% вновь прибывших африканских рабочих в Витватерсранде, не занятых на рудниках, были из провинций Наталь и Трансвааль. См.: Freund, “The Social Character of Secondary Industry”, 83.

²¹ Maureen Swan, Gandhi: the South African experience, Johannesburg: Ravan Press, 1985, 12.

²² Colin Bundy, “‘Left, Right, Left, Right’: the CPSA in the 1930s and 1940s”, in Colin Bundy (ed.), The History of the South African Communist Party, Cape Town: Department of Adult Education and Extra-Mural Studies, University of Cape Town, 1991, 32.

²³ David Ticktin, “The Origins of the South African Labour Party, 1888–1910”, Ph.D. diss., University of Cape Town, 1973, 42; см. также: Mohamed Adhikari, ‘Let us Live for Our Children’: the Teachers’ League of South Africa, 1913–1940, Cape Town/Rondebosch: Buchu Books/UCT Press, 1993, 48. Общая сумма выросла до более чем 21% в 1921 г. Небелые люди не могли заседать в парламенте, но они могли работать в местных и провинциальных органах власти Капской провинции.

²⁴ South African Labour Party, “Programme of Principles” (1910), in D.W. Krűger (ed.), South African Parties and Policies, 1910–1960: a select source book, Cape Town: Human and Rousseau, 1960, 73.

²⁵ Bernard Hessian, “An Investigation into the Causes of the Labour Agitation on the Witwatersrand, January to March, 1922”, MA diss., University of the Witwatersrand, 1957, 6.

²⁶ Communist Party of South Africa, “Programme of the Communist Party of South Africa adopted at the seventh annual congress of the Party on 1 January, 1929”, in Brian Bunting (ed.), South African Communists Speak: documents from the history of the South African Communist Party, 1915–1980, London: Inkululeko Publishers, 1981, 104. Решение самого Коминтерна см.: Executive Committee of the Communist International, “Resolution on ‘The South African Question’”, in Ibid.

²⁷ См., напр.: Marc Becker, “Mariátegui, the Comintern, and the Indigenous Question in Latin America”, Science and Society, 70:4, 2006, 450–479.

²⁸ Drew, South Africa’s Radical Tradition, 108.

²⁹ См.: Mao Zedong, “On the People’s Democratic Dictatorship: in commemoration of the twenty-eighth anniversary of the Communist Party of China” (1949), in Editorial Committee for Selected Readings from the Works of Mao Tsetung (ed.), Selected Readings from the Works of Mao Tsetung, Peking: Foreign Languages Press, 1971.

³⁰ Показательной в этом смысле была дискуссия в кейптаунском теоретическом обозрении КПЮА «Свобода» в 1940‑е. См., напр.: Harry Snichter, January 1941, “A People’s Programme”, Freedom/Vryheid; “G”, March 1941, “Short-Term Programme: a critique on comrade Snichter’s ‘Peoples Programme’”, Ibid.; Cape District Committee, March 1941, “The Cape District Committee and the People’s Programme”, Ibid.; East London Group, March 1941, “Comments on ‘A People’s Programme’”, Ibid.

³¹ South African Communist Party, “The Road to South African Freedom”, in Bunting (ed.), South African Communists Speak, 311, 313–20. См. также: David Everatt, “Alliance Politics of a Special Type: the roots of the ANC/SACP alliance, 1950–54”, Journal of Southern African Studies, 18:1, 1991, 19–39.

³² См. посвящение на фронтисписе: Michael Harmel [as “A. Lerumo”], Fifty Fighting Years: the Communist Party of South Africa 1921–71, London: Inkululeko Publications, 1987 [1971].

³³ Yusuf Dadoo, 1981, “Introduction by Dr Yusuf Dadoo, National Chairman of the South African Communist Party”, in Bunting (ed.), South African Communists Speak, xv.

³⁴ Brian Bunting, Moses Kotane: South African revolutionary, London: Inkululeko Publications, 1975, 20; Bunting (ed.), South African Communists Speak, 48; Harmel, 33–37.

³⁵ Eddie Roux, Time Longer than Rope: a history of the black man’s struggle for freedom in South Africa, 2^nd ed., Madison: Wisconsin University Press, [1964] 1978, 129.

³⁶ Harmel, 42.

³⁷ Cronin, “Origins and ‘Native Republic’”, 12.

³⁸ Eddie Roux, S.P. Bunting: a political biography, University of the Western Cape, Bellville: Mayibuye Books, [1944] 1993, 74–7. См. также: Roux, Time Longer than Rope, 129–135; Simons and Simons, Class and Colour, 139–141, 144–145, 154.

³⁹ Bunting, Moses Kotane, 191–192 .

⁴⁰ Bunting, Moses Kotane, 20.

⁴¹ Cronin, “Origins and ‘Native Republic’”, 14; Harmel, 42.

⁴² Bunting, Moses Kotane, 186; Jeremy Cronin, “Rediscovering our Socialist History”, South African Labour Bulletin, 15:3, 1990, 99–100; Forman, 3 July 1958, quoted in Sadie Forman and André Odendaal, “Introduction”, in Sadie Forman and André Odendaal (eds.)., Lionel Forman: a trumpet from the rooftops, London/Cape Town, Johannesburg/Athens, Ohio: Zed Books/David Philips/Ohio University Press, 1992, xxiv; Harmel, 86, 87–9, 93–4, 96–7; Jack Simon, “Lectures on Marxism-Leninism, Novo Catengue 1977–1979”, in Marion Sparg, Jenny Schreiner and Gwen Ansell (eds.), Comrade Jack: the political lectures and diary of Jack Simons, Novo Catengue, New Doornfontein/Johannesburg STE publishers/African National Congress, 2001, 183, also 153.

⁴³ Max Nettlau, A Short History of Anarchism, London: Freedom Press, [1934] 1996, 382; H. Oliver, The International Anarchist Movement in Late Victorian London, London/New Jersey: Croom Helm/Rowman and Littlefield, 1983, 4–5, 7, 46, 70, 145–146, 149; John Quail, The Slow Burning Fuse: the lost history of the British anarchists, London, Toronto, Sydney, New York: Paladin, Grenade Press, 1978, 8–9.

⁴⁴ Alan Mabin, “The Rise and Decline of Port Elizabeth, 1850–1900”, The International Journal of African Historical Studies, 19: 2, 1986, 288–289, 295–298. См. также: Vivian Bickford-Smith, Ethnic Pride and Racial Prejudice in Victorian Cape Town, Johannesburg: Witwatersrand University Press, 1995, 11–13, 16–17, 43–6, 129–130.

⁴⁵ Henry Glasse, 1901, Socialism the Remedy: being a lecture delivered in the Mechanics’ Institute, Port Elizabeth, Cape Colony, by Henry Glasse, Freedom Press, London, International Institute of Social History library holdings, catalogue no. AN 90/65; Henry Glasse, 6 October 1905, “To Work! To Work! A reply to Brutus”, The Cape Workers Vanguard (далее CWV), and 13 October 1905, “To Work! To Work! A reply to Brutus (Concluded)”, CWV; [Henry Glasse], November – December 1905, “International Notes: South Africa”, Freedom (kindly provided by Marrianne Enckell of the Centre for International Research on Anarchism, Switzerland); Nettlau, 262, 382; Oliver, 70, note 34, 46, 70, 145–6, 149.

⁴⁶ Ср. групповой портрет английских, немецких и итальянских иммигрантов-радикалов: Sheridan W. Johns, Raising the Red Flag: the International Socialist League and the Communist Party of South Africa, 1914–32, Bellville: Mayibuye Books, University of the Western Cape, Bellville, 1995, 24–30.

⁴⁷ Henry Glasse, 6 September 1896, letter to C.M. Wilson, and 12 December 1900, letter to J. Turner, manager of Freedom, both in Alfred Marsh Papers, International Institute of Social History; [Henry Glasse], “International Notes”. О газете «Хлеб и воля» см.: Paul Avrich, The Russian Anarchists, Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1967, 54, 61, 63, 84, 107.

⁴⁸ Henry Glasse, 1901, Socialism the Remedy.

⁴⁹ Peter Kropotkin/Henry Glasse, Organised Vengeance, Called “Justice”/The Superstition of Government, Freedom Press, London, 1902, International Institute of Social History library holdings, catalogue no. AN 29/1202A.

⁵⁰ Henry Glasse, 12 December 1900, letter to J. Turner.

⁵¹ Henry Glasse, 13 October 1905, “To Work! To Work! A reply to Brutus (Concluded)”, CWV.

⁵² Glasse, 1901, Socialism the Remedy, 11.

⁵³ [Glasse], “International Notes”.

⁵⁴ Wilfred Harrison, 1 July 1910, “Anarchy”, The Voice of Labour (далее VOL).

⁵⁵ См., напр.: VOL, 26 January 1912, letter from Glasse.

⁵⁶ Jack Erasmus, 8 June 1905, “Social Democratic Federation: annual report”, South African News, press clipping, Max Nettlau Collection, International Institute of Social History; Ticktin, 330.

⁵⁷ Bickford-Smith, 11, table 1.

⁵⁸ Bickford-Smith, 130–131.

⁵⁹ Bickford-Smith, 130; Bill Freund, Insiders and Outsiders: the Indian working class of Durban, 1910–1990, Portsmouth/Pietermaritzburg/London: Heinemann/University of Natal Press/James Currey, 1995, 29–31. См. также: Martin Nicol, “A History of Garment and Tailoring Workers in Cape Town, 1900–1939”, Ph.D. diss., University of Cape Town, 70–71.

⁶⁰ Debbie Budlender, “A History of Stevedores in Cape Town Docks”, Honours diss., University of Cape Town, 1976, 6, table IV.

⁶¹ Nicol, 75.

⁶² Ian Goldin, “The Reconstitution of Coloured Identity in the Western Cape”, in Shula Marks and Stanley Trapido (eds.), The Politics of Race, Class and Nationalism in Twentieth Century South Africa, London: Longman, 1987, 159; Gavin Lewis, Between the Wire and the Wall: a history of South African ‘Coloured’ politics, Cape Town, Johannesburg David Philips, 1987, 12, 65–66; Nicol, 19–21.

⁶³ R.C. Stuart, August 1950, “I Look Back”, Trade Union Bulletin, 3–4; Lewis, 16–17; Duin, “South Africa”. См. также: Bickford-Smith, 164–185; Pieter van Duin, “Artisans and Trade Unions in the Cape Town Building Industry”, in Wilmot G. James and Mary Simons (eds.), The Angry Divide: social and economic history of the Western Cape, Cape Town, Johannesburg: David Philips, 1989.

⁶⁴ Lewis, 94–95; Nicol, 93–95.

⁶⁵ См.: G. Giffard, “‘Cutting the Current’: Cape Town tramway workers and the 1932 strike”, Department of Economic History, University of Cape Town, 1984, 10.

⁶⁶ Duin, “Artisans and Trade Unions”, 98.

⁶⁷ Simons and Simons, Class and Colour, 139–140, 142–143.

⁶⁸ R.K. Cope, Comrade Bill: the life and times of W.H. Andrews, workers’ leader, Cape Town: Stewart Printing, [1943?], 96.

⁶⁹ Jack Erasmus, 8 June 1905, “Social Democratic Federation: annual report”, South African News, press clipping, Max Nettlau Collection; Social Democratic Federation, “The Cape Town Social Democratic Federation’s Fighting Platform, 1904”, available as appendix B, I, 2 in Ticktin, 497. См. также: Special Correspondent, 6 February 1905, “Capetown’s Meeting of Sympathy”, Cape Daily Telegraph, press clipping in ibid.; James Kier Hardie, 5 May 1908, “In Cape Colony”, The Labour Leader; and James Kier Hardie, 22 May 1908, “South Africa: Conclusions”, Ibid. Ср. с британской СДФ: Social Democratic Federation, 1904, Programme and Rules, as revised at the annual congresses held at Shoreditch Town Hall, London, Easter, 1903, and at St. James’s Hall, Burnley, Easter, 1904, London: Twentieth Century Press, International Institute of Social History library holdings, catalogue no. E 1600/260.

⁷⁰ Johns, 31.

⁷¹ Wilfred Harrison, Memoirs of a Socialist in South Africa 1903–47, foreword by Tommy Boydell, Cape Town: Stewart Printing, [1947?], 16, 118–119.

⁷² См., напр., обширный перевод Кропоткина, выполненный Глассом: The Cape Socialist Vanguard, July 1905.

⁷³ Противоп.: Cope, 96–7; Simons and Simons, Class and Colour, 76; Ticktin, 339; Hyslop, The Notorious Syndicalist, 194.

⁷⁴ Cope, 96–7.

⁷⁵ Harrison, Memoirs, 32, 38, 119–120; Wilfred Harrison, 1 July 1910, “Anarchy”, VOL.

⁷⁶ Wessel Visser, “Die Geskiedenis en Rol van Persorgane in the Politieke en Ekonomiese Mobilisasie van die Georganiseerde Arbeiderbeweging in Suid-Afrika, 1908– 1924”, Ph.D., University of Stellenbosch, 2001, 217.

⁷⁷ Tommy Boydell, “My Luck was In”: with spotlights on General Smuts, Cape Town: Stewart Printing, n.d., 41.

⁷⁸ Tommy Boydell, [1947?] n.d., “Foreword”, to Harrison, Memoirs, viii, ix.

⁷⁹ Сохранился лишь один номер: The Cape Socialist Vanguard: official organ of the Social Democratic Federation – Cape District, in the folder “The Cape Socialist Vanguard: organ of the Forward Labour Movement”, mixed up with the CWV, in the serials collection, International Institute for Social History, Amsterdam. О газете см.: Harrison, Memoirs, 5–6, 9–10.

⁸⁰ Erasmus, 1905, “Social Democratic Federation”; Harrison, Memoirs, 13. О «Камне» и Тобине см.: Lewis, 18–19, 26–27, 45, 56–57.

⁸¹ Harrison, Memoirs, 50–62.

⁸² Недовольство профсоюзов расценками СДФ (и шумом от её мероприятий) в конечном итоге привело к тому, что комнаты предоставлялись бесплатно, как щедрая субсидия профсоюзам. См.: CWV, May 1906, “Trades and Labour Council: Friday, April 27”.

⁸³ Harrison, Memoirs, 6.

⁸⁴ Harrison, Memoirs, 16.

⁸⁵ Harrison, Memoirs, 36, 143.

⁸⁶ См.: James Kier Hardie, 17 April 1908, “South Africa: in Natal”, The Labour Leader; Jonathan Hyslop, “The World Voyage of James Keir Hardie: Indian nationalism, Zulu insurgency and the British labour diaspora 1907–1908”, Journal of Global History, 1, 2006, 343–362.

⁸⁷ Harrison, Memoirs, 19–22; Hardie, “South Africa: Conclusions”.

⁸⁸ Цит. по: Lionel Forman, “Chapters in the History of the March for Freedom” (1959), in Forman and Odendaal (eds.), Lionel Forman, 43. См. также: John Philips, “The South African Wobblies: the origins of industrial unions in South Africa”, Ufuhama, 8:3, 1978, 122–138, 123.

⁸⁹ Simons and Simons, Class and Colour, 139–140; van Duin, “South Africa”, 649.

⁹⁰ Harrison, Memoirs, 105.

⁹¹ Цит. по: Ticktin, 340; VOL, 21 August 1909. Трансваальская лейбористская партия, предшественница Южно-Африканской, направила тайное встречное обращение британским лейбористам, выступая против любых поправок. См.: Lewis, 53.

⁹² Abdullah Abdurahman, “The 1909 Presidential Address, Cape Town, 13 April 1909”, in R.E. van der Ross (ed.), Say It Loud: the APO presidential addresses and other major speeches, 1906–1940, of Dr Abdullah Abdurahman, Bellville: The Western Cape Institute for Historical Research, University of the Western Cape, 1990, 48.

⁹³ Cope, 112.

⁹⁴ Visser, “Die Geskiedenis en Rol”, 18.

⁹⁵ Drew, Discordant Comrades, 23; Forman, “Chapters”, 42–4; Harrison, Memoirs, 13; A.W. Noon, 22 April 1910, “Cape Notes”, VOL.

⁹⁶ Harrison, Memoirs, 24.

⁹⁷ Cope, 143; Drew, Discordant Comrades, 23; Forman, “Chapters”, 35, 42–44; Harmel, 29–30; Harrison, Memoirs, 13; Lewis, 54–55, 78–79, 98; Simons and Simons, Class and Colour, 76–77, 122, 125–128; van Duin, “Artisans and Trade Unions”, 104–105.

⁹⁸ См.: A.W. Noon, 22 April 1910, “Cape Notes”, VOL. См. также: Lewis, 54–55; Simons and Simons, Class and Colour, 113.

⁹⁹ Forman, “Chapters”, 42–4; Harrison, Memoirs, 17–18, 22–26; Simons and Simons, Class and Colour, 139.

¹⁰⁰ CWV, 27 October 1905, 2; also Bickford-Smith, 174.

¹⁰¹ CWV, March 1906, “Tramway Guards and Motormen”; Bickford-Smith, 174; Mantzaris, Labour Struggles, 1995, 32–39; Simons and Simons, Class and Colour, 74; Visser, “Die Geskiedenis en Rol”, 10.

¹⁰² Mantzaris, Labour Struggles, 32–40, quote from 38; Simons and Simons, Class and Colour, 74. См. также: Lewis, 19.

¹⁰³ Mantzaris, Labour Struggles, 36–37, 56–61; CWV, June 1906, “Men versus Money: the Lock Out”; Harrison, Memoirs, 10; Evangelos Mantzaris, “From the History of Bundist Activity in South Africa”, Bulletin of the Bund Archives of the Jewish Labour Movement, 3:31, 1981/82, 3; Ivan L. Walker and Ben Weinbren, 2,000 Casualties: a history of the trade unions and the labour movement in the history of South Africa, Johannesburg: South African Trade Union Council, 1961, 18–19.

¹⁰⁴ Harrison, Memoirs, 9.

¹⁰⁵ Cape Times, 7 August 1906, “[Editorial:] Hooligans and Unemployed”; Cape Times, 8 August 1906, “[Editorial:] Leaders and Led”; Harrison, Memoirs, 8–9.

¹⁰⁶ Цит. по: R. Hallet, “The Hooligan Riots: Cape Town: August 1906”, University of Cape Town, mimeo, 1978, 15.

¹⁰⁷ Harrison, Memoirs, 8–9. См. также: Cape Times, 7 August 1906, “Hooligans and Unemployed: disgraceful scenes”, Hallet, 15–27.

¹⁰⁸ Cape Times, 7 August 1906, “Hooligans and Unemployed: disgraceful scenes”; Cape Times, 8 August 1906, “Mob and Police”; South African Times, 7 August 1906, “Unemployed Raids in City”; South African Times, 8 August 1907, “Hooligans Renew Raids”.

¹⁰⁹ Forman, “Chapters”, 42–44.

¹¹⁰ Hallet, 27–31.

¹¹¹ Harrison, Memoirs, 36.

¹¹² Archie Crawford, 14 August 1909, “A Socialist Party”, VOL.

¹¹³ В качестве примеров можно привести: W.H. Pritchard, 14 August 1909, “Good Government: a noble legacy”, VOL; Henry Glasse, 15 September 1910, “My Notion of Anarchism”, VOL; and Wilfred Harrison, 1 July 1910, “Anarchy”, VOL.

¹¹⁴ Simons and Simons, Class and Colour, 141, 144–145, 154.

¹¹⁵ Archie Crawford, 31 July 1909, “Irrespective… of Colour”, VOL.

¹¹⁶ Archie Crawford, 8 March 1910, “From the Watch Tower”, VOL; Archie Crawford, 4 December 1909, “Economic Considerations”, VOL; VOL, 13 March 1909, “In Defence of the Indians”.

¹¹⁷ См.: Ticktin, 420–424.

¹¹⁸ VOL, 16 September 1910; VOL, 20 November 1909, “Notes of the Week: no compromise!”. Противоп. версия коммунистической школы: Simons and Simons, Class and Colour, 141, 154; and replicated in Katz, A Trade Union Aristocracy, 273.

¹¹⁹ Cope, 108–110.

¹²⁰ Tom Mann, Tom Mann’s Memoirs, London, Reading and Fakenham: MacGibbon and Kee, [1923] 1967, 245, 247.

¹²¹ “Socialist Labour Party of South Africa – Incorporation”, Department of Law, LD 1806–AG677/10, National Archives, Pretoria.

¹²² См., напр.: Eddie Roux and Win Roux, Rebel Pity: the life of Eddie Roux, London: Rex Collings, 1970, 7.

¹²³ Nan Milton, “Introduction”, in Nan Milton (ed.), John MacLean: in the rapids of revolution: essays, articles and letters, London: Allison and Busby, 1978, 13.

¹²⁴ Walker and Weinbren, 319.

¹²⁵ Mantzaris, “From the History”; Evangelos Mantzaris, “Radical Community: the Yiddish-speaking branch of the International Socialist League, 1918–20”, in Bozzoli (ed.), Class, Community and Conflict, 161, 163; F.J. Grobler, “Die invloed van geskoolde Blanke arbeid op die Suid-Afrikaanse politiek van 1886 tot 1924”, PhD diss., University of Potchefstroom, 1968, 51, 57, 60; Ticktin, 182–183, 185, 229, also 518 appendix B, IV, 6; Visser, “Die Geskiedenis en Rol”, 15–16; Harmel, 31; Simons and Simons, Class and Colour, 102.

¹²⁶ Katz, Trade Union Aristocracy, 299.

¹²⁷ Tom Glynn, 15 July 1910, “The Movement: present and future”, VOL.

¹²⁸ Archie Crawford, August 1911, “The Class War in South Africa: the growth and outcome of industrial unionism”, International Socialist Review, vol. XI, 82–83; Andrew Dunbar, 24 November 1911, “IWW Propaganda Notes”, VOL; Solidarity, 1 October 1910, “Industrial Unionism in South Africa”. См. также: Cope, 111.

¹²⁹ Solidarity, “Industrial Unionism”; Katz, Trade Union Aristocracy, 301; Philips, 123.

¹³⁰ См.: W.H. Andrews, 23 July 1937, “Natal Railway Strike”, The Guardian, folder 8.1, W.H. Andrews Papers, Mayibuye Centre, University of the Western Cape; Boydell, “My Luck was In”, 35; Cope, 103–107; Walker and Weinbren, 26–28.

¹³¹ Andrew Dunbar, 21 July 1911, “IWW Notes”, VOL; Andrew Dunbar, 29 September 1911, “IWW Notes”, VOL.

¹³² Andrew Dunbar, 24 November 1911, “IWW Propaganda Notes”, VOL; The Socialist, June 1912, “South African S.L.P”; Roux, Rebel Pity, 7; also The Socialist, October 1910, “The ‘Socialist’ May be Obtained at the Following Newsagents”; and The Socialist, January 1912, “The I.W.W. in the United States”.

¹³³ Tom Glynn, 24 November 1911, “ ‘Recognition’ ”, VOL; Andrew Dunbar, 24 November 1911, “I.W.W. Propaganda Notes”, VOL; 1 December 1911, “The ‘Sherman’ Agitation”, VOL.

¹³⁴ VOL, 14 June 1912, “Heard and Said”.

¹³⁵ Boydell, “Foreword”, xii; VOL, 14 June 1912, “Heard and Said”.

¹³⁶ Freund, Insiders and Outsiders, 29.

¹³⁷ Bickford-Smith, 130; Freund, “The Social Character of Secondary Industry”, 80–82; Freund, Insiders and Outsiders, 29–31. См. также: Nicol, 70–71.

¹³⁸ Freund, Insiders and Outsiders, 29.

¹³⁹ John Lambert and Robert Morrell, “Domination and Subordination in Natal, 1890–1920”, in Robert Morrell (ed.), Political Economy and Identities in KwaZulu-Natal: historical and social perspectives, Pietermaritzburg/Johannesburg: University of Natal Press/Indicator Press, 1996, 66.

¹⁴⁰ Экстраполяция по цифрам конца 1920‑х из: Freund, “The Social Character of Secondary Industry”, 33.

¹⁴¹ В округе Умлази в Дурбане того времени среди индийских мужчин было 3 474 батрака, 127 разнорабочих, 77 железнорожников, а также 256 квалифицированных работников, 107 официантов и 53 клерка, в дополнение к 1 634 садоводам и огородникам, 176 лавочникам, 169 мелким фермерам и 38 зеленщикам. См.: Freund, Insiders and Outsiders, 44–45, table 3.5. «Квалифицированные работники» включали пекарей и кондитеров, парикмахеров с помощниками, изготовителей корзин, каменщиков, плотников с помощниками, ювелиров, художников и печатников. О буржуазии см.: Lambert and Morrell, 66. См. также: Vishnu Padayachee and Robert Morrell, “Indian Merchants and Dukawallahs in the Natal Economy, c. 1875–1914”, Journal of Southern African Studies, 17:1, 1991, 71–102.

¹⁴² The Star, “Tram Strike: scenes in the city”, undated press clipping, in “Tramway Strike Johannesburg. Report by Inspector White Labour on above dated 24 January 1911”, Department of Mines and Works, MNW 44/01, M331/11, National Archives, Pretoria; W.H. Andrews, 6 August 1937, “Tram and Typo Strikers 1911”, The Guardian, folder 8.1, W.H. Andrews Papers, Mayibuye Centre, University of the Western Cape; Archibald Crawford, “The Class War in South Africa”, International Socialist Review, vol. XI, 82; Walker and Weinbren, 28–9; VOL, 9 February 1912, “IWW (S.A. Section): Annual General Meeting: New Officers Elected”.

¹⁴³ “‘Industrial Workers of the World’ Union expresses contempt for the ‘Industrial Disputes Prevention Act’. Inspector’s comments”, a letter to Acting Secretary for Mines by Inspector of White Labour (R. Shanks), in Department of Mines and Works, National Archives, Pretoria.

¹⁴⁴ Industrial Solidarity, “Industrial Unionism in South Africa”, 1 October 1910.

¹⁴⁵ Katz, Trade Union Aristocracy, 176, 252.

¹⁴⁶ Letter to Acting Secretary for the Mines, 12 May 1911, Inspector of White Labour (R. Shanks), in “Johannesburg Tramway Employees Strike. Special Report on by Inspector of White Labour”, MM331/11, National Archives, Pretoria; Crawford, August 1911, Op. cit., 82–3; Archibald Crawford, February 1912, “The Pick Handle Brigade: fun and fight on the Golden Rand”, International Socialist Review, vol. XII, 494–495; Solidarity, 24 June 1911, “South Africa IWW”; The Transvaal Leader, 12 May 1911, “Tramway Crisis”, press clipping, both in “Johannesburg Tramway Employees Strike. Special Report on by Inspector of White Labour”; Rand Daily Mail, 12 May 1911, “Trams Today” tramway men on strike”, press clipping in ibid.; W.H. Andrews, “Tram and Typo Strikers 1911”.

¹⁴⁷ Appendix in “Johannesburg Tramway Employees Strike. Special Report on by Inspector of White Labour”. См. также: Walker and Weinbren, 30.

¹⁴⁸ VOL, 12 January 1912, “Whittaker-Morant Case: a short history”.

¹⁴⁹ Tom Glynn, 24 November 1911, “Recognition”, VOL.

¹⁵⁰ Cope, 119.

¹⁵¹ Tom Glynn, “Recognition”; Andrew Dunbar, 24 November 1911, “IWW Propaganda Notes”, VOL; VOL, 1 December 1911, “The ‘Sherman’ Agitation”. См. также: VOL, 1 December 1911, “The Story of John Lafayette Sherman: working class traitor and spy”.

¹⁵² Andrew Dunbar, 16 June 1911, “Things You Should Know”, VOL; Andrew Dunbar, 15 September 1911, “Industrial Union Propaganda”, VOL.

¹⁵³ См.: Crawford, “The Pick Handle Brigade”; Andrew Dunbar, 27 October 1911, “Revolutionary Methods”, VOL; T. Morant, 15 September 1911, “Hooliganism”, VOL.

¹⁵⁴ Verity Burgmann, Revolutionary Industrial Unionism: the IWW in Australia, Cambridge, New York, Melbourne: Cambridge University Press, 1995, 36, 77, 88, 115, 207. См. также: Tom Barker, Tom Barker and the I.W.W., recorded, edited and with an introduction by E.C. Fry, Australian Society for the Study of Labour History, Canberra, 1965, Ch. 3.

¹⁵⁵ См., напр.: Vincent St. John, 27 October 1911, “History of the Industrial Workers of the World”, VOL; Philip R. Roux, 29 March 1912, “An Open Letter to Socialists”, VOL; Philip R. Roux, 12 July 1912, “Patriotism”, VOL.; Philip R. Roux, 11 October 1912, “The Truth about the Defence Act: straight talk to workers”, VOL.

¹⁵⁶ Jim Davidson, 4 August 1911, “Can We Save the ‘Voice’”, VOL.

¹⁵⁷ Cope, 108–110; Wessel Visser, “Suid-Afrikaanse Koerantberriggewing en Kommentaar ten opsigte van Arbeiderspartye, Socialistiese Partye en ander Radikale Grope en Bewegings, 1908–1915”, MA diss., University of Stellenbosch, 1987, 247–8.

¹⁵⁸ Katz, Trade Union Aristocracy, 273, 299, 320, citing Simons and Simons, Class and Colour, 139–140.

¹⁵⁹ Katz, Trade Union Aristocracy, 273, 320.

¹⁶⁰ Van Duin, “South Africa”, 648–649.

¹⁶¹ Marcel van der Linden, 1998, “Second Thoughts on Revolutionary Syndicalism: keynote address”, presented at the “Syndicalism: Swedish and international historical experiences”, Stockholm University, 13–14 March 1998, 14–15; also cf. Drew, South Africa’s Radical Tradition, 16.

¹⁶² VOL, 19 May 1911.

¹⁶³ Об ораторе см.: Rand Daily Mail, 12 May 1911, “Trams Today: tramway men on strike”, press clipping in “Johannesburg Tramway Employees Strike. Special Report on by Inspector of White Labour”, MM331/11, National Archives, Pretoria.

¹⁶⁴ VOL, 25 November 1910.

¹⁶⁵ Cope, 93; Johns, 32.

¹⁶⁶ Cope, 110; Katz, Trade Union Aristocracy, 271.

¹⁶⁷ Tom Mann, July 1910, “Diamond Mining in South Africa”, International Socialist Review, vol. XI, 3–6.

¹⁶⁸ VOL, 27 October 1911, “The Problem of Coloured Labour” (курсив в оригинале).

¹⁶⁹ VOL, 1 December 1911, “Sundry Jottings from the Cape: a rebel’s review”.

¹⁷⁰ Int., 1 October 1915, “Branch Notes”.

¹⁷¹ Цит. по: Brian Kennedy, A Tale of Two Mining Cities: Johannesburg and Broken Hill, 1885–1925, Johannesburg A.D. Donker, 1984, 88.

¹⁷² См.: Lucien van der Walt, “Reflections on Race and Anarchism in South Africa, 1904–2004”, Perspectives on Anarchist Theory, 1, 2004.

¹⁷³ Boydell, “My Luck was In”, 66.

¹⁷⁴ The Strike Herald, 2 August 1913, “Use of Troops”; The Strike Herald, 2 August 1913, “British Labour Party and the Imperial Troops”. См. также газету американских ИРМ: Industrial Solidarity, 1 November 1913, “The Rand Slaughter”.

¹⁷⁵ Сообщения очевидцев цит. в: Kennedy, 85. См. также: Katz, Trade Union Aristocracy, 418.

¹⁷⁶ Philip Bonner, “The 1920 Black Mineworkers’ Strike: a preliminary account”, in Belinda Bozzoli (ed.), Labour, Townships and Protest, Johannesburg: Ravan Press, 1979, 274.

¹⁷⁷ Swan, 246–256. См. также: Shamim Marie, Divide and Profit: Indian workers in Natal, Durban: Worker Resistance and Culture Publications, Department of Industrial Sociology, University of Natal-Durban, 1986, 29–31.

¹⁷⁸ Swart, 161, 165, 169–171, 173–5.

¹⁷⁹ См.: Jan Smuts, 1914, The Syndicalist Conspiracy in South Africa: a scathing indictment, Government Printers, Pretoria, Smuts Papers, University of Cape Town Libraries, folder D10.10; См. также: TSH, 25 June 1913, “Who are the Inciters”.

¹⁸⁰ Drew, Discordant Comrades, 30.

¹⁸¹ Harrison, Memoirs, 36; VOL, 24 May 1912, “U.S. Notes”; 31 May 1912, “U.S. Notes”; 13 September 1912, “U.S. Notes”.

¹⁸² Andrew Dunbar, 21 July 1911, “IWW Notes”, VOL; Andrew Dunbar, 21 July 1911, “IWW Notes”, VOL; Andrew Dunbar, 29 September 1911, “IWW Notes”, VOL; Andrew Dunbar, 24 November 1911, “IWW Propaganda Notes”, VOL; The Socialist, April 1912, “Down with Sabotage and other Forms of Physical Force”.

¹⁸³ VOL, 8 November 1912, “U.S. Notes”.

¹⁸⁴ См.: Roux, Rebel Pity, 8.

¹⁸⁵ Archie Crawford, 24 May 1912, “The ‘Voice’”, VOL; VOL, 7 June 1912, “Our Changed Form”; 19 July 1912, “U.S. Notes”, VOL; 16 August 1912, “Editorial Notes”, VOL; 13 September 1912, “U.S. Notes”, VOL; 13 September 1912, “Voice Press Fund, 1912”, VOL; 15 November 1912, “Press Fund, 1912”, VOL.

¹⁸⁶ Hyslop, The Notorious Syndicalist, 200.

¹⁸⁷ См.: Katz, Trade Union Aristocracy, 466–467; Jan Smuts, 4 February and 5 February 1914, “Indemnity and Undesirables Special Deportation Bill: second reading”, Union of South Africa: House of Assembly, 1914, Government Printers, Pretoria, column 101; TSH, 25 June 1913, “Mr. Madeley’s Speech”.

¹⁸⁸ John Campbell and J. Raeburn Munro, 1913, The Great Rand Strike: July, 1913, published by the authors in Johannesburg, printed by E.H. Adlington & Co., 3.

¹⁸⁹ Ernest Gitsham and James F. Trembath, A First Account of Labour Organisation in South Africa, Durban: E. and Commercial Printing, 1926, 171; Katz, Trade Union Aristocracy, 425; Smuts, “Indemnity and Undesirables”, column 67; Int., 7 April 1916, “Call to the Native Workers”; Simons and Simons, Class and Colour, 159.

¹⁹⁰ Wilfred Harrison, 1914, “WAR!”, issued by War on War League in Cape Town, Simons Papers, Manuscript and Archives section, African Studies Centre, University of Cape Town, fragile papers section.

¹⁹¹ Цит. по: Roux, S.P. Bunting, 66.

¹⁹² Cope, 200; H.R. Pike, A History of Communism in South Africa, 2^nd ed., Germiston: Christian Mission International, 1988, 103–105; Simons and Simons, Class and Colour, 333; Duin, “South Africa”, 640, note 39.

¹⁹³ См., напр.: Cronin, “Origins and ‘Native Republic’”, 9; Govan Mbeki, The Struggle For Liberation in South Africa: a short history, Cape Town/Bellville: David Philips/Mayibuye Books, University of the Western Cape, 1992, 27; Roux, Time Longer than Rope, 134; Jeremy Cronin [as “South African Communist Party”], The Red Flag in South Africa: a popular history of the Communist Party, Johannesburg: Jet Printers, 1991, 6. Как пример воспроизведения этих утверждений в академической литературе см.: Mantzaris, “Radical Community”, 161.

¹⁹⁴ Cope, 206; Forman, “Chapters”, 74; Harmel, 39; Cronin, The Red Flag, 6; Simons and Simons, Class and Colour, 215, also see 245.

¹⁹⁵ См.: Int., 7 January 1916, “League Conference”; Int., 14 January 1916, “The First Conference of the League”.

¹⁹⁶ Int., 3 December 1915, “The Wrath to Come”.

¹⁹⁷ Int., 22 September 1916, “League Notes”. См. также: Int., 4 August 1916, “More Craft Scabbery”.

¹⁹⁸ См.: Int., 15 September 1916, “Liberty Sold for 6/3d”; 22 September 1916, “Liberty: Price 6/3”; 2 March 1917, “The Mineworkers to be Made a Scab Union”; 25 May 1917, “Is the White Miner a Miner?”.

¹⁹⁹ Int., 9 August 1918, “Craft Unions Obsolete”; Int., 3 March 1916, “The War After the War”.

²⁰⁰ Int., 22 September 1916, “Disunity of Labour”.

²⁰¹ Int., 18 February 1916, “Workers of the World Unite”.

²⁰² Int., 7 December 1917, “International Socialism and the Native: no labour movement without the black proletariat”.

²⁰³ Int., 2 June 1916, “Anti-Segregation”.

²⁰⁴ Int., 16 February 1917, “‘The Poor Whites’ and a Page From History”.

²⁰⁵ Ibid.

²⁰⁶ Int., 3 December 1915, “The Wrath to Come”.

²⁰⁷ Int., 14 January 1916, “The First Conference of the League”.

²⁰⁸ Int., 7 December 1917, “International Socialism and the Native: no labour movement without the black proletariat”.

²⁰⁹ Roux, S.P. Bunting, 74–77. См. также: Bunting, Moses Kotane, 18–19; Roux, Time Longer than Rope, 84, 129–135; Cronin, “Origins and ‘Native Republic’”, 12.

²¹⁰ Int., 5 May 1916, “What’s Wrong With Ireland”.

²¹¹ Int., 7 April 1916, “Call to the Native Workers”.

²¹² Int., 19 October 1917, “The Pass Laws: organise for their abolition” (курсив мой).

²¹³ Противоп.: Cronin, “Origins and ‘Native Republic’”, 12.

²¹⁴ Противоп.: Simons and Simons, Class and Colour, 191–192, 210.

²¹⁵ Int., 22 September 1916, “Disunity of Labour”.

²¹⁶ Int., 16 March 1917, “Notes on Natives no. 1”; 23 March 1917, “Notes on Natives no. 2”, also see 2 June 1916, S.G. Rich, “Anti-Segregation”; Int., 9 February 1917, “The Great Unskilled”, also see 23 February 1916, “Race Prejudice”.

²¹⁷ VOL, 27 October 1911, “The Problem of Coloured Labour”.

²¹⁸ Int., 5 April 1918; Int., 19 October 1917, “The Pass Laws: organise for their abolition”; Int., 19 October 1917, “Beware of Labour Cranks”.

²¹⁹ Int., 5 April 1918.

²²⁰ Int., 2 February 1917, “Those 32 Votes”.

²²¹ David Ivon Jones, “Communism in South Africa”, Searchlight South Africa, 1:1, [9 June 1921] 1988, 119–122.

²²² Johns, 64–69.

²²³ Цит. по: Gitsham and Trembath, 71.

²²⁴ C.B. Tyler, 14 July 1916, “Union of all Building Workers”, Int.; Walker and Weinbren, 191.

²²⁵ Int., 9 June 1916, “Trade Unions Reforming”.

²²⁶ Основные сведения взяты из: Johns, 66–68.

²²⁷ Int., 22 February 1918, “Industrial Unionism in South Africa”, described as the “manifesto of the Solidarity Committee, reprinted here by order of the I.S.L. Management Committee”.

²²⁸ Johns, 67–8.

²²⁹ James Hinton, The First Shop Stewards Movement, London: George Allen and Unwin, 1973, 119.

²³⁰ The Workers’ Dreadnought, 9 March 1918, “The Workers’ Committee” (далее WD). См. также: Cope, 191–2; Johns, 68–9.

²³¹ J.T. Murphy, The Workers’ Committee: an outline of its principles and structure, Sheffield Workers’ Committee, Sheffield, 1918, 4, 15.

²³² Fred Thompson and Patrick Murfin, The IWW: its first seventy years 1905–1975, Chicago: IWW, 1976, 135.

²³³ Cope, 192.

²³⁴ Cope, 191–192; Johns, 68–69.

²³⁵ Johns, 100–101; Int., 28 November 1919; Int., 12 December 1919; 19 November 1920, “S.A. Railways and the Shop Steward Movement”; and Cope, 200; Johns, 69, 100–102; F.A. Johnstone, Class, Race and Gold: a study of class relations and racial discrimination in South Africa, London, Henley and Boston: Routledge and Kegan Paul, 1976, 114–118; Mantzaris, Labour Struggles, 99–105; Int., 2 August 1918, “Revolution in Britain”; 23 August 1918, “Our ‘Great Push’”.

²³⁶ Jones, “Communism in South Africa”, 122.

²³⁷ Johns, 75–76.

²³⁸ Mantzaris, “Radical Community”. См. также: Taffy Adler, “History of the Jewish Workers’ Clubs”, in Papers presented at the African Studies Seminar at the University of the Witwatersrand, Johannesburg, during 1977, Johannesburg: African Studies Institute, 1977, 7–11, 36.

²³⁹ Adler, 10.

²⁴⁰ “E.S. Sachs”, Forward, 11 October 1935, Simons Papers, Manuscript and Archives section, African Studies Centre, University of Cape Town, section 7; Bernard Sachs, Mist of Memory, London: Valentine, Mitchell & Co., 1973, 74–5, 126–127, 163.

²⁴¹ Int., 1 October 1995, “The Parting of the Ways”.

²⁴² Forman, “Chapters”, 56.

²⁴³ О Тибеди см.: Drew, South Africa’s Radical Tradition, 72, note 19; Roux, S.P. Bunting, 108; Umsebenzi: the voice of the South African Communist Party, May 1991, “Party Pioneers: T.W. Thibedi: the first African Communist”, 7:2, new series; T.W. Thibedi, 10 August 1932, letter to Leon Trotsky, Trotsky Papers, International Institute of Social History, Amsterdam, folder 1217.

²⁴⁴ Roux, S.P. Bunting, 108.

²⁴⁵ Int., 18 February 1916, “Workers of the World Unite”.

²⁴⁶ Forman, “Chapters”, 54.

²⁴⁷ Int., 9 June 1916, “Another Blow to Colour Prejudice”.

²⁴⁸ Int., 28 July 1916, “Branch Notes”.

²⁴⁹ Int., 16 March 1917, “Workers of the World Uniting”.

²⁵⁰ Simons and Simons, Class and Colour, 198. См. также: Johns, 71.

²⁵¹ Int., 4 May 1917, “Mob Law on Mayday” and “Hooliganism: the Last Ditch”.

²⁵² Forman, “Chapters”, 65–66.

²⁵³ Int., 7 April 1916, “Call to the Native Workers”; Int., 3 August 1917, “A Forward Move in Durban”.

²⁵⁴ Gordon Lee, 26 October 1917, “Indian Workers Waking Up”, Int.

²⁵⁵ Mantzaris, Labour Struggles, 84.

²⁵⁶ Int., 10 August 1917, “Durban Notes”; Int., 26 October 1917, “Indian Workers Union”.

²⁵⁷ Int., 3 August 1917, “A Forward Move in Durban”.

²⁵⁸ Mantzaris, Labour Struggles, 84.

²⁵⁹ О Сигамони см.: Mantzaris, Labour Struggles, 84; Ashwin Desai, Vishnu Padayachee, Krish Reddy and Goolam Vahed, Blacks in Whites: a century of cricket struggles in KwaZulu-Natal, Pietermaritzburg: University of Natal Press, 2002, 38, 42, 45–51, 57, 59–61, 69–70.

²⁶⁰ Int., 9 November 1917, “A Socialist Conference in Durban”; 11 January 1918, “Our Annual Gathering”; Alex Mouton, “Van Matroos tot Senator: the kleurryke and stormagtige politieke loopbaan van S.M. Pettersen”, Klio, 19, 1987, 32.

²⁶¹ “The ISL and Coloured Workers”, Department of Justice, 3/527/17, National Archives, Pretoria (далее JD).

²⁶² Список членов: “The ISL and Coloured Workers”, JD 3/527/17.

²⁶³ Wilfrid Jali, report on meeting of 19 July 1917, JD 3/527/17.

²⁶⁴ R. Moroosi, report on meeting of 11 October 1917, JD 3/527/17.

²⁶⁵ Wilfrid Jali, report on meeting of 26 July 1917, JD 3/527/17.

²⁶⁶ T.D.M. Skota, The African Yearly Register: being an illustrated biographical dictionary (who’s who) of black folks in Africa, Johannesburg: R.l. Esson, [1932?] n.d., 137; Int., 13 September 1918.

²⁶⁷ Unlabelled report, May 1918 (full date illegible), JD 3/527/17.

²⁶⁸ Skota, 167; Int., 13 September 1918.

²⁶⁹ См. также: Baruch Hirson and Gwyn A. Williams, The Delegate for Africa: David Ivon Jones, 1883–1924, London: Core Publications, 1995, 173; F.A. Johnstone, 1979, “The IWA on the Rand: socialist organising amongst black workers on the Rand 1917–18”, in Belinda Bozzoli (ed.), Labour, Townships and Protest, 258–260.

²⁷⁰ Копии можно найти в микрофильмах газеты The International за 1918 г. в Йоханнесбургской публичной библиотеке, а также в документах Департамента юстиции: “International Socialist League, reports on the activities of”, vol. 526, JD 3/527/17.

²⁷¹ Int., 4 January 1918, “A Unique Meeting”. См. также: Johnstone, “The IWA on the Rand”, 260.

²⁷² См.: Philip Bonner, “The Transvaal Native Congress, 1917–1920: the radicalisation of the black petty bourgeoisie on the Rand”, in Shula Marks and Richard Rathbone (eds.), Industrialisation and Social Change in South Africa: African Class Formation, Culture and Consciousness 1870–1930, Harlow: Longman, 1982.

²⁷³ Sol Plaatje, “Letter to the General Secretary, De Beers, 3 August 1918”, in Brian Willan (ed.), Sol Plaatje: selected writings, Johannesburg/Athens: Witwatersrand University Press/Ohio University Press, 1996, 237.

²⁷⁴ D.D.T. Jabavu, “Native Unrest” (July 1920), in Thomas Karis and Gwendolyn M. Carter (eds.), From Protest to Challenge: a documentary history of African politics in South Africa, 1882–1964, 1972, vol. 1, 124.

²⁷⁵ Report on meeting of Transvaal Native Congress and Industrial Workers of Africa, 19 June 1918 by unknown detective, JD 3/527/17.

²⁷⁶ Ibid.

²⁷⁷ Int., 2 August 1918, “The Geweld Case”.

²⁷⁸ См.: Int., 5 July 1918, “Capital and Labour”.

²⁷⁹ Roux, S.P. Bunting, 78.

²⁸⁰ Как, напр.: Luli Callinicos, Working Life: townships and popular culture on the Rand, 1886–1940, Johannesburg: Ravan Press, 1987, 90; Forman, “Chapters”, 69; Roux, S.P. Bunting, 78; Peter Walshe, The Rise of African Nationalism in South Africa: the African National Congress 1912–1952, London/Berkeley and Los Angeles: C. Hurst Company/University of California Press, 1970, 72.

²⁸¹ Skota, 171. В действительности подобные случаи были и в XIX в.; см., напр., о суде над участниками антирабовладельческого восстания 1808 г. в Капской колонии: Nicole Ulrich, “‘There are no Slaves in their Country and Consequently there Ought to be None Here’: the 1808 slave rebellion in the Cape of Good Hope and popular solidarity across the ocean”, paper presented at “Labour Crossings: World, Work and History”, University of the Witwatersrand, Johannesburg, 5–8 September 2008.

²⁸² Int., 26 July 1918, “No Socialism for Natives: the case of ‘Luke Messina his mark’”; Int., 13 September 1918. Это не был «окончальный крах», как предполагается в некоторых работах, напр.: Johns, 76; Roux, S.P. Bunting, 132; Alex La Guma, Jimmy La Guma, ed. by Mohamed Adhikari, Cape Town: Friends of the South African Library, [1964] 1997, 84.

²⁸³ Int., 13 September 1918; Int., 28 February 1919.

²⁸⁴ Report on meeting of Transvaal Native Congress and Industrial Workers of Africa, 23 May 1918 by Wilfrid Jali, JD 3/527/17.

²⁸⁵ Roux, S.P. Bunting, 82–83.

²⁸⁶ Int., 20 December 1919, “Kimberley Tailors’ Strike”; Doreen Musson, Johnny Gomas: voice of the working-class: a political biography, Cape Town: Buchu Books, 1989, 16–17, 21.

²⁸⁷ Musson, 19.

²⁸⁸ Ray Simons, “Review: Johnny Gomas as I knew him”, South African Labour Bulletin, 15:5, 1991; Musson, 11–16. См. также: Grassroots, September 1982, “Johnny Gomas: a lifetime of struggle”.

²⁸⁹ Int., 20 December 1919, “Kimberley Tailors’ Strike”; Int., 27 June 1919; Int., 4 July 1919. См. также: Johns, 98; and Musson, 17–18.

²⁹⁰ Musson, 18.

²⁹¹ См. также: Roux, Time Longer than Rope, 155; Int., 2 January 1920, “Kimberley Strikes: more white scabbing”; Minutes of the City Council, Kimberley, 9 December 1919, 501, 23 December 1919, 511–512, and 1 January 1920, 550–551, 3/KIM 1/1/1/16, Cape Archives.

²⁹² Int., 25 July 1919; F.V. Pickard, “Report of meeting of Native Workers held at Winter Gardens hall, Ayre Street, Capetown, July 10^th, 1919”, JD 3/527/17.

²⁹³ Harrison, Memoirs, 64.

²⁹⁴ Harrison, Memoirs, 56–7, 64–70; Mantzaris, Labour Struggles, 7–10.

²⁹⁵ The Bolshevik, February 1920, “What WE Stand For” (далее Bols.).

²⁹⁶ Противоп.: Mantzaris, Labour Struggles, 1–2.

²⁹⁷ Bols., April 1920, “The War of the Classes”.

²⁹⁸ “Communist”, January 1920, “On Political Action”, Bols.; Bols., March 1920, “Trades Union Notes”; Bols., March 1920, “The Case Against Parliamentarism”.

²⁹⁹ WD, 7 August 1920, letter from Manuel Lopes.

³⁰⁰ Bols., January 1920, “The Strongest Weapon of Capitalism I”. См. также: “Searchlight”, November 1919, “Trade Union Notes”, Bols.; “Searchlight”, January 1920, “Trade Union Notes”, Bols.; Bols., November 1919, “The Bankruptcy of Trades’ Unionism”; Bols., February 1920, “The Strongest Weapon of Capitalism II”; Bols., March 1920, “Trades Union Notes”; Manuel Lopes, April 1920, “Socialism and the Labour Party”, Bols.

³⁰¹ Isaac Vermont, March 1920, “Socialism and the Coloured Folk”, Bols.

³⁰² Bols., March 1920, “Trades Union Notes”.

³⁰³ Int., 21 December 1918, “Cape Notes”.

³⁰⁴ Commissioner of Police, 29 July 1919, letter to Secretary of Justice, in “Bolshevism in SA, Reports on”, vol. 267, JD 3/1064/18, 86.

³⁰⁵ Manuel Lopes, 24 January 1919, “Cape Notes”, Int.

³⁰⁶ Manuel Lopes, 24 January 1919, “Cape Notes”, Int. См. также: Harrison, Memoirs, 68; and Mantzaris, Labour Struggles, 4.

³⁰⁷ “Secret: Bolshevism”, January 1919, JD 3/1064/18, 207. Давидофф, по-видимому, ранее выступал в Претории за «пропаганду действием». См.: Harrison, Memoirs, 38. Гамье был главой Союза портных и портних, сочувствовавшим ИндСЛ; Браун являлся членом ИндСЛ. См.: Commissioner of Police, 1 June 1920, “Report on Bolshevism in the Union of South Africa”, JD 3/1064/18, 104. Почти наверняка членом ИндСЛ был и Б. Кис.

³⁰⁸ Commissioner of Police, 27 August 1920, letter to Secretary of Justice, JD 3/1064/18, 73.

³⁰⁹ Bols., February 1920, “League Notes”.

³¹⁰ WD, 7 August 1920, letter from Manuel Lopes.

³¹¹ Bols., November 1919; Bols., December 1919; Mantzaris, Labour Struggles, 13.

³¹² Manuel Lopes, 27 September 1918, “Cape Notes”, Int.; Minutes of the Fifth Meeting of the Industrial Union of the Combined Sweet and Jam Workers Union of the Cape Peninsula, held at the Industrial Socialist League Hall, 3 December 1918, in S.A. Rochlin Collection of South African Political and Trade Union Organisations, Concordia University Library Special Collection, B3A/F12/I5. См. также: Johns, 89; Mantzaris, Labour Struggles, 13.

³¹³ First meeting, 10 September 1918, in Minutes of the First, Second and Third Meetings of the Industrial Union of the Combined Sweet and Jam Workers, held in the Industrial Socialist League Hall, 1918, S.A. Rochlin Collection, B3A/F12/I4.

³¹⁴ Manuel Lopes, 27 September 1918, “Cape Notes”, Int.; Int., 21 December 1918, “Cape Notes”. См. также: Mantzaris, Labour Struggles, 13.

³¹⁵ Second meeting, 17 September 1918, in Minutes of the First, Second and Third Meetings.

³¹⁶ L. Turok, 24 January 1919, “Cape Notes”, Int.

³¹⁷ Bols., May 1920, “Trade Union Notes”; Commissioner of Police, 1 June 1920, “Report on Bolshevism in the Union of South Africa”, to Secretary for Justice, JD 3/1064/18, 103; Mantzaris, Labour Struggles, 25, note 106.

³¹⁸ Peter L. Wickens, “The Industrial and Commercial Workers’ Union of Africa”, Ph.D. diss., University of Cape Town, 1973, 67.

³¹⁹ Fred Cetiwe, 21 December 1919, “To the Mayor of the City of Cape Town”, in “Strike of Natives in Docks”, 3/CT, 4/1/4/286, F31/4, Cape Archives. Это более чем вдвое превышало минимальную зарплату в 4 шиллинга, установленную в предыдущем году. См.: Barry Kinkead-Weekes, “Africans in Cape Town: the origins and development of state policy and popular resistance to 1936”, MA diss., University of Cape Town, 1985, 205. В автобиографии Кадали отсутствуют какие-либо упоминания об ИРА.

³²⁰ Clements Kadalie, 42; Wickens, 69–74.

³²¹ Kadalie, 43; Wickens, 73–79, 82–83.

³²² Wickens, 84.

³²³ Цит. по: Wickens, 145–146.

³²⁴ См., напр.: Divisional Criminal Investigations Officer, Witwatersrand Division, 1 May 1926, Confidential Report to Deputy Commissioner, South African Police, Witwatersrand Division, Johannesburg, in Department of Justice, JUS 915 1/18/26, pt. 2, National Archives, Pretoria.

³²⁵ Industrial and Commercial Workers Union of Africa, “Revised Constitution of the ICU” (1925), in Karis and Carter, From Protest to Challenge, 1972, 325–326.

³²⁶ Alfred Nzula, “The Struggles of the Negro Toilers in South Africa” (1935), appendix to Alfred Nzula, I.I. Potekhin and A. Zusmanovich, Forced Labour in Colonial Africa, edited and introduced by Robin Cohen, London: Zed Books, [1933] 1979, 206.

³²⁷ См.: Lucien van der Walt, 2007, “The First Globalisation and Transnational Labour Activism in Southern Africa: White Labourism, the IWW and the ICU, 1904–1934”, African Studies, 66:2/3, 2007, 237–243.

³²⁸ Harmel, 40.

³²⁹ Boydell, “My Luck was In”, 196.

³³⁰ F.W. Pate and A. McDermid, 18 February 1922, “Manifesto of the Mineworkers”, WD.

Корея

^* Автор благодарит Арифа Дирлика за чтение чернового варианта и сделанные замечания, а также Стивена Дж. Хирша и Люсьена ван дер Валта за их ценные комментарии и предложения. Подготовка этой статьи была частично профинансирована летним исследовательским грантом Исследовательского центра Тихоокеанского бассейна при Американском университете Сока.

¹ См.: Alifu Delike (Arif Dirlik), “Dongyade xiandaixing yu geming: quyu shiye zhongde Zhongguo shehui zhuyi” (“Eastern Asian Modernity and Revolution: Chinese Socialism in Regional Perspective”), Makesi zhuyi yu xianshi (“Marxism and Reality”), 3, 2005, 8–16; and Rebecca E. Karl, Staging the World: Chinese Nationalism at the Turn of the Twentieth Century, Durham, NC: Duke University Press, 2002. О вьетнамском примере см.: Christopher E. Goscha, Thailand and the Southeast Asian Networks of the Vietnamese Revolution, 1885–1954, London: Curzon Publishers, 1999.

² Об издательской деятельности корейских анархистов в Китае и Японии см.: Dongyoun Hwang, “Beyond Independence: The Korean Anarchist Press in China and Japan in the 1920s–1930s”, Asian Studies Review, 31:1, 2007, 3–23. Некоторые из моих комментариев взяты из этой статьи, если не указано иное. Хочу отметить, что источники по истории корейского анархизма весьма фрагментарны и ограниченны, так как деятельность корейских анархистов в основном велась тайно. Даже видный анархист Ли Джонгю сетовал, что не может найти материалы о собственной жизни и деятельности. См.: Yi Jeonggyu, Ugwan munjon (“Collection of the Works”), Seoul: Samhwa insoe, 1974, 23.

³ См.: John Crump, “Anarchism and Nationalism in East Asia”, Anarchist Studies, 4:1, 1996, 46, 47, 49.

⁴ Подробное описание анархических движений внутри Кореи см.: Mujeongbu juui undongsa pyeonchan wiweonhoe (ed.), Han’guk anakijeum undongsa (“A History of the Korean Anarchist Movement”), Seoul: Hyeongseol chulpansa, 1989, 189–274, 394–400 (далее HAU). См. также: Gu Seunghoe (ed.), Han’guk anakijeum 100 nyeon (“One Hundred Years of Korean Anarchism”), Seoul: Yihaksa, 2003, 155–206.

⁵ См., напр.: Kim Changsun and Kim Junyeob, Han’guk gongsanjuui undongsa (“A History of the Korean Communist Movement”), 5, Seoul: Cheonggye yeon’guso, 1986, new edition, 139–146, 265–274; and the special issue of Han’guksa simin gangjwa (“The Citizens’ Forum on Korean History”) on “20 segi han’guk eul umjigin 10dae sasang” (“Ten Thoughts that Moved Korea in the Twentieth Century”), no. 25, August 1999. Цитаты взяты из краткого введения (Lee Key-Baik, Ibid., iii–v).

⁶ См.: Hwang, “Beyond Independence”.

⁷ Robert Wuthnow, Communities of Discourse: Ideology, and Social Structure in the Reformation, the Enlightenment and European Socialism, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1989, 9, 15.

⁸ Nym Wales and Kim San, Song of Ariran: A Korean Communist in the Chinese Revolution, San Francisco: Ramparts Press, 1941, 89, 107, 118.

⁹ О Джанхван также упоминает о возможной связи между довоенным и послевоенным корейским анархизмом. См.: Oh Janghwan, “Yi Jeonggyu (1897–1984) ui mujeongbujuui undong” (“Yi Jeonggyu’s Anarchist Movement”), Sahak yeon’gu (“Studies on History”), no. 49, March 1995, 198–199. Полное описание послевоенной деятельности корейских анархистов во главе с Институтом народной культуры (Gungmin munhwa yeon’guso), основанным Ли Джонгю, см.: Gungmin munhwa yeon’guso, Gungmin munhwa yeonguso 50 nyeonsa (“A Fifty-Year History of the Institute of People’s Culture”), Seoul: Gungmin munhwa yeon’guso, 1998, esp. Chs. 2, 3.

¹⁰ Yi Horyong, Han’guk ui anakijeum – sasang pyeon (“Anarchism in Korea: Its Ideas”), Seoul: Jisik saneobsa, 2001, 137–166.

¹¹ См.: Hwang, “Beyond Independence”; and Bak Hwan, Sikminji sidae hanin anakijeum undoongsa (“A History of Korean Anarchism during the Colonial Period”), Seoul: Seonin, 2005, 15–44.

¹² Arif Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley: University of California Press, 1991, 82.

¹³ Wales and Kim, Song of Ariran, 139.

¹⁴ Kim Hakjun (ed.), with interviews by Lee Chong-sik, Hyeongmyeonggadeul ui hang’il hoesang: Kim Seongsuk, Jang Geonsang, Jeong Hwaam, and Yi Ganghun ui dongnib tujaeng (“Revolutionaries’ Recollections of Anti-Japanese Struggles: Struggles for Independence by Kim Seongsuk, Jang Geonsang, Jeong Hwaam, and Yi Ganghun”), Seoul: Mineumsa, 1988, 40–41 (Далее HEHH).

¹⁵ Choi Gabryong, Eoneu hyeongmyeongga ui ilsaeng (“A Revolutionary’s Life”), Seoul: Imun chulpansa, 1995, 157–158.

¹⁶ Цит. по: Yi Horyong, Han’guk, 166.

¹⁷ HEHH, 46, 49.

¹⁸ HAU, 296–297.

¹⁹ Arif Dirlik, “Anarchism in East Asia”, Encyclopedia Britannica Online (accessed January 10, 2005).

²⁰ Shin Chaeho, “Nanggaek ui sinnyeon manpil” (“A Miscellaneous Writing by a Man of Nonsense and Emptiness on the Occasion of a New Year”), in An Byeongjik (ed.), Shin Chaeho, Seoul: Han’gilsa, 1979, 180.

²¹ HAU, 378, 380.

²² Edward S. Krebs, Shifu: Soul of Chinese Anarchism, Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 1998.

²³ Позднее Син свидетельствовал об этом на своём судебном процессе в 1929 г., см.: HAU, 141–142, 315.

²⁴ Thomas A. Stanley, Ōsugi Sakae, Anarchist in Taisho Japan: The Creativity of the Ego, Cambridge, MA: Council on East Asian Studies, Harvard University, 1982, ix.

²⁵ HAU, 284–285.

²⁶ Choi Gabryong, Eneu hyeongmyeongga, 19, 157.

²⁷ Kim Samung, Bak Yeol pyeongjeon (“A Commentary Biography of Bak Yeol”), Seoul: Garam gihoek, 1996, 55.

²⁸ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 11. См. также: Kropotkin, “An Appeal to the Young”, transl. into Korean by Maegwan (Yi Eulgyu), Talhwan (“The Conquest”), 1 (June 1, 1928), 5–8.

²⁹ Подробное рассмотрение китайских «парижских» и «токийских» анархистов см.: Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Ch. 3.

³⁰ John Crump, Hatta Shūzō and Pure Anarchism in Interwar Japan, New York: St. Martin’s Press, 1993, 33–35; and Peter Duus and Irwin Schneider, “Socialism, Liberalism, and Marxism, 1901–1931” in Peter Duus (ed.), The Cambridge History of Japan, vol. 6, Cambridge: Cambridge University Press, 1999, 696–697.

³¹ Kim Samung, Bak Yeol, 89, 99, 102. Пак был арестован японской полицией вместе с Канэко после Великого землетрясения в Канто 1923 г. по обвинению в заговоре с целью убийства императора. Канэко умерла в тюрьме, Пак позднее был освобождён.

³² Crump, Hatta Shūzō, 82.

³³ Yi Horyong, Han’guk, 233–246; Kim Taeyeob, Tujaeng gwa jeung’eon (“Struggle and Testimony”), Seoul: Pulbit, 1981, Ch. 3.

³⁴ Hankyoreh sinmunsa (ed.), Balgul: Han’guk hyeondaesa inmul (“Excavations: Persons in Modern Korean History”), Seoul: Hankyoreh simunsa, 1992, 42.

³⁵ HAU, 137.

³⁶ HAU, 137; HEHH, 277.

³⁷ HEHH, 50, 371–372.

³⁸ HEHH, 267. Чон не уточняет, какими были эти цели.

³⁹ Jeong Hwaam, Yi joguk eodiro gal geosinga: na ui hoegorok (“Where Will This Motherland Head? My Memoirs”), Seoul: Jayu mun’go, 1982, 65–66, 69–70.

⁴⁰ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 50.

⁴¹ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 56.

⁴² Sim Yongcheol, “Na ui hoego” (“My Memoirs”), in Sim Yonghae and Sim Yongcheol, 20 segi jungguk joseon jok yeoksa jaryojip (“Historical Materials on the Koreans in China in the Twentieth Century”), Seoul: Jungguk joseon minjok munhwa yesul chulpansa, 2002, 300, 511.

⁴³ Kim Gwangju, “Sanghae sijeol hoesanggi” (“Recollections of My Days in Shanghai”), Sedae (“Generation”), 3:11, December 1965, 267.

⁴⁴ Hwang, “Beyond Independence”, 16–17.

⁴⁵ Цит. по: Oh Janghwan, “Yi Jeonggyu”, 178.

⁴⁶ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 11.

⁴⁷ Hwang, “Beyond Independence”, 12.

⁴⁸ Yi Horyong, Han’guk, 70, fn. 117, 114–116.

⁴⁹ Kim Taeyeob, Tujaeng, 47, 50–51, 53, 62, 74, 86 and 159; Nihon anakzumu undo jinmei jiden hensan iinkai (ed.), Nihon anakizumu undō jinmei jiden (“Biographical Dictionary of the Japanese Anarchist Movement”), Tokyo: Poru shuppan, 2004, 219 (далее NAUJJ).

⁵⁰ Yi Horyong, Han’guk, 126; Oh Janghwan, Han’guk anakijeum undongsa (“A History of the Korean Anarchist Movement”), Seoul: Gukak jaryoweon, 1998, 94.

⁵¹ Kaneko Fumiko, The Prison Memoirs of a Japanese Woman, transl. by Jean Inglis, New York: M.E. Sharpe, Inc., 1991, 217, 242–243; and Hwang, “Beyond Independence”, 12, 13.

⁵² Oh Janghwan, Han’guk anakijeum, 105.

⁵³ Подробнее см.: Hwang, “Beyond Independence”; and NAUJJ, 775, 777.

⁵⁴ Ibid., 106; Komatsu Ryūji, Nihon anakizumu undōshi (“A History of the Japanese Anarchist Movement”), Tokyo: Aoki Shoten, 1972, 198.

⁵⁵ Kim Taeyeob, Tujaeng, 151–153.

⁵⁶ Zhongguo dier lishi dang’anguan (ed.), Zhongguo wuzhengfu zhuyi he Zhongguo shehuidang (“Chinese anarchism and the Chinese Socialist Party”), n.p.: Jiangsu renmin chubanshe, 1981, 160–161 (далее ZWZHZS).

⁵⁷ Jo Sehyun, “1920 nyeondae jeonbangi jae jungguk han’in anakijeum undong – hanjung anakiseuteu ui gyoryu reul jungsim euro” (“The Korean Anarchist Movement in the Early 1920s – Focusing on the Interactions between Korean and Chinese Anarchists”), in Han’guk geunhyeondaesa yeongu (“Studies on Korean Modern and Contemporary History”), 25, 2003, 367.

⁵⁸ “Fangwen Fan Tianjun xiansheng de jilu” (“Records of a visit to Mr. Fan Tianjun”), in Ge Maochun, Jiang Jun and Li Xingzhi (eds.), Wuzhengfu zhuyi sixiang ziliao xuan (“Collected Materials on Anarchist Ideas”), 2 vols., Beijing: Beijing daxue chubanshe, 1984, 1043, 1066 (далее WZSX); NAUJJ, 712, 772. Дискуссия шла о том, чья литература, марксистская или анархическая, могла бы представлять массы в Китае.

⁵⁹ Yang Bichuan, Riju shidai Taiwan fankang shi (“A History of Taiwanese Resistance against Japanese Occupation”), Taipei: Daoxiang chubanshe, 1988, 172–173. Тайваньские анархисты также, по-видимому, отвергали любое «политическое» движение в пользу социальной революции. См.: Ibid., 161–174.

⁶⁰ NAUJJ, 335.

⁶¹ О деятельности Ерошенко в Китае см.: Xiaoqun Xu, “Cosmopolitanism, Nationalism, and Transnational Networks: The Chenbao Fujuan, 1921–1928”, The China Review, 4:1, 2004, 154–161.

⁶² Bak Hwan, Sikminji, 19, 26.

⁶³ Цит. по: Oh Janghwan, “Yi Jeonggyu”, 184–185.

⁶⁴ HEHH, 292.

⁶⁵ Sim Yongcheol, “Na ui hoego”, 93.

⁶⁶ HAU, 308, 312. Фань был студентом Университета Мэйдзи в Японии, где он стал анархистом под влиянием Осуги Сакаэ. Он создал в Пекине Новое анархическое общество Тайваня (Xin Taiwan anshe), которое стало издавать Xin Taiwan (“Новый Тайвань”) в декабре 1924 г. О деятельности Фаня см.: Yang Bichuan, Riji, 161–174; NAUJJ, 525. Имя Линя вместе именами корейских анархистов упоминается в краткой статье на английском «Information about Korean Anarchist Activities», напечатанной на последней странице первого номера (от 1 июня 1928 г.) корейского анархического издания Talhwan (“Завоевание”), выходившего в Китае.

⁶⁷ Sim Yongcheol, “Na ui hoego”, 133, 202–203.

⁶⁸ Ming K. Chan and Arif Dirlik, Schools into Fields and Factories: Anarchists, the Guomindang, and the National Labour University in Shanghai, 1927–1932, Durham: Duke University Press, 1991, 42, 43. В отличие от Национального рабочего университета (см. ниже), институт Лида был независимым от Гоминьдана образовательным учреждением. Совершенно иной была и учебная программа института, поскольку там, в частности, отсутствовал культ Сунь Ятсена и допускалась критика его Трёх народных принципов (Sanmin zhuyi). См.: Tamagawa Nobuaki, Chūgoku anakizumu no kage (“Shades of Chinese Anarchism”), Tokyo: San’ichi Shobō, 1974, 104; and Zheng Peigang, “Wuxhengfu zhuyi zaizhongguo de ruogan shishi” (“Some Facts about Anarchist Movements in China”), in WZSX, 969.

⁶⁹ Yu Jamyeong, Yu Jamyeong sugi: han hyeogmyeong ja ui hoeeokrok (“Yu Jamyeong’s Memoirs: A Revolutionary’s Memoirs”), Cheon’an: Dongnib ginyeomgwan han’guk dongnip undongsa yeon’guso, 1999, 205–208.

⁷⁰ Gukka bohuncheo (ed.), Dongnib yugongja jeung’eon jaryojib (“A Collection of the Testimonies of Men of Merit for Independence”), 1, Seoul: Gukka bohuncheo, 2002, 154, 157.

⁷¹ HEHH, 350–351.

⁷² HEHH, 295, 296; Yu Jamyeong, Yu Jamyeong sugi, 208, 291–292; NAUJJ, 5, 333; HAU, 309. Дэн в больнице Хуагуан был первым, с кем связался Ямага Тайдзи, когда прибыл в Шанхай за паспортом для Осуги Сакаэ, который тогда планировал поездку в Европу для участия в конференции анархистов. Когда сам Осуги приехал в Шанхай, ему удалось снять комнату во Французской концессии только с помощью Дэна. См.: Tamagawa, Chūgoku, 98; and Kondō Kenji, Ichi museifu shugisha no kaisō (“Memoirs of an Anarchist”), Tokyo: Heibonsha, 1966, 28.

⁷³ Chan and Dirlik, Schools into Fields, 3–4.

⁷⁴ Ibid., 4.

⁷⁵ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 130–137.

⁷⁶ HEHH, 295.

⁷⁷ Tamagawa, Chūgoku, 100–102; Bi Xiushao, “Wo xinyang wuzhengfu zhuyi de qianqian houhou” (“Before and After I Had Faith in Anarchism”), in WZSX, 1032; Kondō, Ichi Museifu, 276.

⁷⁸ HAU, 298.

⁷⁹ Jiang Kang, “Quanzhou mujeongbu juui e daehan chobojeok yeon’gu” (“A Preliminary Examination of the Anarchist Movement in Quanzhou”), in Han’guk minjok undongsa yeon’guhoe (ed.), Han’guk dongnib undong gwa jungguk-1930 nyeondae reul jungsimeuro (“The Korean Independence Movement and China: the 1930s”), Seoul: Gukak jaryoweon, 1997, 324–325; Yu Jamyeong, Yu Jamyeong sugi, 198–201; NAUJJ, 336. Об этих двух школах сохранилось мало информации, в т.ч. таких данных, как число учащихся, учебные программы и т.д. Цай Сяоцянь был одним из инициаторов создания в июне 1924 г. Общества тайваньских и корейских товарищей (кит. Taihan tongzhi hui), пропагандировавшего «идею установить взаимную помощь между Тайванем и Кореей и осуществить национальное освобождение». См.: Yang Bichuan, Riji, 166.

⁸⁰ Qin Wangshan, “Annaqi zhuyi zhe zai fujian de yixie huodong” (“Various Activities of Anarchists in Fujian”), in Fujian wenshi ziliao (“Literary and Historical Materials in Fujian”), no. 24, 1990, 181; Qin Wangshan, “Chaoxian he riben annaqi zhuyi zhe zai quan binan yinqi de shijian” (“An Incident caused by Korean and Japanese Anarchists who took Refuge in Quanzhou”), Fujian wenshi ziliao, no. 24, 1990, 203.

⁸¹ Jiang Kang, “Quanzhou mujeongbu”, 312. Обратите внимание, что в этом же районе находились две вышеупомянутых школы.

⁸² Tamagawa, Chūgoku, 106.

⁸³ Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, 95.

⁸⁴ HAU, 287–288; HEHH, 279; Oh Janghwan, “Yi Jeonggyu”, 187–188.

⁸⁵ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 133–136.

⁸⁶ Jeong Hwaam, Yi joguk, 85.

⁸⁷ Yi Jeonggyu, Ugwan munjon, 146–148.

⁸⁸ Национальное правительство Гоминьдана (Guomin zhengfu) в Нанкине было обеспокоено наличием двух разных командований в Фуцзяни, потому что Управление по подготовке народной милиции находилось под контролем «гражданских» (т.е. анархистов). См.: Tamagawa, Chūgoku, 110.

⁸⁹ Jeong Hwaam, Yi joguk, 86.

⁹⁰ Jiang Kang, “Quanzhou Mujeongbu”, 317–318; Qin Wangshan, “Chaoxian he riben”, 203; “Fangwen Fan Tianjun”, 1041.

⁹¹ Yu Seo, “Zhuzhang zuzhi dongya wuzhengfu zhuyizhe datongmeng (jielu)” (“Proposing to Organise the Greater Alliance of East Asian Anarchists” (excerpts)), in Minzhong (“People’s Tocsin”), 16 (December 15, 1926), in WZSX, 716–720.

⁹² HEHH, 278–281; HAU, 312–319.

⁹³ В союз входили китайские анархисты Ван Ячу (1897–1936) и Хуа Цзюньши и некоторые японские анархисты, такие как Сано Итиро и Ятабэ Юцзи. Хотя Ван часто описывался современниками как увлечённый террором «бандит» (yumin), в действительности он был анархистом, тесно сотрудничал с корейцами в 1920‑е–30‑е и возглавлял «военную секцию» (junshibu) Федерации китайских анархистов в Шанхае, которая была тайно создана в больнице Хуагуан в 1922 г. См.: Zheng Peigang, “Wuzhengfu zhuyi”, 965–966; Guo Zhao, “Shenmi de Wang Yachu” (“The Mysterious Wang Yachu)”, Wenshi ziliao xuanji (“Collected Materials on Literature and History”), 19, May 1989, 114–130; Shen Meijuan, “‘Ansha dawang’ Wang Yachu” (“Wang Yachu, The Great Master of Assassinations”), Zhuanji wenxue (“Biographical Literature”), 56:4, April 1990, 120–132; Guan Dexin, “Guan yu ‘Ansha dawang Wang Yachu’ buzheng (“Supplementary Additions to ‘Wang Yachu, The Great Master of Assassinations’”), Zhaunji wenxue (“Biographical Literature”), 56:4, April 1990, 119; HEHH, 319.

⁹⁴ “Seoneon” (Declaration), online at http://www.woodang.or.kr/life/youth.htm, accessed 15 November 2007; Bak Hwan, Sikminji, 161–168.

⁹⁵ О взглядах китайских анархистов см.: Chan and Dirlik, Schools into Fields.

⁹⁶ Gungmin munhwa yeon’guso, Gungmin munhwa yeonguso, esp. Ch. 3.

⁹⁷ Kim Junyeop and Kim Changsuk, Han’guk gongsanjuui, 124; Jo Sehyun, “1920 nyeondae”, 370.

⁹⁸ Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, 270–271.

⁹⁹ Oh Janghwan, Han’guk anakijeum, 124.

¹⁰⁰ Crump, Hatta Shūzō, 28.

¹⁰¹ Yi Horyong, Han’guk, 294–314.

Китай

¹ Я благодарю Роксанну Празняк за чтение и комментирование этой статьи.

² Rebecca Karl, Staging the World: Chinese Nationalism at the Turn of the Twentieth Century, Durham, NC: Duke University Press, 2002.

³ О развитии исламского «паназиатизма» см.: Selcuk Esenbel, “Japan’s Global Claim to Asia and the World of Islam: Transnational Nationalism and World Power, 1900–1945”, American Historical Review, 109:4, 2004, 1140–1170.

⁴ Впоследствии, в 1920‑е, когда реакция в Японии всё больше стала подавлять радикальную активность, Шанхай и Гуанчжоу, судя по всему, заменили Токио как место сбора радикалов. Обсуждение анархизма и марксизма см. ниже.

⁵ “Letter to Albert Johnson”, quoted in F. Notehelfer, Kōtoku Shūsui: Portrait of a Japanese Radical, Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1971, 113.

⁶ Краткое изложение истории анархизма в Китае опирается на три недавних исследования: Arif Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley, CA: University of California Press, 1981; Edward Krebs, Shifu: Soul of Chinese Anarchism, Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 1998; and Peter Zarrow, Anarchism and Chinese Political Culture, NY: Columbia University Press, 1990.

^6a Названия периодических изданий приводятся по книге Е. Ю. Сабуровой «Анархизм в Китае» (М.: Наука, 1983). – Примеч. пер.

⁷ Hue-Tam Ho Tai, Radicalism and the Origins of the Vietnamese Revolution, Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992, 61.

⁸ John Crump, Hatta Shūzō and Pure Anarchism in Interwar Japan, New York: St. Martin’s Press, 1993, 30.

⁹ В этот же период в Японии действовало молодое анархическое рабочее движение. Его обзор см.: Hagiwara Shintaro, Nihon Anakizumu rōdō undō shi, Tokyo: Gendai shochosha, 1969.

¹⁰ Tai, 60.

¹¹ Я благодарю Донъён Хвана, который поделился со мной этой информацией в личном общении. Хван подробно расскажет об этих связях в предстоящей статье об анархизме в Корее. По словам Хвана, Ю, связанный с террористической группой корейских анархистов, был близок к Ба Цзиню, и в 1920‑е некоторое время преподавал в шанхайском институте Лида, который предоставлял убежище анархистам. Сим, который также был близок к Ба Цзиню, некоторое время работал в Guofeng ribao (“Национальная ежедневная газета”) в Шанхае. У него был брат Сим Гыкчху (по-китайски Шэнь Кэцю), также участвовавший в этой деятельности. Они оба тесно сотрудничали с японскими анархистами Сано и Мацумото, которые также были активны в Шанхае в эти годы.

¹² Nancy Tsou and Len Tsou, Ganlan guiguande zhaohuan: Canjia Xibanya neizhande Zhongguo ren (1936–1939) (“The Call of the Olive Laurel: Chinese in the Spanish Civil War, 1936–1939” – the English title on the cover is given as “The Call of Spain”), Taipei: Renjian Publishers, 2001.

¹³ Обсуждение см.: Hon Tze-ki, “Revolution as Restoration: The Meanings of ‘National Essence’ and ‘National Learning’ in the Guocui xuebao (“National Essence Journal”), 1905–1911), paper presented at “The Writing of History in 20^th Century East Asia: Between Linear Time and the Reproduction of National Consciousness”, Leiden, 4–7 June 2007. Я благодарю проф. Хона, поделившегося со мной этой работой.

¹⁴ См. отчёт о собрании: “Shehui zhuyi jiangxihui diyici kaihui jishi” (“Record of the Inaugural Meeting of the Society for the Study of Socialism”), Xin Shiji (“New Era”), Nos. 22, 25, 26. Выступление Лю: Ibid., No. 22 (16 November 1907), 4.

¹⁵ Shenshu (Liu Shipei), “Renlei junli shuo” (“On the Equal Ability of Human Beings”), Tianyi bao (“Natural Justice”), No. 3 (10 July 1907), 24–36.

¹⁶ Shenshu, “Dushu zaji” (“Random Notes on Books Read”), Tianyi bao, Nos. 11–12 (30 November 1907), 416–417.

¹⁷ Показательно, что Лю также был одним из первых критиков империализма и защитником Азии для азиатов.

Украина

¹ Эта статья, заказанная для настоящего издания, была переведена на английский Салли Лэрд, при поддержке Международного института социальной истории и Витватерсрандского университета. Она основана в первую очередь на русскоязычных источниках. Читатели, ищущие литературу на английском и немецком, могут ознакомиться со следующими изданиями: A.E. Adams, Bolsheviks in the Ukraine: the Second Campaign, 1918–1919, New Haven and London: Yale University Press, 1963; Paul Avrich, The Russian Anarchists, Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1967; Dittmar Dahlmann, Land und Freiheit: Machnovščina und Zapatismo als Beispiele agrarrevolutionärer Bewegungen, Wiesbaden: Franz Steiner Verlag, 1986; Michael Malet, Nestor Makhno in the Russian Civil War, London: Macmillan, 1982; Michael Palij, The Anarchism of Nestor Makhno, 1918–1921: an aspect of the Ukrainian Revolution, Seattle: University of Washington Press, 1976; Victor Peters, Nestor Makhno: the life of an anarchist, Winnipeg: Echo Books, 1970; and Alexandre Skirda, Nestor Makhno – Anarchy’s Cossack: the struggle for free soviets in the Ukraine 1917–1921, Edinburgh, San Francisco: AK Press, [1982] 2003. Также представляет интерес статья: J. Himka, “Young Radicals and Independent Statehood: the idea of a Ukrainian nation-state, 1890–1895”, Slavic Review, 41:2, 1982, 219–235.

^1a Ныне г. Днепр. – Примеч. пер. с англ.

^1b Ныне г. Гуляйполе Запорожской области. – Примеч. пер. с англ.

² Ю.Ю. Кондуфор (ред.), История Украинской ССР, т. 6, Киев: Наукова думка, 1983, 16.

³ Или 10 десятин в русской системе мер, применявшейся до 1924 г. См.: М. Кубанин, Махновщина, Ленинград, б.и., 1927, 19.

⁴ Ю.К. Стрижаков, Продовольственные отряды в годы гражданской войны и иностранной интервенции 1917–1921 гг., Москва: Наука, 1973, 225.

⁵ См., напр.: П.С. Кобытов, В.А. Козлов и Б.Г. Литвак, Русское крестьянство. Этапы духовного освобождения, Москва: Мысль, 1988, 74.

⁶ Colin M. Darch, “The Makhnovischna, 1917–1921: ideology, nationalism, and peasant insurgency in early twentieth century Ukraine”, Ph.D. diss., University of Bradford, 1994, 136, 138–139.

⁷ 109 806 пудов в русской системе мер.

⁸ 52 757 пудов. См.: Вся Екатеринославская губерния, Екатеринослав, б.и., 1913, 3.

⁹ Кубанин, 18–19.

¹⁰ Вся Екатеринославская губерния, 9–10.

¹¹ Кубанин, 11.

¹² Вся Екатеринославская губерния, 42.

^12a Глава об Украине, несмотря на её важность для настоящего исследования, была сокращена до одного раздела по ряду причин. Во-первых, работы А. В. Шубина о махновском движении достаточно широко известны, поэтому нет необходимости пересказывать их содержание, тем более в обратном переводе. Во-вторых, хотя национальный вопрос вынесен в название этой главы, автор почти не затрагивает его по существу, ограничиваясь замечанием, что во время революции социально-экономические проблемы были важнее национальных. Наконец, история Украины рассматривается здесь с общероссийской точки зрения, т.е. подчинённая в прошлом территория рассматривается с точки зрения её бывшей метрополии, что может привести к ошибочным выводам научного и политического характера. – Примеч. пер. с англ.

Ирландия

¹ Наше слово (Париж), 4 июля 1916 г. Цит. по: D.R. O’Connor Lysaght (ed.), The Communists and the Irish Revolution, Dublin: LiterÉire, 1993, 59–60.

² О Ларкине написано достаточно мало исследований. См.: Emmet Larkin, James Larkin: Irish Labour Leader, 1874–1947, Routledge: London, 1965; Donal Nevin (ed.), James Larkin: Lion of the Fold, Gill and Macmillan: Dublin, 1998; and Emmet O’Connor, James Larkin, Cork University Press, 2002.

³ “The autobiography of Seán McKeown”, 23. Я благодарю Нила Гарнема за предоставленный экземпляр этих неопубликованных воспоминаний. Ларкин назначил Майкла Маккьюэна, отца Шона, секретарём НУДЛ в Белфасте в 1907 г.

⁴ Семейная традиция обсуждается в: Jim Larkin, In The Footsteps of Big Jim: A Family Biography, Dublin: Blackwater Press, 1995, 3–11.

⁵ См.: Fintan Lane, “James Connolly’s 1901 census return”, Saothar, 25, 2000, 103–106. Объём литературы по конноллилогии быстро растёт. Насчитывалось около 200 работ, посвящённых Коннолли, в 1980 г. и 350 – в 2007 г. Самая новая и подробная биография: Donal Nevin, James Connolly: ‘A Full Life’, Dublin: Gill and Macmillan, 2005.

⁶ См.: Emmet O’Connor, “Red Jim was a green man”, Irish Democrat, March–April, 2002.

⁷ Чтобы отличить их от общей массы рабочих, активисты профсоюзов, советов тред-юнионов и лейбористских политических групп в дальнейшем будут именоваться «лейбористами».

⁸ Единственная серьёзная биография: Thomas J. Morrissey, William O’Brien, 1881–1968: Socialist, Republican, Dáil Deputy, Editor and Trade Union Leader, Dublin: Four Courts Press, 2007.

⁹ Также не было ни большого числа открыто анархических организаций, ни сильного сознательно анархического влияния на ирландский синдикализм. Анархизм оказал незначительное влияние на небольшие социалистические группы в Ирландии конца XIX в., но ирландские анархисты в основном приобрели свою репутацию за рубежом. См.: Fintan Lane, The Origins of Modern Irish Socialism, 1881–1896, Cork University Press, 1997, passim; and Máirtín Ó Catháin, “The only thing worth fighting for’: Irish anarchist activism, 1871–1945” (unpublished paper).

¹⁰ См. обзор: Emmet O’Connor, A Labour History of Ireland, 1824–1960, Dublin: Gill and Macmillan, 1992.

¹¹ Mary Daly, Industrial Development and Irish National Identity, 1922–39, Dublin: Gill and Macmillan, 1992, 15.

^11a Мясник, пекарь и изготовитель подсвечников – персонажи английской народной детской песенки «Бей, барабан» («Rub-a-dub-dub»). – Примеч. пер.

¹² Donal Nevin (ed.), Trade Union Century, Cork: Mercier Press, 1994, 433–4.

¹³ National Archives, UK, Ministry of Labour reports on strikes and lockouts, 1907–12, LAB 34/7–12, LAB 34/25–30 (далее NAUK); British Parliamentary Papers, Reports on Strikes and Lockouts, 1907–12, Cd 4254, Cd 4680, Cd 5325, Cd 5850, Cd 6472, Cd 7089 (далее BPP). Цифры за 1913 г. исключены, так как статистика по причине локаута не была разбита по секторам.

¹⁴ См.: Henry Pelling, A History of British Trade Unionism, London: Penguin Books, 1974, 93–122.

^14a Торговец и землекоп – персонажи одноимённой песни Чарльза Маккея («Trade and Spade»). – Примеч. пер.

¹⁵ Ларкин мимоходом или анекдотически упоминается в обширном круге работ. Его биография, написанная Невином, неоднородна по качеству, но является хорошим компендиумом и включает библиографию из приблизительно 500 книг и статей, касающихся Ларкина.

¹⁶ О НУДЛ см.: Eric Taplin, The Dockers’ Union: A Study of the National Union of Dock Labourers, 1889–1922, Leicester University Press, 1986.

¹⁷ B.J. Ripley and J. McHugh, John Maclean, Manchester University Press, 1989, 30.

¹⁸ См. замечательное исследование деятельности Ларкина в Белфасте: John Gray, City in Revolt: James Larkin and the Belfast Dock Strike of 1907, Belfast: Blackstaff Press, 1985.

¹⁹ О газете см.: Donal Nevin, “The Irish Worker, 1911–1914”, in Nevin, James Larkin, 152–8; and John Newsinger, “‘A lamp to guide your feet’: Jim Larkin, the Irish Worker, and the Dublin working class”, European History Quarterly, 20, 1990, 63–99.

²⁰ Daily Herald, 16 July 1914.

²¹ Цит. по: Bob Holton, British Syndicalism,1900–1914, Pluto Press, London, 1976, 188.

²² O’Connor, James Larkin, 19–22. Точку зрения Секстона см.: James Sexton, Sir James Sexton, Agitator: The Life of the Dockers’ MP, An Autobiography, London: Faber and Faber, 1936.

²³ John W. Boyle, The Irish Labour Movement in the Nineteenth Century, Washington, DC: Catholic University of America Press, 1988, 12, 56.

²⁴ O’Connor, James Larkin, 25.

²⁵ См.: “Seán O’Casey on Jim Larkin”, in Nevin, James Larkin, 412–23. О Планкетте см.: D.R. O’Connor Lysaght, “Would it have been like this? James Plunkett and Strumpet City”, History Ireland, winter 2004, 9.

²⁶ Industrial Syndicalist, December 1910, 30.

²⁷ O’Connor, James Larkin, 38.

²⁸ В 1918 г. его название вновь было изменено на «Ирландская лейбористская партия – Конгресс тред-юнионов». Чтобы не множить сокращения, в дальшейшем он будет называться ИКТЮ или «Конгресс».

²⁹ См., напр.: T.V. Murphy and W.K. Roche, Irish Industrial Relations in Practice, Dublin: Oak Tree Press, 1994; and Patrick Gunnigle, Gerard McMahon, and Gerard Fitzgerald, Industrial Relations in Ireland: Theory and Practice, Gill and Macmillan, Dublin, 1999.

³⁰ См.: Boyd Black, “Re-assessing Irish Industrial Relations and Labour History: the north-east of Ireland up to 1921”, Historical Studies in Industrial Relations, 14, 2002, 45–85.

³¹ Gray, City in Revolt, 59.

³² Michael Enright, Men of Iron: Wexford Foundry Disputes, 1890 and 1911, Wexford: Wexford Council of Trade Unions, 1987, 18–19.

³³ Thomas J. Morrissey, William Martin Murphy, Dundalk: History Association of Ireland, 1997, 44–6.

³⁴ Irish Railway Record Society Archive, Dublin, Great Southern and Western Railway, files 1019, 1069. Я благодарю Конора Маккейба за эти ссылки.

³⁵ Arnold Wright, Disturbed Dublin: The Story of the Great Strike of 1913–14, With a Description of the Industries of the Irish Capital, London: Longmans, Green, and Co., 1914, 94. [Дублинский замок – главная правительственная резиденция Ирландии во времена британского владычества. – Примеч. пер.]

³⁶ Morrissey, William Martin Murphy, 56–7.

³⁷ O’Connor, James Larkin, 42.

³⁸ Напр., одно из изданий для средних школ (Curriculum Development Unit, Dublin 1913: A Divided City, Dublin: O’Brien Educational, 1984) больше говорит о социальных различиях в городе, чем о профсоюзах. Лучшая история локаута: Pádraig Yeates, Lockout: Dublin 1913, Dublin: Gill and Macmillan, 2000, 221.

³⁹ W. Coe, “The Economic History of the Engineering Industry in the North of Ireland”, Ph.D. diss., Queen’s University, Belfast, 1961, 325–62. Однако нельзя отрицать, что в Белфасте наблюдались серьёзные проблемы в области жилищного хозяйства и здравоохранения. По подсчётам Комитета здравоохранения, 3 тыс. домов в городе не имели туалетов. См.: Northern Whig, 26 January 1907.

⁴⁰ Цит. по: John Newsinger, Rebel City: Larkin, Connolly, and the Dublin Labour Movement, London: Merlin Press, 2004, 16.

⁴¹ Wright, 29, 94.

⁴² W. Ryan, “The struggle of 1913”, in Workers’ Union of Ireland, 1913: Jim Larkin and the Dublin Lock Out, Dublin: Workers’ Union of Ireland, 1964, 7.

⁴³ J.D. Clarkson, Labour and Nationalism in Ireland, 1^st ed., New York: Ams Press, 1926, 241–4.

⁴⁴ Yeates, 221.

⁴⁵ См.: Donal Nevin, “The Irish Citizen Army, 1913–16”, in Nevin, James Larkin, 257–65.

⁴⁶ Arthur Mitchell, Labour in Irish Politics, 1890–1930: The Irish Labour Movement in an Age of Revolution, Dublin: Irish University Press, 1974, 45.

⁴⁷ Black, 60.

⁴⁸ Nevin, “The Irish Citizen Army”, 260; Fred Bower, Rolling Stonemason: An Autobiography, Jonathon Cape, London, 1936, 182.

⁴⁹ C. Desmond Greaves, The Irish Transport and General Workers’ Union: The Formative Years, 1909–23, Gill and Macmillan, Dublin, 1982, 157–67.

⁵⁰ O’Connor, A Labour History of Ireland, 93.

⁵¹ См.: L.M. Cullen, An Economic History of Ireland Since 1660, London: B.T. Batsford, Ltd., 1987, 171–72; David Johnson, The Interwar Economy in Ireland, Dublin: Irish Economic and Social History Society, 1985, 3–5.

⁵² University of Ulster, Magee College (UUMC), ITUC, Annual Reports, 1916–21.

⁵³ Подробнее о движении за повышение зарплат см.: Emmet O’Connor, Syndicalism in Ireland, 1917–23, Cork University Press, 1988, 20–53.

⁵⁴ NAUK, Ministry of Labour annual reports on strikes and lockouts 1914–21, LAB 34/14–20, 34/32–39. См. также замечательный статистический анализ: David Fitzpatrick, “Strikes in Ireland, 1914–21”, Saothar, 6, 1980, 26–39.

⁵⁵ См.: Brendan Mark Browne, “Trade Boards in Northern Ireland, 1909–45”, Ph.D. diss., Queen’s University Belfast, 1989, 146–57, 340.

⁵⁶ Ещё около 8 тыс. ирландцев работали на производстве боеприпасов в Великобритании. См.: Imperial War Museum, London, French MSS, memorandum from Sir Thomas Stafford and Sir Frank Brooke to the Viceroy’s advisory council, 20 November 1918, 75/46/12; Fitzpatrick, 29–34.

⁵⁷ Philip Bagwell, The Railwaymen: The History of the National Union of Railwaymen, London: Allen and Unwin, 1963, 356–7.

⁵⁸ О деятельности ИСТР см., в особ.: Greaves, 168ff.

⁵⁹ См.: D.R. O’Connor Lysaght, “The Munster soviet creameries”, Saotharlann Staire Éireann, 1, 1981, 36–9.

^59a Парафраз Евангелия, Мф. 18:3. – Примеч. пер.

⁶⁰ Emmet O’Connor, “‘True Bolsheviks?’: The rise and fall of the Socialist Party of Ireland, 1917–21”, in D. George Boyce and Alan O’Day (eds.), Ireland in Transition, 1867–1921, London: Routledge, London, 2004, 213.

⁶¹ O’Connor, Syndicalism in Ireland, 62–3.

^61a Парафраз Евангелия, Мф. 3:10. – Примеч. пер.

⁶² См.: Conor McCabe, “The Amalgamated Society of Railway Servants and the National Union of Railwaymen in Ireland, 1911–1923”, Ph.D. diss., University of Ulster, 2006.

⁶³ UUMC, ITUC, Annual Reports, 1918–19.

⁶⁴ Наиболее подробный обзор участия лейбористов в кампании против призыва на военную службу: J. Anthony Gaughan, Thomas Johnson, Dublin: Kingdom Books, 1980, 86–122.

⁶⁵ См.: Liam Cahill, Forgotten Revolution: The Limerick Soviet, 1919, A Threat to British Power in Ireland, Dublin: O’Brien Press, 1990.

⁶⁶ Charles Townshend, “The Irish Railway Strike of 1920: industrial action and civil resistance in the struggle for independence”, Irish Historical Studies, XXI, 1979, 83.

⁶⁷ О классовом конфликте 1921–23 гг. см.: O’Connor, Syndicalism in Ireland, 96–139.

⁶⁸ О мотивах Ларкина, расколовшего ИСТР, и его последующей карьере см.: Emmet O’Connor, Reds and the Green: Ireland, Russia, and the Communist Internationals, 1919–43, University College, Dublin Press, 2004, 76–139.

⁶⁹ O’Connor, ‘True Bolsheviks?’.

⁷⁰ Единственная биография Родди Коннолли: Charlie McGuire, Roddy Connolly and the Struggle for Socialism in Ireland, Cork University Press, 2008.

⁷¹ См.: Dick Geary (ed.), Labour and Socialist Movements in Europe Before 1914, Oxford: Berg, 1989; P.F. Brissenden, The IWW: A Study of American Syndicalism, New York: Columbia University Press, New York, 1920. Значение маргинальных рабочих в культуре уоббли ярко запечатлено в: Joyce L. Kornbluh (ed.), Rebel Voices: an IWW Anthology, Ann Arbor: University of Michigan Press, 1964.

⁷² Я благодарю Люсьена ван дер Валта за это замечание и за его комментарии ко всему тексту.

к началу