Анархизм и синдикализм в колониальном и постколониальном мире (1870-1940). Часть 2

На первый взгляд, Перу начала XX века казалось малоподходящим местом для процветания анархо-синдикализма. Преимущественно аграрное общество с большим и экономически маргинальным коренным населением, Перу едва ли напоминало нацию на второй стадии промышленного производства. Несмотря на значительный рост в секторах, дававших экспортную продукцию (такую как полезные ископаемые, сахар, хлопок, шерсть), оставались обширные районы, почти не затронутые капиталистическим развитием. За исключением Лимы и Кальяо, столицы Перу и прилегающего к ней портового города, которые образовывали административный, торговый и финансовый центр страны, бросалось в глаза отсутствие значительной городской экономики. С учётом этого неудивительно, что массовый приток европейских иммигрантов, который катализировал анархо-синдикалистские рабочие движения в Аргентине и Бразилии, обошёл стороной Перу.

Однако Перу не было полностью изолировано от анархических течений. Анархические идеи и издания уже были широко распространены к началу XX века. Мануэль Гонсалес Прада, перуанский аристократ и социальный критик, занимался пропагандой анархизма вместе с горсткой радикальных иммигрантов-интеллектуалов, обосновавшихся в Лиме. Одновременно ядро самоучек – ремесленников и механиков, увлечённых работами Прудона, Бакунина, Кропоткина и Малатесты, возглавило движение по организации рабочих в Лима-Кальяо на основе анархо-синдикалистского учения. Их стараниями анархо-синдикализм стал доминирующей радикальной идеологией молодого рабочего движения Перу. Хотя влияние анархо-синдикализма было сильнее всего в Лима-Кальяо, оно также распространилось среди трудящихся слоёв на северном побережье Перу, а также в центральных и южных горных регионах¹. Идеалы и практика анархо-синдикализма привлекали широкий круг городских ремесленников, фабричных и транспортных рабочих, портовых грузчиков и сельских пролетариев². Приверженцы анархо-синдикализма составляли меньшинство в перуанском городском и сельском рабочем классе, но благодаря их решительности и активности анархо-синдикализм оказал глубокое влияние на борьбу, организацию и культуру рабочего класса Перу в первые три десятилетия XX века.

В этой главе рассматривается, как анархо-синдикалистские идеи адаптировались к перуанским условиям, прежде всего в Лима-Кальяо и южном регионе Арекипы, Куско и Пуно в 1910‑е–1920‑е, во время расцвета перуанского анархо-синдикализма. Анализируется, каким образом анархо-синдикализм сопротивлялся власти олигархического правительства, опиравшегося на класс плантаторов-креолов (сахар и хлопок), и британо-американского империализма, установившего контроль над прибыльными экспортными секторами (медь, серебро, нефть) и отечественной промышленностью (в частности, текстильной)³. Главными задачами этого сопротивления были организация профсоюзов и культурных ассоциаций, развитие радикальной пролетарской контркультуры и продвижение классовой борьбы.

Формирование рабочего класса в Лима-Кальяо можно проследить с 1890‑х и начала 1900‑х, когда экспортный бум стимулировал беспрецедентный рост городской экономики. Местные и иностранные капиталисты, вовлечённые в экспорт, направили часть своей прибыли в новые финансовые институты, инфраструктурные проекты, коммунальные компании и производство потребительских товаров.

Эту экономическую экспансию сопровождало резкое увеличение городского населения. В Лиме численность работников физического труда выросла с 9 тысяч в 1876 г. до 24 тысяч в 1908 г. К последней дате ремесленники и фабричные рабочие составляли 17% оценочного населения Лимы (140 тысяч)⁴. В Кальяо рабочая сила росла медленнее, но с 1905 по 1920 г. она удвоилась и составила 8 тысяч человек при общем населении 52 тысяч⁵. Состав этого зарождающегося рабочего класса был чрезвычайно разнороден: рабочие различались по своему происхождению, полу, расе, этнической принадлежности, возрасту и квалификации⁶. Но, независимо от этих различий, они, как правило, отрабатывали долгий рабочий день (по 12–16 часов) в суровых условиях и получали мизерную зарплату, которая едва покрывала их потребности.

В надежде улучшить свои незавидные условия труда и жизни рабочие начали обращать свои взгляды на анархизм. Этот поворот отчасти был вызван провалом мутуализма и неспособностью политической и партийной системы Перу, находившейся под контролем элиты, удовлетворить запросы рабочих. И он был решительно поддержан диссидентами из рядов элиты.

Главным среди них был Мануэль Гонсалес Прада, интеллектуал из высшего класса, который стал анархистом после общения с французскими и испанскими анархистами во время своего добровольного изгнания (1891–1898). Гонсалес Прада задействовал свои обширные таланты для того, чтобы убедить рабочих отказаться от мутуализма в пользу анархических практик. Он также основал издание «Отверженные» (Los Parias), первый анархический орган Перу, в 1904 г. Вскоре появились и другие анархические газеты: «Красное семя» (La Simiente Roja, 1905–1907), «Голодный» (El Hambriento, 1905–1910), «Человечество» (Humanidad, 1906–1907) и «Угнетённый» (El Oprimido, 1907–1909).

Эти газеты, в которых работали главным образом радикальные интеллектуалы, такие как Глисерио Тассара, Анхель Ориджи Галли, Карлос дель Барсо и Иносенсио Ломбароцци (из Чили), объясняли рабочим труды европейских анархистов и анархические воззрения на государство, буржуазию, церковь, собственность и классовые отношения. Лозунги анархистов, например, кропоткинское «Права не дают, их берут», часто помещались на первых полосах газет⁷.

Знакомству рабочих с анархической мыслью способствовали и учебные кружки. Созданные радикальными интеллектуалами совместно с рабочими Центр социалистических исследований «Первое мая» (Лима, 1906–1908) и группа «Любовь и свет» (Кальяо, 1911–1919) стали форумами для обсуждения анархических программ. Как и пресса, учебные кружки разделяли идеал самостоятельного освобождения и культурного развития рабочих. Кроме того, они прививали рабочим интернационалистское мировоззрение. 17 октября 1909 г. Центр социалистических исследований «Первое мая» организовал публичный протест в ответ на казнь испанским правительством анархиста и педагога-новатора Франсеска Феррера-и-Гуардии⁸.

За год до этого музыкальный ансамбль центра провёл выступление в память о расправе над чилийскими шахтёрами в 1907 г.⁹. Ежегодные первомайские мероприятия, посвящённые чикагским мученикам, также проходили при содействии учебных кружков и анархической прессы. Первое из таких мероприятий, организованное прежде всего Федерацией рабочих-пекарей «Звезда Перу» (Federación de Obreros Panaderos «Estrella del Perú»), состоялось в Лиме в 1905 г. Это торжество должно было не только подчеркнуть международную солидарность рабочего класса в борьбе за 8‑часовой день, но и почтить память первого перуанского мученика за дело рабочих¹⁰.

Анархо-синдикализм начал закрепляться в Лима-Кальяо с 1911 г. В этом году рабочий класс города провёл свою первую всеобщую стачку и добился успеха в организации классовых обществ сопротивления (sociedades de resistencia). Всеобщая стачка началась с забастовки на принадлежавшей американцам хлопчатобумажной фабрике «Витарте» в марте 1911 г., при участии пятисот рабочих под руководством анархо-синдикалистов. Бастующие требовали повысить зарплату, сократить рабочий день с 13 до 10 часов и отменить ночную смену. Забастовка продолжалась 29 дней и в итоге вылилась во всеобщую стачку 10 апреля, которая остановила весь бизнес и транспорт в Лиме. На следующий день президент Леги́я вмешался в конфликт и заставил администрацию принять требования рабочих¹¹. Всеобщая стачка показала эффективность тактики прямого действия и солидарности трудящихся. Но она также выявила, что сила рабочих ограниченна, поскольку её исход был определён вмешательством государства. Чтобы сохранить полученные с таким трудом приобретения и нейтрализовать растущее влияние капитала, в мае 1911 г. было создано общество сопротивления под названием Объединение текстильщиков «Витарте». Оно было призвано «служить и защищать права пролетариата в целом и рабочих-текстильщиков в частности»¹². Вслед за ним появились общества сопротивления и на других крупных текстильных фабриках Лимы.

Анархо-синдикалистская организация и практика в Лима-Кальяо набирали силу в 1912–1913 гг. В октябре 1912 г. рабочие, входившие в ориентированную на анархо-синдикализм группу «Протест» (La Protesta, 1911–1926), организовали первую Региональную рабочую федерацию Перу (ФОРП, исп. Federación Obrera Regional del Perú). Она объединяла общества сопротивления текстильщиков, пекарей, электриков и других рабочих Лима-Кальяо. Образцом для ФОРП послужила Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА, исп. Federación Obrera Regional Argentina). И, подобно ФОРА, она разделяла принципы и цели анархизма и синдикализма, выступая как за краткосрочные улучшения, так и за социальную революцию. В 1913 году ФОРА отправила двоих делегатов в Лима-Кальяо, чтобы укрепить солидарность между двумя организациями и подтолкнуть перуанских рабочих к созданию общенациональной конфедерации. Однако условия не способствовали достижению этой высокой цели. Фактически ФОРП распалась в 1916 г. из-ха хрупкости рабочих организаций в условиях экономической нестабильности, вызванной Первой мировой войной, и антипрофсоюзной политики государства¹³.

Роспуск ФОРП оказался временной неудачей. В 1916–1919 гг. анархо-синдикалистские рабочие удвоили свои усилия по организации рабочих Лимы, включая батраков на пригородных сахарных и хлопковых плантациях¹⁴. Для содействия организационной работе они убеждали существующие профсоюзные организации заводить собственные типографии и распространять идеи анархо-синдикализма. К 1919 году, вскоре после смерти Мануэля Гонсалеса Прады, рабочая профсоюзная пресса заменила собой прежние анархические газеты, редактируемые интеллектуалами¹⁵. Среди новых изданий были «Синдикалист» (El Sindicalista), выпускавшийся профсоюзом сапожников, «Текстильщик» (El Obrero Textil), «Голос пекаря» (La Voz del Panadero) и «Электрик» (El Electricista). В результате активной профсоюзной и пропагандистской работы анархо-синдикалистское движение в Лима-Кальяо значительно увеличило свою организационную силу и тактические возможности. В 1918–1919 гг. было создано несколько новых рабочих федераций (в том числе текстильщиков, печатников, каменщиков), и ФОРП была реанимирована.

В послевоенный период возник благоприятный климат для возрождения анархо-синдикалистского рабочего движения Лима-Кальяо. За годы войны условия жизни и труда рабочих ухудшились. Реальная зарплата неуклонно снижалась, поскольку с 1913 г. стоимость жизни увеличилось вдвое. Эта невыносимая ситуация в 1918 г. вызвала волну забастовок, организованных профсоюзами текстильщиков, железнодорожников, пекарей, докеров и кожевников. Хотя в ряде случаев эти забастовки были урегулированы уступками работодателей по зарплате, радикализм рабочих не ослабевал.

Наиболее значительная забастовка произошла в декабре 1918 г., когда около 2 900 рабочих на девяти крупнейших текстильных фабриках Лимы покинули рабочие места, требуя установить 8‑часовой рабочий день. Месяцем ранее президент Пардо в попытке успокоить рабочих издал указ о 8‑часовом рабочем дне для женщин и несовершеннолетних. Это оказалось просчётом с его стороны. Не желая мириться с полумерами, анархо-синдикалисты готовились организовать всеобщую забастовку. В январе 1919 г. анархо-синдикалистские профсоюзы, поддержанные широкими массами столичного рабочего класса и студентами, объявили всеобщую забастовку. Хотя их руководители были арестованы и подвергнуты пыткам, забастовка продолжалась¹⁶. После трёх дней уличных столкновений и остановки деловой активности президент Пардо 15 января признал, по выражению анархо-синдикалистского профсоюзного лидера Дельфина Ле́вано, «неотчуждаемое право» рабочих на 8‑часовой рабочий день¹⁷. Это завоевание стало важной вехой в развитии анархо-синдикалистского рабочего движения и доказало, что упорная работа по укреплению классовой сознательности, солидарности и профсоюзной организации была не напрасной¹⁸.

Через несколько месяцев после январской всеобщей забастовки анархо-синдикалистские рабочие вновь организовали массовые протесты, чтобы решить проблему стоимости жизни. В апреле Адальберто Фонкен, потомок азиатских рабочих-кули и бывший лидер профсоюза текстильщиков фабрики «Витарте», Карлос Барба, основатель и генеральный секретарь Союза сапожников и смежных профессий (1914), и Николас Гутарра, столяр и бывший генеральный секретарь ФОРП (1915), наряду с другими видными анархо-синдикалистскими лидерами создали Комитет за удешевление предметов первой необходимости (Comité Pro-Abaratamiento de las Subsistencias). Вскоре комитет открыл отделения по всему Лима-Кальяо, установив связь с 30 тысячами рабочих. Чтобы выразить свои требования по снижению цен на основные продукты питания, комитет провёл серию демонстраций и шествий, в которых участвовали тысячи рабочих и членов их семей.

Президент Пардо и предприниматели отказались уступать требованиям комитета. Войска и конная полиция разгоняли рабочие демонстрации. 27 мая комитет объявил всеобщую забастовку, которая парализовала экономическую деятельность в Лима-Кальяо. Забастовка продлилась пять дней. «Конечным итогом пятидневного хаоса, – по словам одного наблюдателя из США, – были список погибших, по скромным подсчётам включавший сто человек, несколько сотен раненых, от 300 до 500 заключённых в тюрьмах Лимы, материальный ущерб, достигавший не менее двух миллионов солей, недельная деморализация всего бизнеса и суровый урок для анархических максималистских элементов Лимы и Кальяо и их заблудших последователей»¹⁹.

Эта оценка верна лишь отчасти. Всеобщая забастовка не смогла добиться уступок, но не ослабила решимость организаторов. Действительно, в день освобождения Гутарры и Барбы из тюрьмы, где они содержались до 7 июля, они бросили вызов Легии, вновь избранному президентом. Перед многочисленной толпой сторонников Гутарра смело заявил Легии, стоявшему на балконе своей резиденции, что «народ сегодня не такой смирный, как вчера, когда он молча терпел произвол». Осудив действия полиции и зачитав требования, он заявил, что «социальная проблема не решается полным желудком: ум также нуждается в питании, чтобы образование было доступно всем, – мы хотим справедливости, свободы и равенства». Свою речь он закончил словами, что пролетариат устал от обещаний и будет защищать свои права на баррикадах²⁰. Через два дня анархо-синдикалистские рабочие возродили ФОРП и провозгласили её целью «покончить с капитализмом» и создать новое общество, в котором «каждый работает и производит согласно своим способностям и получает согласно своим потребностям»²¹.

Гутарра был прав. Пропаганда и практическая деятельность анархо-синдикалистского движения развеяла остатки пассивности, почтительности и фатализма среди организованных рабочих в Лима-Кальяо²². Это продемонстрировал их решительный ответ на новые посягательства со стороны государства и работодателей. Обнародование Легией новой конституции 1920 г., которая вводила строгое регулирование забастовок и принудительный арбитраж в трудовых конфликтах, вызвало осуждение рабочих и уличные протесты. Местная рабочая федерация (ФОЛ, исп. Federación Obrera Local [de Lima]), заменившая собой ФОРП в 1921 г., обрушилась на «юридическую уловку» правительства и поклялась, что не будет её соблюдать²³.

Несколько месяцев спустя, в сентябре 1921 г., текстильщики захватили фабрику «Эль-Инка» в ответ на планы администрации закрыть её из-за неблагоприятных для бизнеса условий. В конце концов войска по приказу местного префекта очистили фабрику от рабочих. На следующий день деловая газета Лимы «El Comercio» вышла с передовицей, которая предостерегала рабочих от подражания захватам фабрик в Италии и доказывала, что рабочие неспособны эффективно управлять сложными предприятиями²⁴.

Не приводил ли акцент на профсоюзной организации, солидарности рабочего класса и борьба за краткосрочные материальные улучшения к тому, что ФОЛ и входившие в неё профсоюзы пренебрегали культурной эмансипацией рабочих? В какой степени анархо-синдикалистский проект был связан с развитием автономной и оппозиционной рабочей культуры? Ответ даёт изучение дискурса и практики анархо-синдикалистского рабочего движения Лима-Кальяо в 1920‑е. Источники недвусмысленно свидетельствуют о том, что анархо-синдикалисты отдавали приоритет формированию антигегемонистской рабочей культуры, способной вытеснить доминирующую культуру перуанской элиты. Иначе говоря, они сделали выбор в пользу «позиционной войны», оспаривая легитимность и моральный авторитет буржуазного режима. Эта стратегия, направленная на подрыв доминирующих социальных установок и «традиционных» ценностей, предполагала приобщение рабочих к оппозиционной этике через альтернативную сеть автономных социальных и культурных структур²⁵.

На I конгрессе ФОЛ в 1921 г. представители 23 профсоюзных организаций подтвердили необходимость выработки рабочей морали и культуры. Признавая неразрывность культурной эмансипации и социальной революции, они одобрили «исключительную приверженность экономическому, нравственному и интеллектуальному совершенствованию рабочего класса»²⁶. Ставя культурную повестку наравне с экономической, ФОЛ ясно давала понять, какое значение придаётся в ней социокультурному развитию трудящихся. Чтобы подчеркнуть этот пункт, было поручено официально создать «ежедневную рабочую газету» и «народную рабочую библиотеку»²⁷. Спустя два месяца на улице Трухильо в центре Лимы появилась народная библиотека под руководством Адальберто Фонкена, открытая для мужчин и женщин всех рас. Здесь рабочим сообщали, что они получат доступ к рациональным книгам, способным «разрушить тьму народного сознания», что, в свою очередь, даст им возможность действовать против «деспотического буржуазного общественного здания [так!]»²⁸.

Даже если бы ФОЛ не поощряла воспитательную и образовательную работу среди трудящихся, этим, без сомнения, всё равно занимались бы входившие в неё организации. В профсоюзах существовало влиятельное меньшинство высоко мотивированных анархо-синдикалистских рабочих-интеллектуалов, которые были полны решимости избавить рабочих от социальных ограничений и культурной маргинализации, навязанных аристократическим строем Перу. Например, ещё в 1919 г. рабочие активисты на суконной фабрике «Санта-Каталина» стали издавать газету «Узелок» (El Nudito), где публиковались местные профсоюзные новости и социальные комментарии²⁹. В следующем году на смену «Узелку» пришёл «Текстильщик» – официальный орган Федерации текстильных рабочих Перу (ФТРП, исп. Federación de Trabajadores en Tejidos del Perú). Будучи важнейшей профсоюзной газетой Лимы в 1920‑е, «Текстильщик» с готовностью принял культурную миссию ФОЛ, настаивая на том, что «чем больше окультурен [так!] народ, тем скорее он завоюет свою свободу»³⁰. Этот взгляд находил отклик и в федерациях печатников, плотников и строителей, которые также выпускали прессу и превозносили добродетель самовыражения рабочих. Эта и другая профсоюзная пресса, редактируемая рабочими-интеллектуалами, позволяла рабочим публиковать свои стихи, обсуждать вопросы морали, обращаться к проблеме эмансипации работниц и «индейскому вопросу», вести дебаты по идеологии и анализировать отношения капитала и труда³¹. В целях социокультурного и политического образования рабочих профсоюзная пресса использовала разнообразные графические материалы. Например, «Строитель» (El Constructor), орган Союза строительных рабочих, однажды опубликовал назидательную карикатуру: рабочий, разрывающий цепи милитаризма, политики, духовенства и государства, с надписью, гласившей, что «преступление против одного рабочего есть преступление против всех»³².

Помимо прессы ФОЛ и её организации, заботясь о «моральном и интеллектуальном совершенствовании» рабочих, спонсировали множество учреждений культуры и досуга. Сюда входили рабочие библиотеки, театральные и художественные общества, музыкальные коллективы, спортивные клубы. Совместными усилиями эти автономные рабочие ассоциации меняли общественный быт и культуру рабочего класса в Лима-Кальяо. Участие рабочих, их семей и сообществ в этих ассоциациях способствовало усвоению ими анархо-синдикалистских представлений о самосовершенствовании, нормах поведения (например, воздержании от азартных игр и алкоголя), достоинстве и солидарности рабочего класса и социальной справедливости.

Прекрасной иллюстрацией этого является Рабочий музыкальный центр (РМЦ, исп. Centro Musical Obrero de Lima). Созданный в 1922 г. под руководством Дельфина Левано и при поддержке ФОЛ, РМЦ давал рабочей аудитории музыкальное и политическое образование. Выступая в рабочих районах Эль-Серкадо, Ла-Виктория, Барриос-Альтос и Ри́мак, РМЦ знакомил слушателей с разными формами музыкальных произведений и с песнями, посвящёнными освобождению, правам, свободе, победам и страстям рабочих³³. В его репертуар, среди прочего, входили «Интернационал», «Анархо», «Отверженный», «Песня народа» («Canto del Pueblo»), «Мятежная пролетарская лира» («Lira rebelde proletaria») и «Песня труда» («Canto del Trabajo»)³⁴. Последняя песня – характерный пример социальной критики и мятежного духа в пропаганде РМЦ³⁵:

Чтобы рабочие выучили эти песни, профсоюзы печатали и распространяли революционные песенники. Профсоюз «Санта-Каталины», например, к 1 мая 1927 г. издал сборник «Универсальные пролетарские гимны и пролетарские песни на сегодня». Составители говорили, что этот песенник должен был породить «новую социальную этику» и помочь «прекрасному труду устранить народные предрассудки»³⁶.

Анархо-синдикалисты также вводили новые социальные практики, ритуалы и торжества, чтобы привить рабочим оппозиционные ценности и изменить их мировоззрение. В Витарте, текстильном предместье Лимы, группа анархо-синдикалистов проводила ежегодный фабричный праздник, ставший воплощением культуры и солидарности рабочего класса.

Первый фабричный праздник (fiesta de la planta) состоялся 25 декабря 1921 г.³⁷. Организаторы намеренно выбрали эту дату, чтобы составить конкуренцию христианскому Рождеству. В праздновании, длившемся весь день, участвовали рабочие и профсоюзные организации со всей округи, и оно включало в себя классово окрашенные речи, дань памяти «товарищам, павшим в социальной борьбе», ритуал посадки деревьев, пикники, футбольные матчи, музыкальные и танцевальные представления. Все эти мероприятия проходили без употребления алкоголя, в соответствии с моральными ограничениями анархистов³⁸.

Другие организации, входившие в ФОЛ, устраивали вечера, чтобы отпраздновать создание профсоюзов или собрать средства на забастовки и другие профсоюзные расходы³⁹. Кроме того, анархо-синдикалистское движение на протяжении 1920‑х продолжало отмечать Первомай. Показательно, что все эти мероприятия позволяли рабочим утверждать свою власть в публичном пространстве.

Другим важным институтом рабочей культуры являлся народный университет. Созданный по инициативе студентов-новаторов из университета Сан-Маркос, народный университет был задуман как часть широкой программы рабочего образования: прослушавшие курс сами должны были выступать как педагоги, посвятившие себя культурному развитию остальных рабочих и крестьян⁴⁰.

Хотя руководство и преподавание находились в руках студентов, анархо-синдикалистское движение поддерживало обучение рабочих в народных университетах (НУ), открытых в Лиме и Витарте в 1921 г. Это одобрение во многом объяснялось тем, что НУ открыто поддерживали интегральное образование для рабочих и борьбу за социальную справедливость. Популярности НУ не вредило и то, что они были названы в честь анархиста-интеллектуала Гонсалеса Прады. Тем не менее, согласно «Текстильщику», некоторые рабочие не хотели идти в НУ из-за своей «склонности с недоверием смотреть на всё, что не происходит из рабочего класса»⁴¹.

Однако чаще анархо-синдикалистские рабочие стремились попасть в НУ как слушатели или преподаватели, чтобы распространять там свои идеи. Например, в Витарте рабочие вывесили на стенах НУ красные транспаранты с лозунгами: «Истина, справедливость, свобода», «Культура освобождает человека», «Пьяный – существо без воли». На видном месте находился красно-белый знак с тремя восьмёрками, символизировавший восемь часов труда, восемь часов обучения и восемь часов отдыха – в соответствии с позицией Первого Интернационала⁴².

Анархо-синдикалистское рабочее движение рассматривало НУ как часть своей обширной сети культурных ассоциаций, которые можно было задействовать в поддержку его проекта и классовой борьбы. Примером этого стали массовые протесты против предпринятой Легией и католической церковью попытки официально посвятить Перу Пресвятому Сердцу Христову в мае 1923 г. Ввиду угрозы того, что влияние церкви усилится, а свобода мысли будет подавляться, ФОЛ объединилась со студентами и вывела профсоюзы, культурные группы и НУ на массовые демонстрации против посвящения. После яростной схватки протестующих с силами порядка, в которой погибли рабочий и студент, правительство Легии посчитало разумным отметить церемонию⁴³. Но Легия потребовал принять меры против «центров народного возбуждения», как он насмешливо прозвал НУ⁴⁴. После протестов студенты и рабочие, связанные с НУ, подверглись арестам, и многие были депортированы.

Легия считал опасными не только НУ, но и анархо-синдикалистскую культурную инфраструктуру в целом. Исполняя волю церкви, работодателей и политической элиты, Легия отдавал распоряжения о закрытии рабочих библиотек и профсоюзных газет. В 1921 году полиция разгромила Народную библиотеку имени Рикардо Пальмы в парке Нептуно, а следующем году конфисковала фонды рабочей библиотеки в Римаке⁴⁵.

Выпуск профсоюзных газет часто приостанавливался или прекращался из-за государственных репрессий. После двух лет издания «Солидарность» (Solidaridad), один из официальных органов ФОЛ, была принудительно закрыта в 1927 г. Той же политике следовала буржуазная цензура. В 1924 году М. А. Арсельес, генеральный секретарь ФОЛ, жаловался, что буржуазная пресса отказывается печатать обращения профсоюзов о бесчеловечном обращении администрации предприятий с рабочими⁴⁶. Правительство Легии также преследовало РМЦ под предлогом того, что его члены участвовали в антиклерикальных протестах 1923 г. ФОЛ в 1924 г. осудила режим Легии за его «отвратительную кампанию, которая препятствует освобождению рабочего класса посредством культурного развития». Это осуждение было вызвано арестом в Витарте чилийского студента, выступавшего с докладом о Мексиканской революции перед членами профсоюза⁴⁷.

Перуанский вариант революционного синдикализма

Говоря об анархо-синдикализме в Лима-Кальяо, нужно обращать внимание не только на классовое профсоюзное движение и пролетарскую контркультуру, но и на множественность значений революционного синдикализма. В 1921 году ФОЛ официально приняла революционно-синдикалистскую доктрину. Шесть лет спустя она подтвердила эту идеологическую и политическую ориентацию на II Местном рабочем конгрессе. На I Местном рабочем конгрессе генеральный секретарь Дельфин Левано определил революционный синдикализм как «борьбу не только за достижение, посредством рабочей организации и прямого действия, немедленных улучшений, но также за интеллектуальное и моральное возвышение рабочего… Он отбрасывает всё, что является ошибкой, препятствием, ложью, мешая эффективной солидарности всех эксплуатируемых на земле, и движется навстречу будущему, к цели средней программы синдикализма: упразднить работодателя и наёмного работника, создав на свободной земле общество свободных производителей»⁴⁸.

Хотя интерпретации революционного синдикализма среди членов ФОЛ были разными, большинство вместе с Левано отдавало приоритет практическим целям рабочей организации, солидарности и культурного подъёма. До либертарной социальной революции предстояло пройти долгий путь. Артуро Сабросо, лидер профсоюза текстильщиков, подробно останавливался на этом в статье «За революционный синдикализм», которая появилась в «Текстильщике» вскоре после I конгресса. Сабросо говорил, что перуанские рабочие «должны быть революционерами», но с оговоркой, что на первом месте должны стоять синдикалистская организация, единство рабочего класса и «формирование сознательности у наших товарищей». Он предостерегал рабочих от импульсивных действий и призывал к осторожной, продуманной синдикальной тактике⁴⁹.

Стремление придать революционному синдикализму прагматичный характер было оправданно в перуанских условиях. Как отмечал один наблюдатель в 1921 г., рабочее движение Лимы страдало, во-первых, от влияния консервативных организаций ремесленников, во-вторых, от отсутствия классового сознания и профсоюзной организации среди многих групп городской рабочей силы и, в-третьих, от неизменной враждебности государства и работодателей⁵⁰.

Перуанские анархо-синдикалисты в 1920‑е именовали себя как революционными синдикалистами, так и просто синдикалистами. Их понимание принципов и практик революционного синдикализма основывалось главным образом на опыте Первого Интернационала, французской Всеобщей конфедерации труда (ВКТ, фр. Confédération Générale du Travail) и аргентинской ФОРА⁵¹. По сути, они выступали за самостоятельность рабочих и преобладание классовых профсоюзных организаций в борьбе за краткосрочные экономические улучшения и, в перспективе, за полное освобождение путём уничтожения капитализма и буржуазного государства. Они также поддерживали отказ от партийной и электоральной политики в пользу тактики прямого действия, особенно забастовок. В этих общих рамках перуанские анархо-синдикалисты, как и их товарищи в европейских и других странах, стремились приспособить революционную синдикалистскую доктрину к местным условиям и расстановке сил⁵².

В ответ на неблагоприятные экономические и политические условия анархо-синдикалисты умерили свои цели и проводили прагматическую линию в классовой борьбе. Усиление конкуренции на городском рынке труда – из-за низких темпов экономического роста и притока сельских мигрантов – ослабляло переговорные позиции организованного труда и ставило под сомнение его способность представлять широкие рабочие массы. В 1920–1931 гг. население Лимы выросло на 68%, с 223 807 до 376 097 жителей⁵³. За этот же период доля работников, занятых в кустарном и промышленном производстве, выросла всего на 1%⁵⁴. Бо́льшая часть этого прироста приходилась на строительную отрасль, где рабочих было трудно организовать. Учитывая неблагоприятную экономическую среду и режим, направленный на защиту интересов национального и иностранного капитала, анархо-синдикалисты сделали выбор в пользу практического синдикализма, соразмерного ограниченной силе организованного труда.

Откладывая революционные цели и действия, они вместо этого сосредоточились на защите прав рабочих и улучшении условий труда и жизни. Для этого они использовали и прямые, и непрямые действия. Называя забастовку главным оружием рабочих, ФОЛ и входящие в неё профсоюзы часто вели переговоры с работодателями и представителями государства⁵⁵. Сочетание прямого и непрямого действия оказалось эффективным, например, когда профсоюз на хлопчатобумажной фабрике «Эль-Инка» смог предотвратить сокращение зарплаты после установки усовершенствованных ткацких станков в 1928 г. Профсоюз остановил работу и вынудил правительственную Секцию труда вмешаться⁵⁶.

В целом анархо-синдикалистское рабочее движение старалось воздерживаться от рискованных акций, таких как всеобщие забастовки. За исключением 1923 г., когда прошло три всеобщих забастовки, они случались редко. ФОЛ и входящие в её состав федерации оставляли организацию всеобщих забастовок и массовых уличных демонстраций для чрезвычайных ситуаций, когда, например, требовалось освободить арестованных профсоюзных лидеров, отстоять право на создание профсоюзов или добиться отмены невыгодных для рабочих законов, таких как Закон о дорожной мобилизации (подробнее в следующем разделе). Эта тенденция избегать потенциально дорогостоящих прямых конфронтаций с государством оставила у одного рабочего-анархо-синдикалиста впечатление, что революционный синдикализм был, по сути, «завоеванием прав рабочих без доведения до крайностей»⁵⁷.

Перуанский революционный синдикализм, воплощённый профсоюзным движением Лима-Кальяо, имел две других отличительных черты. Во-первых, он проявлял живой интерес к эмансипации женщин и трудящихся из коренных народов. Среди работниц велась активная профсоюзная и пропагандистская работа. Выдвигая требование равной платы за равную работу, анархо-синдикалисты стремились организовать работниц текстильной и лёгкой промышленности. ФОЛ и ФТРП также начали кампанию по организации 23 тысяч домработниц Лимы⁵⁸.

Организация и культурная эмансипация индейских крестьян также была одной из важных задач анархо-синдикалистского рабочего движения. Это нашло отражение в сотрудничестве профсоюзов с комитетом Тауантинсуйу (см. следующий раздел) и в повестке «индейского освобождения», принятой II Рабочим конгрессом⁵⁹. Последняя носила выраженный интернационалистский характер. Профсоюзная пресса Лимы поддерживала связь с анархо-синдикалистскими организациями в Америке и Европе и перепечатывала новости о рабочем движении со всего мира⁶⁰. Анархо-синдикалистские профсоюзы не оставляли без внимания зарубежные события. Так, несмотря на то, что правительство препятствовало распространению новостей о казни анархистов Сакко и Ванцетти в 1927 г., вести быстро разошлись, и организованные трудящиеся ответили забастовками протеста⁶¹. За два дня до казни докеры Кальяо выразили своё осуждение, оставив работу. Железнодорожники последовали их примеру. ФТРП также призвала текстильщиков бастовать и осудила отказавшихся как «рабочих без сознательности»⁶².

Революционный синдикализм, практикуемый профсоюзным движением Лима-Кальяо, не избежал критики. Прежде всего эта критика исходила из рядов самого движения и из групп, симпатизировавших анархо-синдикализму. Союз рабочих гражданского строительства жаловался на бюрократизм ФОЛ и её склонность «каждую минуту, в каждый критический момент ссылаться на революционный синдикализм, стараясь при этом обращаться со своими просьбами к государству»⁶³. Федерация плотников и смежных отраслей неодобрительно относилась к влиянию непролетарских элементов, таких как студенты⁶⁴. Группа «Рабочий-анархист» критиковала ФОЛ за принятие марксисткой политики и «ложных теорий спасения» ради собственного успеха⁶⁵.

«Солидарность» сразу опровергла подобные утверждения, говоря, что ни один профсоюз в федерации не принял коммунистических принципов⁶⁶. Революционные синдикалисты ранее защищались от таких же обвинений со стороны антибольшевистских анархистов из группы «Протест»⁶⁷. Как и французская ВКТ, ФОЛ охватывала всех рабочих, независимо от их политической ориентации, если они поддерживали классовое профсоюзное движение. Однако находились и несогласные с аполитичной позицией ФОЛ, и они энергично отстаивали свою точку зрения на II Рабочем конгрессе в 1927 г.

Социалистические рабочие и интеллектуалы критиковали ФОЛ за неучастие в политике и идеологический «нейтралитет». Они призывали к идеологической работе среди рабочих и созданию национальной конфедерации труда с целью захвата государства и перераспределения богатства⁶⁸. Артуро Сабросо, присутствовавший на конгрессе в качестве генерального секретаря, был одним из тех, кто склонил рабочих делегатов, представлявших 27 профсоюзов, подтвердить свою приверженность революционному синдикализму⁶⁹. Он отверг обвинение, что ФОЛ игнорировала политические вопросы. Он напомнил, что ФОЛ вела борьбу против «тиранических законов», и социалисты с неохотой признали это⁷⁰. В конечном итоге возобладали аргументы о необходимости придерживаться революционного синдикализма, чтобы избежать идеологического сектантства и сохранить единство рабочего класса⁷¹.

Идейные разногласия внутри профсоюзного движения на время ослабли, когда в июне 1927 г. режим Легии арестовал десятки рабочих лидеров и активистов всех течений. Однако конфликты по поводу идеологии, партийной политики и профсоюзной автономии возобновились с новой силой в начале 1930‑х, когда новообразованные Перуанская коммунистическая партия и социал-демократическая Перуанская апристская партия стали соперничать за контроль над рабочим движением.

Анархо-синдикализм на южных высокогорьях Перу

В южном высокогорном регионе Перу, включающем андские департаменты Арекипа, Куско и Пуно, в конце 1910‑х – 1920‑е сложилась рассеянная, но значительная сеть анархо-синдикалистского движения. Её возникновение совпало с ростом экспорта шерсти в Перу. Увеличение объёмов шерстяной торговли в 1902–1924 гг. способствовало установлению торговых связей между тремя департаментами и стимулировало расширение крупных поместий (асьенд), улучшение инфраструктуры и развитие городской экономики в Арекипе и Куско. Контакты между анархистами и анархо-синдикалистами на юге Перу облегчились благодаря открытию в 1908 г. Южной железной дороги, которая связала районы производства шерсти в Пуно и Куско с Мольендо, главным портом Арекипы. Как столица одноимённого департамента и коммерческий центр южной региональной экономики, Арекипа стала опорным пунктом анархо-синдикалистской сети на юге Перу.

Развитие анархо-синдикализма в Арекипе можно проследить по влиянию четырёх факторов: 1) радикальная либеральная пресса, 2) рабочее движение Лимы, 3) анархисты-иммигранты и 4) заграничные связи с чилийскими анархо-синдикалистами. Каждый из этих факторов будет рассмотрен по очереди. Во-первых, в 1890‑е – начале 1900‑х среди интеллектуалов из среднего класса и ремесленников сложился радикально-либеральный дискурс, резко критический по отношению к аристократическому, консервативному и клерикальному обществу Арекипы.

Вдохновлённые Мануэлем Гонсалесом Прадой, видные либеральные арекипеньо, такие как Мариано Лино Урьета, Мануэль Мостахо, Модесто Ма́лага и Армандо Кирос Переа, постоянно осуждали репрессивную и эксплуататорскую природу олигархии, религии и капитализма⁷². Издаваемые ими радикальные газеты «Таран» (El Ariete), «Красное знамя» (Bandera Roja), «Вулкан» (El Volcán), «Рабочая оборона» (Defensa Obrera) и «Федерация» (La Federación) освещали местные политические проблемы и темы, позднее подхваченные анархо-синдикалистами Арекипы.

В этих изданиях часто появлялись передовицы и письма, описывавшие «трагедию централистской тирании» и требовавшие децентрализации⁷³. Призывы к освобождению личности, защите прав и достоинства рабочих и раскрепощению индейцев также были постоянной темой⁷⁴. Кроме того, радикально-либеральная пресса Арекипы поощряла организацию ремесленников и рабочих для защиты ими своих интересов. Всё это способствовало зарождению народного оппозиционного движения, которое проявило себя в первых крупных забастовках Арекипы (1902), в первом праздновании Первомая (1906), в создании Рабочего социального центра Арекипы (Centro Social Obrero de Arequipa, 1905), анархического Кооператива-сберкассы Арекипы (Cooperativa y Caja de Ahorros de Arequipa, 1912) и классовых Рабочей коалиции районов (La Coalición Obrera de los Barrios, 1918) и «Красной помощи» (Socorros Rojos, 1919)⁷⁵.

Вторым важным фактором для складывания анархо-синдикалистской организации и практики в Арекипе было влияние рабочих движений Лимы и, в меньшей степени, Аргентины и Чили. Принципы, цели, классовая борьба и организационные структуры этих относительно продвинутых движений служили ориентиром для рабочих Арекипы.

Например, в декабре 1918 г. ремесленники и рабочие, ссылаясь на новости об усилении пролетарской борьбы в Аргентине, Чили и Лиме, организовали Общество рабочих и взаимной помощи (ОРВП, исп. Sociedad de Obreros y Socorros Mutuos). Это было классовое общество сопротивления, которое отвергало официальную политику и придерживалось принципа «Освобождение рабочих должно быть задачей самих рабочих»⁷⁶. Через два месяца, следуя примеру анархо-синдикалистского рабочего движения Лимы, ОРВП начало пропагандистскую кампанию, чтобы сплотить рабочих Арекипы в борьбе за 8‑часовой рабочий день.

21 июля 1919 г. основные рабочие организации Арекипы вновь последовали за Лимой и создали Комитет за удешевление предметов первой необходимости, чтобы добиться снижения цен на продовольствие, аренду жилья и коммунальные услуги. Как и в Лиме, этот комитет представил властям список требований, и когда они были проигнорированы, рабочие ответили всеобщей забастовкой. Первая всеобщая забастовка Арекипы продолжалась восемь дней в начале октября, в ней участвовали профсоюзы сапожников, текстильщиков, механиков и транспортников, связанные с комитетом, а также торговые служащие и железнодорожники, работавшие на британскую Перуанскую корпорацию. Хотя забастовка получила широкую поддержку, её результаты были неоднозначными. Требования работников Перуанской корпорации относительно зарплат и пособий были удовлетворены, но призыв к снижению цен остался без ответа. После этого комитет несколько месяцев проводил массовые демонстрации и продолжал продвигать анархо-синдикалистскую повестку⁷⁷.

После всеобщей забастовки 1919 г. ремесленники и рабочие Арекипы начали активно создавать профессиональные объедения. При умелой поддержке со стороны анархо-синдикалистов, связанных с «Красной помощью», они в 1921 г. основали Рабочую федерацию Арекипы (ФОА, исп. Federación Obrera Arequipeña)⁷⁸. Поставившая своей целью «заботу об истинных интересах рабочего класса» ФОА включала в себя железнодорожников, служащих, транспортников, парикмахеров, пекарей и других ремесленников⁷⁹. В 1919–1926 гг. появилось множество обществ сопротивления и профсоюзов среди пекарей, кожевников, сапожников, печатников, деревообделочников, железнодорожников и строителей. Они, в свою очередь, скоро организовались в отраслевые и местные федерации труда⁸⁰.

Расширение рабочей организации отвечало политике ФОРП, которая в 1919 г. призвала перуанских рабочих создавать профсоюзы и федерации, чтобы повысить свою способность к прямым действиям против капиталистов и государства⁸¹. После создания в 1926 г. Местной рабочей федерации Арекипы (ФОЛА, исп. Federación Obrera Local de Arequipa), смоделированной по образцу ФОЛ – Лимы, обозначилась чёткая симметрия между анархо-синдикалистскими рабочими движениями Арекипы и Лимы. Действительно, заявленная ФОЛА первоочередная задача добиться «целостного объединения всех рабочих» в стремлении к «свободе и справедливости» отражала ориентацию ФОЛ – Лимы⁸².

Анархо-синдикалистское рабочее движение в Арекипе, как и в Лиме, использовало прямые и непрямые действия для достижения непосредственных и долгосрочных целей. Например, в октябре 1923 г. рабочие организации Арекипы устроили протесты и забастовки против повышения тарифов на пассажирские и грузовые перевозки на железных дорогах Перуанской корпорации. ОРВП и Союз портных (Unión de Sastres) осуждали империалистический характер корпорации, «пьющей кровь народа». Одновременно они пытались заручиться поддержкой торговой палаты Арекипы. В конечном итоге это давление заставило перуанское правительство и отменить повышение цен⁸³.

Два года спустя рабочее движение, применив сильнейшее оружие анархо-синдикалистов, объявило всеобщую забастовку, чтобы потребовать от правительства отмены Закона о дорожной мобилизации (Ley de Conscripción Vial), согласно которому взрослые мужчины были обязаны регистрироваться и работать на государственные инфраструктурные проекты не менее двенадцати дней в году⁸⁴. Эта забастовка подробнее рассматривается ниже. Пока же достаточно сказать, что её возглавило Народное рабочее собрание (Asamblea Obrera-Popular), созданная по этому случаю зонтичная организация, которая объединяла анархо-синдикалистские организации Арекипы и координировала действия с ФОЛ – Лимой⁸⁵. Правительство рассматривало Народное рабочее собрание как подрывную организацию «агитаторов». Связи с ФОЛ – Лимой и чилийскими элементами «Индустриальных рабочих мира» (ИРМ) усиливали эти подозрения⁸⁶. После всеобщей забастовки в декабре 1925 г. правительство попыталось арестовать причастных профсоюзных лидеров, даже при том, что оно не могло определить руководителей собрания, которое «не имело действующего председателя и соответствовало анархическому режиму»⁸⁷.

Боевой дух и выраженное классовое сознание рабочего движения Арекипы контрастировали с его относительно небольшой численностью и недостаточной развитостью. Арекипа имела только 45 тысяч жителей в 1925 г., динамичный промышленный сектор здесь отсутствовал. Тем не менее анархо-синдикалистское рабочее движение расширялось за счёт рабочих, трудившихся в десятках кустарных мастерских, в 19 торговых домах и на 15 фабриках и заводах⁸⁸.

Подражая рабочему движению Лимы, общества сопротивления и профсоюзы Арекипы создавали органические связи с широкими народными массами. Спонсируя на низовом уровне рабочие библиотеки, театральные труппы и спортивные клубы, они стремились к двум основным целям: развитию рабочей солидарности и социокультурной эмансипации рабочих⁸⁹. Например, профсоюз кондукторов и работников трамвая курировал футбольный клуб «Транелек». Как дополнение профсоюза, который, в свою очередь, был связан с Народным рабочим собранием, «Транелек» участвовал в прямых действиях в защиту интересов рабочего класса, таких как протесты против дорожной мобилизации⁹⁰.

Ритуальный календарь анархо-синдикалистов Арекипы также складывался параллельно Лиме. Помимо первомайских торжеств проводились мероприятия в ознаменование создания рабочих организаций, а также траурные церемонии в память о мучениках рабочего класса. Ежегодно при поддержке рабочих обществ Арекипы проходили мероприятия, посвящённые «памяти обездоленных жертв 30 января 1915 г.»⁹¹. В этот день рабочая публика вспоминала массовый протест против жёстких экономических мер на главной площади Арекипы, во время которого тринадцать рабочих были жестоко убиты жандармами и полицией. Подобные ритуальные мероприятия напоминали рабочим о классовых предрассудках и репрессивном характере государства и укрепляли солидарность рабочего класса.

Влияние анархистов-иммигрантов стало третьим фактором распространения анархо-синдикалистской идеологии и организации в Арекипе. Главным из них был Рамон Русиньоль, испанский архитектор, приехавший в Арекипу в 1919 г. Самоотверженный и неутомимый пропагандист анархо-синдикалистского учения, Русиньоль выступал перед рабочими в своей студии в Антикилье, в центре города. Своей миссионерской деятельностью Русиньоль превратил баррио Антиквилья в либертарное пространство, где собирались, общались и обучались радикальные рабочие группы и анархо-синдикалистские профсоюзные лидеры⁹².

Хасинто Льендо и Франсиско Рамос, два его преданных ученика, стали видными анархо-синдикалистскими деятелями в середине 1920‑х. Льендо, типографский работник, был лидером боевитого Народного рабочего собрания. Рамос, портной, был секретарём-протоколистом в ФОЛА. Русиньоль также был наставником кружка студентов, которым он завещал нести «свет знания» в рабочие и ремесленные организации Арекипы⁹³. Перед тем как его арестовали за предполагаемую подрывную деятельность и сослали на остров Такиле в 1927 г., он основал народный университет. Это учебное заведение, где преподавали студенты-анархисты, издававшие «Человечество» (Humanidad), еженедельную газету «свободных студентов», стремилось предоставить рабочим интегральное образование. Русиньоль и его последователи выступали за самосовершенствование рабочих и проводили занятия в народном университете с помощью таких местных организаций, как Общество рабочих и взаимной помощи, Рабочая коалиция районов и Общество пекарей и строителей (Sociedad de Panaderos y Constructores)⁹⁴.

Европейские иммигранты были не единственными иностранцами, пропагандировавшими анархо-синдикализм в Арекипе. Например, Мануэль Б. Родас, текстильщик из Боливии, активно занимался организацией фабричных рабочих-арекипеньо на принципах анархо-синдикализма. В 1916–1922 гг. Родас работал на «Ла Индустриаль Уайко», относительно крупной текстильной фабрике с более чем 200 рабочими в молодом промышленном секторе Арекипы. По-видимому, при содействии Русиньоля, Родас убедил рабочих фабрики создать профсоюз и применить тактику прямого действия для повышения зарплаты и улучшения условий труда. Ответные действия со стороны владельцев фабрики, общества «М. Форга и сыновья», не заставили себя ждать. 20 октября 1922 г., в разгар забастовки на «Уайко», владельцы объявили локаут, отказались признавать профсоюз и подали префекту Арекипы прошение о высылке Родаса. В прошении они ловко играли на националистических и государственнических предрассудках префекта: «[Родас] является одним из главных пропагандистов забастовки. Это лицо имеет боливийское гражданство, и, следовательно, его высылка как элемента, опасного для общественного порядка, предписывается законом». Префект согласился с собственниками, несмотря на уверения рабочих делегатов, что Родас был несправедливо лишён работы и являлся всего лишь казначеем общества взаимной помощи⁹⁵.

Однако высылка Родаса не помешала текстильщикам создать анархо-синдикалистский профсоюз. В 1926 году Союз текстильщиков «Уайко» (Unión Textil del Huaico) принял, в духе ИРМ, лозунг «Один за всех, и все за одного», предостерегая рабочих от того, чтобы «жить в изоляции и безропотно страдать [так!] капиталистическим угнетением»⁹⁶. Следуя своему кредо, профсоюз укреплял рабочую солидарность и добивался улучшений для рабочих «Уайко» на протяжении 1920‑х.

Заграничные контакты с чилийскими рабочими из ИРМ являлись ещё одним важным фактором в распространении анархо-синдикализма в Арекипе. Вначале чилийские активисты ИРМ пытались установить с связь с анархо-синдикалистским движением Лимы. По большей части это происходило в форме нечастых официальных сообщений и распространения пропаганды. В 1922 году, например, Луис Армандо Тривиньо, видный чилийский деятель ИРМ, опубликовал в «Протесте» ряд статей о преимуществах организации и методов ИРМ и призвал к «солидарности с международным охватом»⁹⁷.

Это обращение, несомненно, подействовало на отдельных рабочих, но нет доказательств того, что это оказало серьёзное влияние на профсоюзное движение Лимы⁹⁸. Напротив, взаимодействие с чилийскими уоббли глубоко повлияло на профсоюзные организации Арекипы, особенно служащих и портовых рабочих в Мольендо. В отличие от своих товарищей в Лиме, рабочие Арекипы имели тесные и содержательные контакты с чилийскими активистами ИРМ на протяжении 1920‑х.

Учитывая неполноту источников, трудно точно определить, когда чилийские портовые рабочие из ИРМ установили связь со своими перуанскими коллегами в Мольендо, но к 1925 г. она уже существовала. По сообщениям полиции, члены ИРМ с кораблей «Мапочо» и «Качапоаль», принадлежавших Южно-Американскому пароходству, устраивали по ночам тайные собрания с перуанскими рабочими в заброшенном доме на улице Ислай⁹⁹. «Голос моря» (Voz del Mar), орган ИРМ в Вальпараисо, в номере от 24 марта 1925 г. приветствовал создание «в Мольендо местной секции ИРМ».

По-видимому, ИРМ развернули свою деятельность в Мольендо после успешной всеобщей забастовки портовых и железнодорожных рабочих, проходившей с 18 по 25 февраля. По словам делегатов от «морских ассоциаций» (Agrupaciones del Mar) в Мольендо, забастовка была вызвана необоснованным увольнением трёх складских рабочих по распоряжению менеджеров Перуанской корпорации. В сообщении от 8 марта делегаты выразили свою благодарность «дорогим товарищам с “Мапочо” и “Качапоаля”», рабочему «центру Вальпараисо» и «всем братьям с чилийского побережья» за их солидарность. Они называли Перу «страной, где [англо]саксы господствуют и стремятся заглушить голос рабочего террором». В заключение они подтверждали свою поддержку ИРМ: «…Объединение рабочих является нашим главным желанием, потому что тот, кто живёт за счёт пота и усталости от труда, не должен признавать границ или флагов, и ради этого мы не будем отделяться от ИРМ, которых мы считаем величайшим древом в мире [так!]»¹⁰⁰.

Перуанские правоохранительные органы часто с тревогой отмечали интернационализм рабочего класса и неприятие национальных различий южными рабочими. В донесении под названием «О большевистском международном обществе Y.W.W. [так!]» один агент предупреждал префекта Арекипы о крамольной «теории», выдвинутой Октавио Манрике, председателем Конфедерации железнодорожных рабочих Юга. Как отмечалось, Манрике убеждал товарищей, что, «с точки зрения рабочей родины, не существует ни страны, ни классового соперничества»¹⁰¹. То, что многие рабочие-арекипеньо разделяли этот взгляд, говорит о необычайном развитии классового сознания¹⁰². И это несмотря на длительный пограничный спор между Перу и Чили и совместные усилия обоих национальных правительств по нагнетанию патриотического пыла¹⁰³.

Для перуанских властей «большевистское» влияние ИРМ в стратегически важном порту Мольендо было неприемлемым. Бедоя, сенатор от Арекипы, потребовал принять суровые меры в своей пламенной речи перед перуанским конгрессом. Он настаивал: «Чилийцы и другие иностранцы занесли вирус большевизма в Мольендо, и правительство должно уничтожить их ради спокойствия нации»¹⁰⁴. Едва он высказал такое пожелание, как 4 мая силы безопасности депортировали Октавио Манрике и ещё одного радикального лидера железнодорожников и заставили нескольких известных пропагандистов ИРМ бежать в Чили¹⁰⁵.

Несмотря на эти меры, субпрефект провинции Ислай предупреждал, что в Союзе морских рабочих в Мольендо ещё остаются «подрывные» лидеры и идеи¹⁰⁶. Это предупреждение оказалось ненапрасным. В январе и начале февраля 1926 г. четыреста-пятьсот докеров провели серию протестов и забастовок против низких зарплат и использования непрофсоюзных рабочих на погрузке¹⁰⁷. Разгоревшийся конфликт между портовой таможней и докерами привёл к тому, что один рабочий напал на главу компании «Mollendo Agencies & Co.», устанавливавшей правила погрузки¹⁰⁸. Как сообщалось, перед этим инцидентом, 14 января, Рауль Алехандро Нуньес Гомес и его брат Хулио Фернандо, радикальные адвокаты и издатели анархической газеты «Метла» (La Escoba), призывали к массовым протестам против муниципальных властей.

Согласно субпрефекту, целью движения было дискредитировать городских чиновников и подорвать их авторитет, заставив рабочие советы разорвать отношения с правительством¹⁰⁹. В этой обстановке перуанское правительство 8 февраля направило в Мольендо два военных корабля, чтобы восстановить порядок. Однако рабочие волнения продолжались. Начальник порта сообщал о новой забастовке докеров 23 февраля и просил «депортировать большевиков, терроризирующих Мольендо»¹¹⁰. В начале марта префект Арекипы распорядился закрыть «Метлу», а двенадцать известных радикалов – братья Нуньес Гомес, таможенный чиновник и девять докеров – были арестованы и отправлены в Лиму¹¹¹.

Репрессии, направленные на подавление рабочего движение в Мольендо и нейтрализацию влияния ИРМ, анархистов и коммунистов среди рабочих Арекипы, усилились в конце 1920‑х. В сентябре 1927 г. президент дал всем префектам поручение «воспрепятствовать нежелательным элементам распространять пропаганду антиобщественных учений». Одновременно предписывалось создать реестры как отечественных, так и иностранных пропагандистов и нарушителей спокойствия. Эти и другие репрессивные меры, судя по всему, разорвали связь между чилийскими уоббли и рабочими-арекипеньо. Тем не менее доктрины анархистов и ИРМ оставались известны рабочему движению Мольендо и Арекипы. Прямое действие, требование социальной справедливости, выражение классовой солидарности рабочих и осуждение капитализма оставались главными принципами местных рабочих организаций и в начале 1930‑х, и позднее¹¹².

Как отмечалось ранее, распространение анархо-синдикализма на Арекипу было частью более широкой региональной тенденции, наблюдавшейся также в южных высокогорных департаментах Куско и Пуно. Анархические идеи начали распространяться в Куско в первое десятилетие XX в. Анархическая пресса из Лимы и сочинения Гонсалеса Прады проникали и в Куско, далёкую бывшую столицу империи инков¹¹³.

Согласно всем источникам, анархическая мысль прежде всего нашла отклик у интеллектуалов-диссидентов Куско. Луис Веласко Арагон, Хулио Луна Пачеко, Умберто Пачеко, Эдмундо Дельгадо Виванко, Роберто Латорре, Луис Я́бар Паласьос, Мануэль Хесус Урбина и Анхель Гаско были ведущими представителями анархизма в Куско. Вероятно, наиболее влиятельным из них был Веласко Арагон, который в начале 1920‑х основал и возглавил центр имени своего учителя (Centro Manuel González Prada) и анархическое литературно-художественное общество «Плащ и шпага» (Capa y Espada)¹¹⁴. Вдохновляясь изданиями европейских анархистов и анархическими брошюрами из Буэнос-Айреса, Веласко Арагон также распространял листовки, защищавшие экономические требования рабочих и социальную революцию¹¹⁵. Он приобрёл общенациональную известность в апреле 1923 г. после своей блистательной речи «Правда о грязи» («La Verdad Sobre el Fango»), в которой он разоблачал политическую и судебную коррупцию, милитаризм и злоупотребления помещиков при диктатуре Легии, под одобрительные крики собравшихся кускеньо. За публичное подстрекательство и анархическую деятельность Веласко Арагон был арестован и заключён в тюрьму на один год¹¹⁶.

Роберто Латорре, владелец и редактор контркультурного журнала «Куско» (кечуа Kosko), старался, чтобы анархические идеи оставались частью общественного дискурса, в середине 1920‑х. «Куско» регулярно перепечатывал статьи Гонсалеса Прады и чтил его память¹¹⁷. Сам Латорре писал передовицы об анархизме и рекомендовал всем работы Кропоткина и Малатесты¹¹⁸. Позднее он и Веласко Арагон публиковали свои статьи в «Кондоре» (кечуа Kuntur), радикальном полемическом и литературном журнале, выходившем с 1927 г.¹¹⁹. За год до этого группой радикальных интеллектуалов Куско был создан недолговечный экспериментальный журнал «Поющая раковина» (кечуа Pututo), который также отдавал должное Гонсалесу Праде¹²⁰. Побочным результатом этих издательских инициатив стало создание радикальной исследовательской группы «Фаланстер» (El Falansterio). (Название группы восходило к разработанной французским либертарным социалистом Шарлем Фурье концепции фаланги – небольшой добровольной общины, основанной на коллективной собственности.) Группа проводила свои собрания в доме Рафаэля Тупаячи, индейского интеллектуала, который стал первым генеральным секретарём и инструктором Народного университета имени Гонсалеса Прады в мае 1924 г.¹²¹. Возникший в результате движения за университетскую реформу 1920 г., Народный университет Куско предоставил рабочим ещё одну возможность познакомиться с анархизмом и анархо-синдикализмом. Многие его преподаватели открыто сочувствовали анархизму. Среди них были интеллектуалы Умберто Пачеко, Эрасмо Дельгадо Виванко, Луис Вилья, Хенаро Бака и плотник Рикардо Сантос¹²². Последний был активным пропагандистом анархо-синдикализма. Взявший себе девиз «Истина, справедливость, свобода» и посвятивший себя укреплению солидарности между интеллектуалами и рабочими, Народный университет Куско получил горячую поддержку со стороны ремесленных гильдий и рабочих организаций города. С момента его основания университет посещали «не менее 100 студентов»¹²³.

Несмотря на активность проанархических интеллектуалов и групп, рабочий класс Куско лишь постепенно и избирательно принимал организацию и методы анархо-синдикализма. Несомненно, свою роль сыграли медленный рост производства потребительских товаров в Куско, которое носило преимущественно кустарный характер до создания текстильных фабрик и пивных заводов в 1918 г. и начале 1920‑х, и малая численность городского пролетариата¹²⁴. Тем не менее в октябре 1919 г. забастовки текстильщиков и железнодорожников сигнализировали о возникновении здесь нового классового создания и тактики прямого действия¹²⁵.

Одновременно главные ремесленные общества и рабочие организации образовали Местную рабочую федерацию Куско (ФОЛК, исп. Federación Obrera Local de Cuzco), смоделированную по образцу ФОРП¹²⁶. ФОЛК установила формальную связь с ФОРП и позднее ФОЛ – Лимой, но просуществовала лишь до 1923 г.¹²⁷. Несмотря на недолгий срок работы ФОЛК, её влиянием не стоит пренебрегать¹²⁸. К 1923 году она смогла организовать первомайские торжества, основанные на идеях Первого Интернационала. Программа Первомая, опубликованная в ежедневной газете «El Sol», напоминала: «Завоевание законных прав, которые полагаются рабочим и их благосостоянию… должно быть достигнуто усилиями и прямым действием рабочей организации; освобождение рабочих должно быть задачей самих рабочих». Также отвергалась формальная политика на том основании, что «в каждой избирательной кампании рабочий становится жертвой обмана и мошенничества»¹²⁹.

Для укрепления единства и организации рабочего класса в Куско издание ФОЛК «Андский рабочий» (Obrero Andino) предложило провести рабочий конгресс на уровне департамента. При этом ставилась цель «обеспечить основу для возрождения перуанского пролетариата и защитить его силы, прерогативы, его права и привилегии». Конгресс так и не состоялся¹³⁰. Но анархо-синдикалистское послание ФОЛК не осталось незамеченным. В 1924 году Рикардо Сантос, Марти́н Пареха и Мануэль Кастро создали анархическую организацию среди кустарей¹³¹. К середине 1920‑х рабочее движение Куско безвозвратно перешло от мутуалистских и гильдейских организаций к обществам сопротивления и классово ориентированным профсоюзам¹³².

Влияние анархо-синдикализма распространилось не только на городских рабочих, но и на коренное население в сельских районах Куско и Пуно. Главную роль в передаче идей здесь играли провинциальные мигранты. На протяжении 1910‑х–1920‑х внутренняя миграция в Перу усилилась, и возник устойчивый поток мигрантов, передвигавшихся между Пуно, Куско и Лимой, а также между Пуно, Куско и Арекипой¹³³.

Контакт с анархистами и анархо-синдикалистским рабочим движением Лимы глубоко повлиял на политическое мышление и активность многих мигрантов из южных провинций. К примеру, Карлос Кондорена (он же Карлос Кондори Юхра), крестьянин-индеец из Пуно, сблизился с анархо-синдикалистскими лидерами и познакомился с европейской и перуанской литературой об анархо-синдикализме, когда жил в Лиме в начале 1910‑х¹³⁴. Вскоре после этого он стал одним из лидеров в Центральном комитете защиты прав индейцев Тауантинсуйу (Comité Central Pro-derecho Indigena Tahuantinsuyo, CPIT), образованном в 1919 г. провинциальными эмигрантами в Лиме и поддержанном анархо-синдикалистами¹³⁵. Прежде чем оказаться в тюрьме в Пуно в 1925 г., он выступал за организацию трудящихся индейцев и поддерживал борьбу за 8‑часовой рабочий день¹³⁶.

Провинциальные мигранты выполняли важную работу и как представители комитета Тауантинсуйу и индейского крестьянства, и как посредники между ними и анархо-синдикалистским рабочим движением. Заметными фигурами в этих отношениях были Эсекиэль Урвиола, Ипо́лито Саласар и Франсиско Чукиванка Аюло. Урвиола, говоривший на кечуа метис из Аса́нгаро, Пуно, воплощал собой синтез индейского и анархо-синдикалистского сознания¹³⁷. Изгнанный из Пуно гамоналями (сельскими главарями) за организацию индейских обществ самообороны, Урвиола в итоге поселился в 1920 г. в Лиме, где он сотрудничал с комитетом Тауантинсуйу, профсоюзным движением и Народным университетом имени Гонсалеса Прады¹³⁸.

Еретические убеждения Урвиолы проявились во всех трёх областях сотрудничества. Перед текстильщиками и слушателями Народного университета он выражал антикапиталистические и антиимпериалистические взгляды; как вспоминал один студент, он повторял лозунги вроде «вон буржуазных свиней» и «долой империализм янки»¹³⁹. Другой темой, на которую он выступал перед рабочими, была гордость за индейскую расу и наследие инков¹⁴⁰. Наряду с товарищами-пуненьо Саласаром и Аюло, также лидерами комитета Тауантинсуйу, он был против влияния католической церкви и выступал за рационалистическое образование и школы для индейцев¹⁴¹.

Кроме того, Урвиола настаивал на самоосвобождении индейских крестьян и рабочих и отвергал государственный патернализм. Такую же анархическую ориентацию он стремился придать комитету Тауантинсуйу и Перуанской региональной рабочей индейской федерации (ФИОРП, исп. Federación Indígena Obrera Regional Peruana), профсоюзному объединению коренных народов, основанному в 1923 г. Урвиоле несомненно удалось преодолеть разрыв между провинциальным крестьянством и городским анархо-синдикалистским рабочим движением. Когда он скончался в 1925 г., анархические профсоюзы и индейские группы провожали его как героя¹⁴².

Под руководством Урвиолы, Саласара и Аюло комитет Тауантинсуйу и ФИОРП, не будучи анархо-синдикалистскими организациями, продвигали анархо-синдикалистскую идеологию, организацию и тактику среди индейского крестьянства¹⁴³. Волна крестьянских восстаний в Пуно и Куско в начале 1920‑х, по мнению помещиков, гамоналей и правительства, была работой комитета Тауантинсуйу и ФИОРП, которые никогда не скрывали своей цели просветить, организовать и освободить коренное население¹⁴⁴. Призывы этих организаций к классовому и интернационалистскому мышлению, солидарности крестьян и рабочих, прямому действию и этнической гордости не оставались незамеченными для их противников. Терпимость властей к ФИОРП и комитету Тауантинсуйу закончилась в 1924 и 1927 гг. соответственно. Обе организации подверглись преследованиям. Франсиско Гамарра Наварро и Паулино Агилар, анархо-синдикалистские лидеры ФИОРП, были депортированы в Боливию, где они участвовали в формировании национального анархо-синдикалистского рабочего движения¹⁴⁵.

Попытки правительства подавить анархические сети на юге и разорвать их связи с анархо-синдикалистским рабочим движением Лимы никогда не достигали полного успеха. Во многом это объяснялось рассеянным, гибким и децентрализованным характером данных сетей. Это также было результатом государственной политики, вызывавшей оппозицию со стороны рабочих, крестьян и индейцев по всему южному нагорью и в столице страны. Закон о дорожной мобилизации, который Легия обнародовал в 1920 г. и требовал выполнять на всём протяжении своего президентства, пробудил анархическую страсть, направленную против государственного угнетения и принудительного труда¹⁴⁶. Закон о дорожном строительстве, как его эвфемически называли, фактически вызвал к жизни постоянное, координируемое анархистами антимобилизационное движение в 1920‑е.

Открытое сопротивление дорожной мобилизации началось в 1923 г. Руководители комитета Тауантинсуйу в южных провинциях поддерживали восстания крестьян-индейцев. Министр внутренних дел Педро Хосе Рада-и-Гамио тонко намекал на комитет, приписывая организацию восстаний в Помабаме, Уанте, Пампасе, Аганаресе, Чикьяне и Анта-и-Ла-Маре «известным агитаторам, которые внушают им [индейцам], что законы о дорожной мобилизации и другие акты муниципалитетов находятся в глубоком противоречии с их интересами»¹⁴⁷.

Со времени проведения I Национального индейского конгресса Тауантинсуйу в 1921 г. анархическая пресса Лимы и анархо-синдикалистские делегаты убеждали индейцев не выполнять обязательства перед государством, такие как воинская повинность и общественные работы¹⁴⁸. К 1923 году это не составляло большого труда, поскольку местные власти и гамонали постоянно совершали злоупотребления на почве дорожной мобилизации, заставляя индейцев работать по 24 дня и больше, вместо предписанных шести¹⁴⁹. В этом же году III Национальный индейский конгресс, созванный комитетом Тауантинсуйу, с анархо-синдикалистом Урвиолой в качестве генерального секретаря, призвал к отмене дорожной мобилизации¹⁵⁰. Ещё до окончания конгресса восстания вспыхнули по всей территории Куско и Пуно. Сопротивление индейцев заставило власти департамента Куско приостановить дорожную мобилизацию в нескольких провинциях в 1924 г.¹⁵¹. ФИОРП, хотя и ослабленная репрессиями, в 1925 г. продолжала призывать индейцев-кускеньо к организации и борьбе с несправедливостью во имя «освобождения коренного пролетариата»¹⁵².

Анархические анархо-синдикалистские организации Арекипы также стояли во главе кампании за отмену дорожной мобилизации. В декабре 1925 г. Фактор Лама, Франсиско Рамос и Мигель Агилар из Народного собрания провели с этой целью трёхдневную всеобщую забастовку. Чтобы прекратить забастовку и сопровождавшие её массовые демонстрации в центре Арекипы, префект задействовал полицию и жандармов, в результате чего многие протестующие получили ранения и по крайней мере один из них погиб. Жестокость полиции заставила мэра и муниципальный совет направить протест президенту Легии и призвать к прекращению дорожной мобилизации¹⁵³. По сути, это означало признание ситуации де-факто в Арекипе. Чтобы остановить протесты, префект согласился приостановить действие закона в Арекипе до июля 1926 г.¹⁵⁴. Легия пошёл на чрезвычайный шаг, отправив мэра и городских депутатов в отставку и настояв на продолжении дорожной мобилизации в Арекипе, что придало новую силу оппозиции во главе с анархистами. В феврале 1926 г. Народное собрание отправило делегатов в Лиму, чтобы совместно с анархо-синдикалистским рабочим движением организовать общенациональную кампанию против дорожной мобилизации. Их последующий арест привёл к протестам в Арекипе и Лиме¹⁵⁵.

Несмотря на усиление репрессий в конце 1920‑х, анархисты и анархо-синдикалисты продолжали рассматривать сопротивление дорожной мобилизации как первоочередную задачу. Как в Арекипе, так и в Лиме проводились скоординированные пропагандистские кампании и протесты. В числе анархо-синдикалистских профсоюзов, организовавших эти кампании, были Федерация печатников Лимы (Federación Gráfica), Синдикат разных профессий Лимы (Sindicato de Oficios Varios de Lima) и Федерация строителей Арекипы (Federación de Constructores)¹⁵⁶. В Арекипе пропаганда сопровождалась прямыми угрозами в отношении лиц, руководивших мобилизацией. Народное рабочее собрание вместе с Рабочей коалицией районов уведомляло местные власти, что «оно узнало адреса членов совета по дорожной мобилизации… и сообщило их народу… [и что] собрание не отвечает за возможные последствия, если он [совет] будет настаивать на исполнении закона»¹⁵⁷.

Дорожная мобилизация была острой проблемой для рабочего класса и коренного населения Перу в 1920‑е. Анархисты и анархо-синдикалисты в южных горных регионах и Лиме откликнулись на запросы народа. Смелость, проявленная ими в борьбе против этой государственной повинности, принесла им благодарность и поддержку широких слоёв городской и сельской рабочей силы.

Распространение анархо-синдикализма в Перу в первые три десятилетия XX века было результатом стечения факторов: широкой циркуляции анархических и синдикалистских изданий, влияния небольших групп радикальных иммигрантов и отечественных интеллектуалов и контактов между перуанскими рабочими и анархо-синдикалистскими организациями в Аргентине и Чили.

Однако важнее всего было влияние рабочих-самоучек в Лима-Кальяо, таких как Мануэль Левано, Дельфин Левано, Николас Гутарра, Адальберто Фонкен, Артуро Сабросо, Хосе Сандоваль и Самуэль Риос. Они адаптировали теорию и практику анархо-синдикализма к перуанским реалиям, где они сталкивались с системой доминирования, которая политически изолировала и социально и культурно маргинализировала трудящихся Перу.

Власть в государстве и гражданском обществе безраздельно принадлежала агроэкспортной креольской элите Перу. В отличие от влиятельной и относительно сплочённой правящей элиты Перу, рабочие в современных отраслях не имели независимой политической базы, были разделены по этническому и расовому признакам, полу и квалификации и были широко разбросаны по прибрежным городам и сельским поместьям, провинциальным городам и горнодобывающим центрам в сьерре. Осознавая этот дисбаланс власти, перуанские анархо-синдикалисты приняли градуалистский подход к социальной революции. Они разработали революционный проект, предусматривавший постепенное накопление сил в рабочих профсоюзных организациях и классовой борьбе. При этом они подчёркивали неотделимость культурной эмансипации трудящихся от социальной революции. В результате они развили интегральную сеть профсоюзных структур и культурных ассоциаций, которые прививали работникам антигегемонистские убеждения и ценности.

Хотя анархо-синдикалистское рабочее движение Перу к концу 1920‑х стало быстро приходить в упадок, оно заложило основу для последующей левой политики и классовой борьбы в 1930‑е–1940‑е. Многие бывшие анархо-синдикалисты вступили в Перуанскую коммунистическую партию и Перуанскую апристскую партию (обе основаны в 1930 г.).

Они передали левым партиям элементы своего дискурса и представления о социальной справедливости, культурной эмансипации, классовой солидарности, практическом синдикализме и профсоюзной автономии. Нередко это вызывало напряжённость и конфликты между партиями и их сторонниками в профсоюзном движении. Рабочие часто выступали против подчинения их организаций и интересов конкурирующим между собой, крайне догматичным и иерархическим левым партиям. Апристские и коммунистические рабочие наперекор своему партийному руководству отказывались от узкой партийности, отдавая приоритет классовой солидарности и профсоюзной автономии. Старые анархические лозунги также возвращались, например в 1946 г., когда апристы провозгласили: «Ни свободы без хлеба, ни хлеба без свободы». Анархо-синдикалистские идеи, связанные с кооперативизмом и рабочим контролем на производстве, продолжали влиять на борьбу рабочих под руководством левых партий в 1940‑е.

Наконец, следует отметить, что, хотя анархо-синдикализм пошёл на спад к 1929 г., он не исчез полностью. Ещё в 1940‑е анархо-синдикалисты продолжали участвовать в профсоюзном движении, и вновь начала выходить анархо-синдикалистская газета «Протест»¹⁵⁸.

Arroyo, Carlos, “La experiencia del Comité Central Pro-Derecho Indígena Tahuantinsuyo”, Estudios Interdisciplinarios de America Latina y El Caribe, 15:1, 2004, 185–208.

Aranda Arrieta, Arturo and Maria Escalante, Lucha de clases en el movimiento cusqueño, 1927–1965, Lima: G. Herrera Editores, 1978.

Ayala, José Luis, Yo Fui Canillita de José Carlos Mariátegui (Auto) Biografía de Mariano Larico Yujra, Lima: Kollao, Editorial Periodistica S.C.R., Ltd., 1990.

Blanchard, Peter, The Origins of the Peruvian Labor Movement, 1883–1919, Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1982.

Barcelli S., Agustín, Historia del sindicalismo peruano, vol. 1, Lima: Editorial Jatunruna, 1971.

Barrientos Caos, Luis Felipe, Los tres sindicalismos, Lima: Ediciones Continente, 1958.

Ballón Lozada, Héctor, Cien años de vida política de Arequipa, 1890–1990, vol. 1–2, Arequipa: UNSA, Talleres Gráficos Flores Villalba, 1992.

Calvo C., Rossano, Ed., El Sol 100 años… periodismo e historia local el diario “El Sol” de Cusco (1900–1950), Cusco: Instituto Nacional de Cultura, 2002.

Caller, Sergio, Rostros y rastros: un cambiante cusqueño en el siglo XX, Lima: Fondo Editorial del Congreso del Perú, 2006.

Carlessi, Carolina, Mujeres en el origen del movimiento sindical: crónica de una lucha Huacho, 1916–1917, Lima: Tarea, 1977.

Censo de la Provincia Constitucional del Callao 20 de junio de 1905, Lima: Imp. Americana-Plz. del Teatro, 1927.

Colque Valladares, Víctor, Dinamica del movimiento sindical en Arequipa, 1900–1968, Lima: PUCP, Estudios Sindicales, IV, 1976.

Costilla Larrea, Emilio, Apuntes para la historia de la lucha social en el perú, Lima: Ediciones Peru Nuevo, 1944.

Cuadros Villena, Ferdinand, La vertiente cusqueña del comunismo peruano, Lima: Editorial Horizonte, 1990.

Darlington, Ralph, Syndicalism and the Transition to Communism: An International Comparative Analysis, Burlington: Ashgate Publishing Co., 2008.

Davies Jr., Thomas M., Indian Integration in Peru: A Half Century of Experience, 1900–1948, Lincoln: University of Nebraska Press, 1974.

Derpich, Wilma; Huiza, José Luis; and Israel, Cecilia, Lima años 30: Salarios y costo de vida de la clase trabajadora, Lima: Fundación Friedrich Ebert, 1985.

Deustua, José and Rénique, José Luis, Intelectuales, indigenismo y descentralismo en el Perú, 1897–1931, Cusco: Centro de estudios rurales andinos “Bartolomé de Las Casas”, Debates Andinos, IV, 1984.

Federación Gráfica, Historia de la Federación Gráfica del Perú, Vol. 1, Lima; Federación Gráfica, 1985.

Fernández Ll., Raúl, Los orígenes del movimiento obrero en Arequipa: El partido liberal y el 1 de mayo, Lima: Amauta-Tarea, 1984.

—, Arequipa: La jornada de las 8 horas, la primera huelga general, Arequipa: 1983.

Gutiérrez Samanez, José Carlos. La Generación Cusqueña de 1927, Lima: Editorial Horizonte, 2007.

Gutiérrez, Ramón, Evolución histórica urbana de Arequipa (1540–1990), Lima: Epígrafe Editores S.A., 1992.

Gutiérrez L., Julio G., Así nació el Cuzco rojo, Lima: Empresa Editora Humboldt, 1987.

Huamani, Walter, “La Biblioteca Obrera de ‘Abajo del Puente’”, Revista del Archivo General de la Nación, 11, 1995, 135–143.

Kapsoli, Wilfredo, Maríategui y los congresos obreros, Lima: Biblioteca Amauta, 1980.

Klaiber, Jeffrey, “The Popular Universities and the Origins of Aprismo, 1921–24”, Hispanic American Historical Review, 55:4, 1975, 693–715.

Krüeggler, Thomas, “Indians, Workers, and the Arrival of ‘Modernity’: Cuzco, Peru (1895–1924)”, The Americas, 56:2, 1999, 161–189.

Lehm A., Zulema and Rivera C. Silvia, Los artesanos libertarios y la ética del trabajo, La Paz, Bolivia: Editorial e Imprenta Granma, 1988.

Levano de la Rosa, Edmundo,“Un cancionero Escondido: Historia y Música del Centro Musical Obrero de Lima: 1922–1924”, in I Convocatoria Nacional ‘José Maria Arguedas’ Avances de Investigación – Música, Lima: Biblioteca Nacional del Perú, 13–37.

Levy, Carl, “Currents of Italian Syndicalism before 1926”, International Review of Social History, 45:2, 2000, 209–250.

Machuca Castillo, Gabriela, La tinta, el pensamiento y las manos: la prensa popular anarquista, anarcosindicalista y obrera-sindical en Lima 1900–1930, Lima: Instituto de Investigaciones: Universidad de San Martin de Porres, 2006.

Mariátegui, José Carlos, Ideologia y Política, Lima: Biblioteca Amauta, 1987.

Martínez de la Torre, Ricardo, Apuntes para una interpretación marxista de historia social del Perú, vol. 1, Lima: Universidad Nacional Mayor de San Marcos, 1975.

Melgar Bao, Ricardo, “The Dual Identity of May Day in Peru, in Andrea Panaccione, ed., The Memory of May Day, Venezia: Marsilio Editoria, 1989, 673–675.

—, Sindicalismo y milenarismo en la region andina del Perú (1920–1931), Cuernavaca, México: Ediciones Cuicuilco, Escuela Nacional de Antropologia e Historia, 1988.

Pareja, P., Anarquismo y sindicalismo en el Perú (1904–1929), Lima: Ediciones Richay Perú, III, 1978.

Parker, David, “Peruvian Politics and the Eight-Hour Day: Rethinking the 1919 General Strike”, Canadian Journal of History, 1995, 417–438.

Peralta Vásquez, Antero, La faz oculta de Arequipa, Arequipa: Talleres Gráficos de la Coop. de Prod. y de Trabajo Universitaria, 1977.

Portocarrero, Julio, Sindicalismo en el Perú: primera etapa 1911–1930, Lima: Editorial Gráfica Labor, 1987.

Ramos Rau, Demetrio, Mensaje de Trujillo del anarquismo al aprismo, Lima: Tarea, 1987.

Ramos Zambrano, Augusto, Tormenta Antiplanica (Rebeliones Indígenas de la Provincia de Lampa – Puno, 1920–1924), Lima, 1990.

Rénique, José Luis, La batalla por Puno: Conflicto agrario y nación en los Andes Peruanos, Lima: Instituto de Estudios Peruanos, 2004.

Resumen del censo de las Provincias de Lima y Callao 17 de diciembre de 1920, Lima: Imp. Americana-Plz del Teatro, 1927.

Sánchez Ortiz, Guillermo, La prensa obrera (analisis de El Obrero Textil), 1987.

—, Delfin Lévano: Biografía de un lider sindical (1895–1941), Lima: Universidad Nacional Mayor de San Marcos, 1985.

Skuban, William E., Lines in the Sand: Nationalism and Identity on the Peruvian-Chilean Frontier, Albuquerque: University of New Mexico Press, 2007.

Stein, Steve, “Cultura popular y política popular en los comienzos del siglo XX en Lima”, in Steve Stein et al. (eds.), Lima Obrera 1900–1930, vol. 1, Lima: Ediciones El Virrey, 1986, 55–83.

—, Populism in Peru: The Emergence of the Masses and the Politics of Social Control, Madison: University of Wisconsin Press, 1980.

Tamayo Herrera, José, El Cusco del Oncenio: Un ensayo de historia regional a través de la fuente de la Revista “Kosko”, Lima: Universidad de Lima, Cuadernos de Historia, VIII, 1989.

Tapia, Rafael, “La fiesta de la planta de Vitarte”, Pretextos, 92:3–4, Lima: DESCO, 1993, 187–205.

Temoche Benites, Ricardo, Cofradías, Gremios, Mutales y Sindicatos en el Perú, Lima: Editorial Escuela Nueva S.A., 1988.

Thorp, Rosemary and Geoffrey Bertram, Peru 1890–1977: Growth & Policy in an Open Economy, New York: Columbia University Press, 1978.

Van der Linden, Marcel and Wayne Thorpe, Wayne (eds.), Revolutionary Syndicalism: An International Perspective, Hants, England: Scolar Press, 1990.

Velazco Aragón, Luis, La Verdad Sobre el Fango, Cuzco: Imprenta H.G. Rozas, 1923.

Wilson, Fiona, “Género y clase en un pueblo de los Andes”, in Mujeres Latinoamericanas, Diez Ensayos y una historia colectiva, Lima: Flora Tristan Centro de la Mujer Peruana, 1988, 95–138.

Wise, David, O. “La Consagración de González Prada: Maestro y Epigones, 1918–1931”, Cuadernos Americanos, 5, 1983, 136–172.

Yarleque de Marquina, Josefa, El maestro ó democracia en miniatura, Vitarte, Lima: n. ed., 1963.

Zevallos Vera, Manuel, Arequipa: Historia de su Modernidad, Lima: Fondo Editorial Universidad Alas Peruanas, 2002.

Benoit de Velazco, Beatriz, El ideario anarquista y su pentración en el area rural, Lima: Universidad La Molina, Movimientos Sociales, VI, 1980.

Lévano, César y Luis Tejada R., La Útopia Libertaria en el Perú: Manuel y Delfín Lévano, Obra Completa, Lima: Fondo Editorial del Congreso del Perú, 2006.

Pereda T., Rolando, Historia de las luchas social del movimiento obrero en el perú Republicano, 1858–1917, Lima: Editorial Imprenta Sudamerica, 1982.

Sabroso Montoya, Arturo, Réplicas Proletarias, Editorial Imprenta Minerva, 1934.

Sobrevilla, David, Manuel González Prada Textos Esenciales, Lima: Fondo Editorial del Congreso del Perú, 2009.

Stein, Steve, Lima Obrera, 1900–1930, vols. 1–2, Lima: Ediciones El Virrey, 1986.

Tejada R. Luis, La Cuestion del Pan: El anarcosindicalismo en el Perú, 1880–1919, Lima: Instituto Nacional de Cultura, 1988.

Torres Franco, Manuel, Breve antología del pensamiento anarquista en el Perú, Lima: Movimientos Sociales, III, La Molina, 1980.

Кирк Шаффер

Тропические либертарии:
Анархические движения и сети в Карибском бассейне,
на юге США и в Мексике, 1890‑е–1920‑е

Начиная с конца XIX века, около трёх десятилетий – часто с перерывами – анархические движения действовали на Кубе, в Мексике, Панаме, на Пуэрто-Рико и среди испаноязычных мигрантов на юге США. Поскольку анархисты всегда видели себя частью общего рабочего интернационалистского движения, борющегося против сил буржуазного интернационализма, эти люди устанавливали между собой связи на всём протяжении Карибского бассейна, Мексики и юга США. В результате ими были образованы две, часто пересекавшиеся, транснациональные сети в «тропической» Северной Америке.

Можно выделить три исторических фактора, повлиявших на возникновение развитие карибской сети. Во-первых, в Латинской Америке Куба занимала второе место по испанской иммиграции, уступая к началу XX в. лишь Аргентине. Многие из рабочих-мигрантов либо были убеждёнными анархистами, либо испытали влияние давней традиции анархизма в Испании. Испанские анархисты иногда доминировали в зарождающихся анархических движениях, как в Панаме, а иногда дополняли анархистов карибского происхождения, как на Кубе, во Флориде и на Пуэрто-Рико.

Во-вторых, эта сеть складывалась в то время, когда США начали распространять своё военное и экономическое влияние по всему Карибскому бассейну. В этом контексте анархисты представляли собой транснациональное движение, возникшее в результате и в ответ на растущую взаимосвязанность транснациональных потоков капитала и экспансионистской политики США. Нетрудно заметить, что анархическая сеть, связывавшая Кубу, Пуэрто-Рико и Панаму, появилась именно в тех странах, чья новообретённая «независимость» увязывалась с внешней политикой США: независимость Кубы стала результатом американской интервенции (1898) и последующей оккупации (1898–1902 и 1906–1909), что позволило промышленным концернам США начать «осваивать» остров; независимость Пуэрто-Рико от Испании привела к его растущей зависимости от США, и жителям острова в 1917 г. было предоставлено американское гражданство; независимость Панамы в 1903 г. была напрямую связана с планами США по строительству канала через перешеек.

В-третьих, возникновению сети способствовало присутствие значительного числа анархистов на Кубе. Гавана была не просто остановочным пунктом для испанских анархистов – она была узлом, где сходились основные линии этой сети. Ключевую роль в этом узле играла еженедельная анархическая газета «Земля!» (¡Tierra!), дольше всего выходивший (1903–1914) и наиболее широко распространявшийся орган, служивший для связи и сбора средств. Другие анархические газеты в Гаване вносили свой небольшой вклад в координацию сети, а газеты во Флориде, на Пуэрто-Рико и в Панаме помогали организовать движения на местах. Кроме того, анархисты иногда использовали газеты Американской федерации труда (АФТ, англ. American Federation of Labor), издававшиеся во Флориде и на Пуэрто-Рико. Однако «Земля!» была важнейшей газетой, которая связывала эти движения, разбросанные от юга США до северной окраины Южной Америки.

Другая важная латиноамериканская анархическая сеть в северной половине Западного полушария существовала в Мексике и на юго-западе США. Анархические традиции можно проследить в некоторых частях Мексики с середины XIX в., но первое устойчивое транснациональное анархическое движение возникло с Рикардо и Энрике Флоресами Магонами и созданной ими Мексиканской либеральной партией (МЛП, исп. Partido Liberal Mexicano). Вынужденные эмигрировать в Техас в 1904 г., магонисты позднее перебрались в Лос-Анджелес, Калифорния, где они долгое время издавали газету «Возрождение» (Regeneración), даже после того, как начались аресты руководителей партии. МЛП поддерживала связь с анархистами в Мексике и по всей территории США. В частности, «Возрождение» обеспечивало связь между калифорнийскими анархистами, базирующимися в США «Индустриальными рабочими мира» (ИРМ, англ. Industrial Workers of the World), или уоббли, которые создавали профсоюзы испаноязычных рабочих по обе стороны границы, и испаноязычными анархистами во Флориде и на Кубе, которые внимательно следили за мексиканским движением и собирали средства для его революционной деятельности¹.

География, возможности трудоустройства и язык связывали между собой обе сети. Во-первых, карибская сеть простиралась от островов Куба и Пуэрто-Рико до материковой части Карибского бассейна в Панаме, доходя до тихоокеанского побережья, а на севере – до полуострова Флорида. Мексиканская сеть занимала сплошной массив суши, разделённый американо-мексиканской границей, между центральными равнинами США (Миссури) на севере, Лос-Анджелесом на западе и Мехико на юге.

Во-вторых, эти географические границы сами по себе были связаны с возможностями трудоустройства, поскольку узлы сетей обычно создавались в местах, где большое число рабочих и активистов могли найти работу. Для Карибского бассейна это были табачные центры во Флориде, на Кубе и Пуэрто-Рико, сахарные зоны на Кубе и Пуэрто-Рико, ремесленные мастерские в крупных городах наподобие Гаваны и строительные площадки в зоне Панамского канала. Аналогичные узлы развивались в мексиканской сети, особенно в приграничных населённых пунктах Техаса, Аризоны и Мексики, на нефтяных месторождениях на побережье Мексиканского залива и в городских ландшафтах Лос-Анджелеса и Мехико.

В-третьих, язык облегчал связи в центрах сосредоточения рабочей силы этих географически связанных сетей. Испанский был первым и главным языком среди анархистов, многие из которых – хотя отнюдь не большинство – являлись недавно прибывшими иммигрантами из Испании. По этим сетям перемещались и анархисты, для которых испанский не был родным языком; они были немногочисленны, но иногда играли важную межязыковую и, следовательно, межкультурную роль в развитии анархического интернационализма. Например, итальянские анархисты вели работу во Флориде, англоязычные члены ИРМ взаимодействовали с мексиканскими анархистами по обе стороны границы, а английский анархист У. Ч. Оуэн тесно сотрудничал с МЛП в южной Калифорнии. Но, несмотря на присутствие этого неиспаноязычного элемента, это были по преимуществу испаноязычные сети, привязанные прежде всего к Мексике, Кубе, Пуэрто-Рико и Испании².

В этой главе рассматривается, как анархисты разных национальностей, объединённые языком, географией и политикой, развивали свои движения в указанных местах, которые затем функционировали как части региональных сетей, иногда пересекавшихся. Карибская и мексиканская сети позволяли анархистам этого обширного региона общаться, собирать средства и сравнивать своё анархическое понимание свободы в разных контекстах. Изучив эти связи, мы сможем лучше понимать, как интернациональный анархизм адаптировался от одного места к другому, как социальное устройство разных местностей влияло на интернациональное послание, передаваемое по этим сетям, и как анархисты, каждый на своей территории, создавали пространства для обсуждения важных вопросов глобальной анархической борьбы, в противостоянии с местной элитой и в контексте экономической и военной экспансии США.

Куба: главный узел карибской анархической сети

На Кубе анархическое движение возникло в 1870‑е, когда сигарщики Энрике Роч де Сан-Мартин и Энрике Мессоньер основали рабочую школу и газету в предместьях Гаваны. К 1880‑м анархисты, сосредоточившиеся в табачном производстве Кубы, заняли ведущие позиции в зарождающемся рабочем движении. Они издавали еженедельную газету «Производитель» (El Productor) в 1887–1890 гг. К 1890‑м кубинцы всех классов и идеологий начали организовываться и вести кампанию за независимость от Испании.

Однако не все анархисты поддерживали борьбу за независимость. Некоторые испаноязычные анархисты на Кубе, в США и Испании призывали своих товарищей не участвовать в этой, по их мнению, буржуазной войне, которая привела бы лишь к замене одного репрессивного правительства на другое. По этой причине испанские анархисты Нью-Йорка, издававшие «Пробуждение» (El Despertar) открыто отмежевались от движения за независимость, как и некоторые гаванские анархисты, например Кристо́баль Фуэнте. Помимо нежелания просто менять правительство, эти анархисты – противники независимости подозревали, что открытая поддержка кубинского дела может вызвать новую волну репрессий против анархистов на Кубе и в Испании, поскольку они уже неоднократно становились жертвами санкционированного государством насилия. Кроме того, некоторые анархисты на Кубе особенно боялись, что отказ от нейтралитета в этом конфликте вызовет ответные действия либо кубинских, либо испанских рабочих. Иначе говоря, если они открыто поддержат дело независимости, испанские рабочие, верные своей родине, могут напасть на них; если же анархисты будут выступать против независимости, они столкнутся с возможной местью кубинских рабочих – сторонников независимости³.

Несмотря на эти опасения, большинство анархистов на Кубе, а также в Испании и Флориде работали в поддержку независимости острова. Начало войны в 1895 г. показало, что большинство анархистов на Кубе поддерживали освободительную борьбу, не сводя конфликт к «националистическим» понятиям, а рассматривая его как антиколониальную борьбу за свободу от испанского империализма. Они надеялись оторвать движение за независимость от его буржуазного руководства, находившегося в Нью-Йорке и, освободив остров от колониального владычества, начать революционные преобразования на принципах анархизма.

В Испании анархисты призывали рабочих сопротивляться призывам собственного правительства к войне и не ехать сражаться на Кубу. Некоторые спрашивали, почему на Кубу отправляли только детей рабочих и крестьян, тогда как элита – которая в первую очередь и хотела разгромить повстанцев – не давала своим детям умирать на кубинской земле. В конечном счёте большинство испанских анархистов воспринимали эту войну так же, как их товарищи на Кубе и во Флориде: как борьбу за освобождения народа от тирании. Ни один уважающий себя анархист не мог осуждать желание народа быть свободным, несмотря на возможную опасность, что после обретения независимости новое правительство помешает достижению свободы и равенства⁴.

На острове и во Флориде кубинские анархисты вступали в Кубинскую революционную партию (КРП, исп. Partido Revolucionario Cubano), которую возглавлял Хосе Марти́. Они вели агитацию среди рабочих и даже в испанских войсках. Одним из агитаторов был Хосе Гарсия, который много лет спустя вспоминал, как он с товарищем во время войны скитался по восточной Кубе, пытаясь убедить испанских солдат в своей правоте⁵. Помимо пропаганды анархисты Кубы обеспечивали армию повстанцев припасами и бойцами, а также координировали работу среди рабочих-мигрантов на сигарных фабриках Флориды, которые тоже отправляли людей и провизию на остров⁶.

После поражения Испании в 1898 г. США на которое время получили контроль над островом. Американцы передали власть кубинцам в 1902 г., но сохранили значительное политическое, военное и экономическое присутствие в стране. В этот период анархисты выражали собственные взгляды на то, как должна выглядеть независимая и интернационалистская Куба. Это движение – состоявшее из мужчин и женщин, старых и молодых, чёрных и белых, местных и приезжих, квалифицированных и неквалифицированных рабочих, поэтов, лавочников, драматургов и библиотекарей – заботилось не только о материальных интересах. Они критиковали правительство за то, что оно игнорировало ухудшение условий труда, поощряло иммиграцию в условиях безработицы, создавало школы, где не говорили о свободе, и подчинялось американской политической и экономической повестке для острова. Анархисты осуждали существующую политическую систему, партийную политику и правительственные реформы, вели дискуссии о смысле независимости. Они также обсуждали социальные проблемы: здравоохранение, образование, положение женщин, условия жизни и работы.

Хосе Гарсия, Рафаэль Серра, Альфредо Лопес, Антонио Пеничет и Адриан дель Валье были в числе наиболее заметных сторонников анархического интернационализма на Кубе. Но их интернационализм вовсе не означал, что нужно забыть о кубинской действительности для применения какой-то выработанной за рубежом концепции. Многие анархисты, особенно знакомые с идеями российского революционера Михаила Бакунина, считали необходимым поддерживать любую местную борьбу, направленную на освобождение от внешнего господства. Местные обычаи, язык и история были важной частью местной и региональной автономии, которую следовало уважать. «Национальность», как называл это Бакунин, должна была сохраняться⁷. Разрушать её во имя заимствованного представления об «интернационализме» значило бы навязывать другую внешнюю систему контроля и отрицать местную автономию. Ключевой задачей было «кубанизировать» международный анархизм, то есть соединить интернационализм с национальностью.

Это взаимодействие между интернационализмом и национальностью принимало множество форм в анархическом движении острова. Во-первых, после обретения независимости анархисты противостояли как националистам, так и союзникам неоколониальных агентов США на острове. По мнению анархистов, политическая и экономическая элита Куба, отказываясь предоставить землю и работу, нарушала обещание, данное сражающимся массам во время войны. Именно в этих социальных изменениях анархисты видели смысл независимости, а следовательно, и новой кубинской нации. Когда кубинские власти арестовывали или депортировали анархистов как «опасных иностранцев» в первое тридцатилетие после войны, анархисты отвечали, что именно они были подлинными выразителями идеалов независимости, которые сражались и умирали во время войны и продолжали бороться за осуществление этих идеалов в разгар политики, продававшей Кубу международному капитализму. Эта бесконтрольная распродажа велась во всех секторах кубинской экономики, и уже в 1920‑е анархисты называли Кубу феодальным аванпостом США, отклонившимся от изначальных целей автономии и реформирования⁸.

Во-вторых, анархический интернационализм и кубинская национальность вращались вокруг образа Хосе Марти, который после своей гибели в 1895 г. стал национальным символом Кубы. Вначале анархисты испытывали по отношению к Марти смешанные чувства. Его работа на сигарных фабриках Флориды в начале 1890‑х привлекла анархически настроенных рабочих в ряды КРП и тем самым укрепила поддержку антииспанской борьбы со стороны рабочего класса. Заявленные им цели социальной революции совпадали с целями анархистов. В начале 1900‑х кубинская элита полностью отошла от социально-революционного курса, но власти Кубы начали прославлять Марти как «национального» героя. Со временем анархисты также переняли мартианскую символику, придя к выводу, что нужно «освободить» её от эксплуатации в интересах элиты и государства. В конце концов, доказывали анархисты, цели освободительной борьбы Марти были ближе к анархизму, чем к политике господства, шпионажа и подавления рабочих, которую проводило правительство, прикрывавшееся именем Марти⁹.

В-третьих, анархический интернационализм на Кубе должен был решать взаимосвязанные проблемы труда и иммиграции. В 1900‑е–1920‑е на остров официально мигрировали свыше 780 тысяч испанцев¹⁰. Хотя многие рабочие местного происхождения возмущались тем, что работодатели предпочитали завозить и нанимать иностранных (особенно испанских) рабочих, анархисты призывали к осторожности. Они отмечали, что испанские рабочие не отличаются от рабочих в большинстве стран: так же угнетены и изо всех сил стараются заработать на хлеб насущный.

Анархисты призывали кубинских рабочих воздержаться от нападок на испанских мигрантов, которые забирали себе «их» работу. Вместо этого рабочим следовало направить свой гнев, во-первых, на правительство, поощрявшее трудовую иммиграцию, а во-вторых, на предпринимателей, которые нанимали обездоленных иностранцев. Реальная угроза, по мнению анархистов, исходила от кубинской элиты, которая разжигала внутриклассовый конфликт вокруг ложного понятия «национализма» (т.е. кубинские рабочие против иностранных) и этим препятствовала борьбе за улучшение условий труда и равенство. Тем не менее анархисты осознавали, что единство рабочего класса на острове невозможно без решения проблемы иммиграции, и поэтому писали колонки для анархической прессы Испании. Эти колонки призывали испанских рабочих не верить вербовщикам, обещавшим лёгкую работу и высокую зарплату на Кубе. Испанские рабочие больше помогали делу анархизма и социальной революции, агитируя у себя в стране¹¹.

И всё же перед кубинскими анархистами стояла дилемма. С одной стороны, многие из них сами были испанскими иммигрантами. Кроме того, антиэтатистская позиция не позволяла им поддерживать какие-либо законодательные ограничения на передвижение рабочих. С другой стороны, неограниченная иммиграция была выгодна большинству работодателей, потому что она увеличивала трудовые резервы, удерживала зарплаты на низком уровне и раскалывала рабочий класс. Соответственно, анархисты по умолчанию поддерживали неограниченную иммиграцию (особенно из Испании), так как это отражало их личное желание свободы и открытости, а также давало возможность пополнять свои ряды единомышленниками из испанского анархического движения. В то же время этот приток создавал угрозу для организационной работы анархистов на новой свободной Кубе и препятствовал осуществлению здесь анархического интернационализма.

В-четвёртых, анархисты острова иногда сталкивались с изменчивой проблемой межрасовых отношений. Рабство на Кубе было отменено в 1886 г. – довольно поздно по мировым меркам. В Западном полушарии только Бразилия отменила рабство позднее, чем Куба. Таким образом, в самый момент возникновения анархического движения сотни тысяч новых работников оказались на рынке труда. Лидеры анархистов, как Сан-Мартин в своей газете «Производитель», призывали рабочих осудить расизм и объединиться, независимо от цвета кожи, против испанского капитала и государства. Рабочая конференция, проведённая анархистами в 1892 г., заявила о своей оппозиции «всякому действию или решению, которое наносит ущерб чернокожим из-за их цвета»¹².

После достижения независимости афрокубинцы добились успеха в рабочем движении острова, но это часто сопровождалось политической и культурной дискриминацией. Чёрные активисты участвовали в забастовочной борьбе, начиная с забастовки каменщиков 1899 г. и до 1920‑х, когда афрокубинцы и чёрные рабочие карибских сахарных плантаций играли важную роль в организациях трудящихся. К 1933 году в истории Союза докеров в Сантьяго-де-Кубе насчитывалось восемь чёрных председателей¹³. Однако положение афрокубинцев было неравноправным по причине более низкого, чем у белых, уровня грамотности, дискриминации при трудоустройстве и невозможности голосовать из-за образовательного и имущественного цензов. Когда афрокубинцы в 1907 г. создали Независимую партию цветных (ПИК, исп. Partido Independiente de Color), был принят закон, запрещавший «расовые» политические партии. В 1912 году, когда запрещённая партия проводила митинги в честь Дня независимости Кубы (20 мая), власти разгоняли их, а затем натравливали белых боевиков на сторонников партии и даже не связанных с ней чёрных. В результате этой «расовой войны» 6 тысяч афрокубинцев были убиты и ещё 900 были арестованы и обвинены в мятеже¹⁴.

Во время расовой вражды на Кубе анархисты оказались не на высоте, и их реакция на события 1912 г. была слабой. В своих газетах они критиковали ПИК как политическую партию, стремившуюся участвовать в буржуазных выборах. Они полагали, что чёрные политики ничем не лучше других и что афрокубинцам следует объединиться против капитала и государства в рамках анархического движения. При этом анархисты с похвалой отзывались об афрокубинской культуре и о вкладе афрокубинцев в освободительную борьбу 1890‑х¹⁵.

Ответ анархистов на расовую войну свидетельствовал об их бессилии. Они сами были целью репрессий и осознавали свою неспособность остановить этот разгул расизма. Такие авторы, как Адриан дель Валье и Эухенио Леанте, призывали читателей обратить внимание на воспитание и образование детей, чтобы искоренить расистские предрассудки, которые привели к убийствам. Так, в первом номере журнала «Неустрашимый» (El Audaz), защищавшего свободомыслие, дель Валье доказывал, что резня является наследием рабства – отменённого лишь за поколение до этого – и что ответственность за сохраняющийся расизм целиком лежит на белых¹⁶. Такой невнятный ответ не принёс анархистам большой поддержки среди афрокубинцев, которые иногда видели в анархистах всего лишь «белых», или «иностранцев», или тех и других вместе – белых иностранцев, отбирающих у них работу. Тем не менее уже в 1910‑е–1920‑е важные руководящие позиции в движении занимали некоторые афрокубинцы, в том числе Рафаэль Серра (который продолжал свою работу до 1940‑х), печатник Пабло Герра и Маргарито Иглесиас (чёрный анархический лидер Союза фабричных рабочих в 1920‑е)¹⁷.

Наконец, анархическим агитаторам, авторам и профсоюзным лидерам необходимо было определить, каким образом интерпретировать войну за независимость, свою роль в освободительной борьбе и позицию по вопросу иммиграции и расы в кубинском контексте. Взяв за основу «национальность», они старались приспособить анархический интернационализм к специфическим условиям Кубы в надежде, что истолкованная в анархическом смысле национальная самобытность позволит привлечь больше последователей. На их взгляд, Куба представляла собой новую сцену революционной борьбы: следовало с уважением относиться к её особому пути и культуре (её национальности), но вместе с тем она могла стать местом, где международный рабочий класс продолжает бороться за социальную революцию против буржуазных интернационалистов и их кубинских союзников в новом правительстве.

Помимо этих соображений об интернационализме и национальности, анархический идеализм всегда смягчался пониманием современных социальных проблем, влиявших на повседневную жизнь рабочих. Поэтому социальные задачи, связанные со здравоохранением, образованием и гендером, также находились в центре внимания анархистов на Кубе. Первая американская оккупация острова принесла значительные улучшения в области здравоохранения и санитарии. Тем не менее анархисты были убеждены, что «настоящая» реформа здравоохранения должна сосредоточиться на изменении вредных условий труда и неблагоприятной бытовой среды. Соответственно, здравоохранение оставалось важным вопросом в борьбе анархистов против кубинской верхушки. Анархисты осуждали халатность властей по отношению к нездоровым рабочим условиям на фабриках, в кафе, ресторанах и на расширяющемся сахарном производстве, когда собственники отказывались тратить деньги на необходимые улучшения освещения, вентиляции и санитарии. По мнению анархистов, политики и чиновники либо не могли, либо не хотели принуждать собственников к этим улучшениям, и, таким образом, социальные завоевания, обещанные войной за независимость, были похищены отечественными и иностранными капиталистами.

Анархисты часто критиковали состояние здравоохранения на Кубе, описывая страдания женщин и детей. Например, они жаловались на то, что испанцы – владельцы ресторанов и кафе часто нанимали детей, которые долгими часами работали в задымлённых, грязных, тёмных помещениях. Вызывающее упоминание об испанских хозяевах должно было проиллюстрировать постоянный аргумент анархистов: мало что изменилось со времён испанского владычества. Когда анархисты обвиняли государственные учреждения здравоохранения, которые уклонялись от регулирования санитарно-гигиенических условий в тех заведениях, они пытались доказать, что кубинское правительство было немногим лучше, чем прежний колониальный режим.

Что касается женщин, то они играли важную роль в табачном производстве острова, где они трудились в основном как деспалильядоры – собирательницы табачных листьев. Анархисты и здесь критиковали здравоохранение, утверждая, что молодых женщин целыми днями заставляют склоняться над бочками с листьями, вследствие чего у них «скручиваются» внутренности и происходят выкидыши. Подчёркивая значение семьи, анархисты считали, что собственники и потворствующее им государство наносят вред не только рабочим-мужчинам, но и трудящимся женщинам и детям, которые дают начало новым поколениям нездоровых кубинцев¹⁸.

Анархисты усматривали ненадлежащее обращение с детьми не только в вопросах здравоохранения, но и в развивающейся системе образования. После получения независимости американские оккупационные власти инициировали реформу государственных школ, религиозные школы расширялись, и кубинское государство принимало активное участие в народном образовании. Тем не менее анархисты выступали против этой системы по целому ряду направлений. Они критиковали католические школы как воплощение мистицизма и институт, враждебный рациональному, научно обоснованному образованию. Подобные школы были для них пережитком колониальной эпохи, возвратом к авторитарному образованию прошлого. Государственные школы анархисты также оценивали невысоко. По их мнению, государство использовало общественное образование, чтобы внушить учащимся патриотический национализм, на который опиралась власть капиталистической элиты, уважение к социальной иерархии, унаследованной от испанского колониализма, и определяемое элитой чувство национальной самобытности, что символически выражалось в присяге на верность и исполнении национального гимна.

Не ограничиваясь одной критикой, анархисты открывали собственные школы. Основанные на рабочих школах, существовавших до независимости, и педагогических экспериментах Франсеска Феррера-и-Гуардии в Испании, эти рационалистические школы прошли в своём развитии два этапа: в 1905–1912 гг. они создавались без чёткого плана и организации анархо-коммунистическими группами; в 1920‑е эта работа, более скоординированная и лучше финансируемая, проводилась анархо-синдикалистскими профсоюзами. Однако школы постоянно испытывали недостаток в средствах и подготовленных учителями. В конечном счёте продолжительность их существования была недолгой, и они не собирали большого количества учащихся¹⁹.

Как следствие, анархисты инсценировали (буквально) альтернативные программы образования, чтобы обратиться к более широкой аудитории. Их революционная культура в форме романов, пьес, поэтических чтений, рассказов и песен излагала идеалы движения, критиковала могущественные социальные силы, влиявшие на судьбы людей, и давала людям возможность высказаться. В каком-то смысле сцена позволяла им «играть» бунтарей, одновременно «просвещая» аудиторию.

Женщины занимали важное место в творческой мысли анархистов, и авторы часто обращались к ним в своей литературе и драматургии. В зависимости от содержания произведения, женщин изображали то жертвами, то мучительницами. Но прежде всего в них видели «революционных матерей», которые защищают свою семью и направляют её к свободе. Хотя образы женщин отражали патриархальное представление, что их главной ролью является рождение и воспитание детей, анархисты стремились показать их как тружениц, выполняющих свои обязанности наравне с мужчинами дома и за его пределами, и они выступали символами освобождённого человечества²⁰.

Анархическое движении Кубы, зародившееся в середине XIX в., к 1910‑м распространилось по Гаване и западным районам острова, но ему постоянно приходилось бороться, чтобы поддерживать свою материальную базу и авторитет внутри рабочего класса. Начало Первой мировой войны и желание США обеспечить бесперебойный экспорт с Кубы привели к тому, что на анархическое движение обрушилась волна репрессий, включая закрытие газет и депортации. Однако к концу 1910‑х возникло новое, в основном анархо-синдикалистское движение. Синдикалисты под руководством печатников Антонио Пеничета, Альфредо Лопеса и других сыграли решающую роль в создании Рабочей федерации Гаваны (РФГ, исп. Federación Obrera de La Habana) и Национальной конфедерации кубинских рабочих (НККР, исп. Confederación Nacional de Obreros Cubanos) в начале 1920‑х.

НККР стала первой общеостровной рабочей организацией на Кубе, и анархисты занимали в ней руководящие посты, наряду с такими марксистами, как Карлос Балиньо (бывший анархист) и Хулио Антонио Мелья (вскоре основавший Коммунистическую партию Кубы). Помимо проведения профсоюзных акций, таких как бойкоты и забастовки, НККР и РФГ инициировали новую волну рационалистических школ, распространившуюся по всему острову. В отличие от школ первой волны, которые содержались за счёт индивидуальных пожертвований, эти школы получали более или менее регулярное финансирование от профсоюзных организаций.

Однако наметившиеся успехи анархо-синдикалистов в создании левого альянса, мобилизации рабочих и развитии образования столкнулись с внутренними и внешними проблемами. Некоторые анархо-коммунистические группы выступали против сотрудничества с марксистами и отвергали восторженное отношение синдикалистов к большевистской революции. Но наибольшую угрозу представляла победа Херардо Мачадо на президентских выборах 1925 г. К середине 1920‑х кубинская экономика прочно контролировалась американскими компаниями, которые преобладали в сахарной, строительной и транспортной отраслях.

Радикализация рабочего класса, вдохновлённая анархистами, угрожала экономическим интересам США. Поскольку кубинская конституция 1902 г. позволяла США осуществлять военное вмешательство, если считалось, что ситуация на Кубе становится нестабильной, возникло обоснованное опасение новой оккупации. Кандидат в президенты Мачадо, верный союзник США и американских корпораций, вёл «националистическую» кампанию и обещал в случае своего избрания покончить с рабочим радикализмом, чтобы предотвратить американское вторжение на Кубу и тем самым сохранить её независимость. Вскоре после его прихода к власти начались репрессии против анархистов и марксистов. Правительство называло их «опасными иностранцами» и арестовывало, похищало, убивало, депортировало или заставляло покидать страну. Этот период, оставшийся в памяти как «Мачадат», стал концом анархического движения как активного участника общественно-политической борьбы на Кубе. Однако, как и в Мексике (о которой см. ниже), элементы анархической организации продолжали существовать в 1930‑е и позднее; рабочие применяли анархо-синдикалистскую тактику прямого действия и захвата сахарных заводов во время революции 1933 г., объединялись в поддержку испанских республиканцев и антифашистского дела в 1930‑е–1940‑е и боролись против правительства через пропаганду, саботаж и поддержку повстанцев во время Кубинской революции в конце 1950‑х²¹.

Южная Флорида: северная ячейка карибской сети

Первые анархисты прибыли во Флориду с Кубы во время первой войны за независимость 1868–1878 гг., когда политэмигранты нашли убежище в Ки-Уэсте. К 1873 году Ки-Уэст был «ведущим промышленным городом Флориды», где производилось 25 млн сигар в год, в основном трудами кубинских мигрантов²². Однако настоящее промышленное развитие началось во Флориде в 1886 г., когда сигарный фабрикант Висенте Мартинес Ибор перенёс производство из Гаваны и Ки-Уэста в предместья Тампы, надеясь избавиться от рабочего движения, на которое всё сильнее влияли Энрике Роч де Сан-Мартин и другие гаванские анархисты. Вскоре была заключена сделка о земле с городским бюро торговли, и здесь появился фабричный посёлок Ибор-Сити.

Испанские и кубинские анархисты без промедления начали вести работу и создавать свои организации в Тампе, так что подъём движения здесь шёл параллельно его подъёму в Гаване. Между двумя городами происходила круговая миграция, в которой участвовали не только рабочие, но и анархисты и их издания. Гаванские «Производитель», «Рабочий» (El Obrero) и «Социальный архив» (Archivo Social) давали комментарии по важным для рабочих вопросам, и «Производитель» имел своих корреспондентов во Флориде²³. Те, кто не умел читать или не мог купить газету, могли послушать «лектора», зачитывавшего вслух статьи во время обрезки, сортировки или кручения сигар на фабрике. Первым анархическим изданием в самой Тампе был «Раб» (El Esclavo), выходивший почти еженедельно с июня 1894 г. по март 1898 г. Эта газета имела большое значение для поддержания связи между Гаваной и Флоридой. Она не только освещала местные и кубинские дела, но и с самого начала оказывала поддержку борьбе за независимость Кубы.

В то время как некоторые анархисты Тампы неохотно поддерживали войну, Х. Райсес безоговорочно встал на сторону повстанцев. В своей четырёхчастной статье «Социальная революция движется вперёд» («La revolución social avanza»), публикация которой завершилась 6 февраля 1895 г., за считаные недели до войны, Райсес доказывал, что кубинские рабочие должны сражаться за революцию против Испании. Поступая так, рабочие «могут выиграть от этого огромное моральное влияние, которое в то же время даст нам материальную силу, необходимую нам, чтобы установить там [на Кубе] истинный революционный социализм»²⁴.

Когда флоридские анархисты присоединились к КРП Марти, «Раб» продолжал отстаивать дело независимости. Секундино Дельгадо, один из редакторов газеты, является живой иллюстрацией того, как анархический антиколониальный интернационализм проявлялся в местных условиях. Дельгадо родился в 1871 г. и вырос на острове Тенерифе, на территории Испании. Ещё подростком он в 1885 г. пересёк Атлантику, чтобы найти работу на Кубе. Позднее в том же году, после того как он стал анархистом на табачных фабриках Гаваны, он переехал в Тампу, где провёл десять лет, пропагандируя анархизм и кубинскую независимость. С началом войны Дельгадо отправился в Гавану, но вскоре бежал и вернулся на Канарские острова. Когда испанский генерал Валериано Вейлер обвинил его в организации покушения в Гаване, он уехал в Венесуэлу. В конце концов Дельгадо вернулся на родину и стал активным сторонником канарской независимости²⁵.

В декабре 1894 г. «Раб» опубликовал две колонки, в которых поддержка вооружённой борьбы связывалась с созданием социалистической Кубы. Первая колонка приветствовала войну: «Мы, кубинские рабочие, намерены первыми поднять красный флаг и показать пример всему миру, и вскорости он решится последовать за нами». Этому торжественному призыву вторила «Гражданская война» Бакунина. В своей статье Бакунин говорил о преимуществах гражданской войны, что до некоторой степени отражало события на Кубе, так как испанские граждане сражались друг против друга. По мнению Бакунина, гражданская война может быть полезна тем, что она вызывает народную инициативу и пробуждает мятежные чувства в сонных, пассивных народах, заставляя их бороться за подлинную свободу от государства²⁶.

В августе 1895 г. «Раб» продолжал восхвалять повстанческую борьбу. «Ура динамиту! Пусть дух разрушения направляет революционеров», – говорилось на первой странице одного из номеров²⁷. С этой целью анархисты взрывали мосты и газопроводы в Гаване. Самым нашумевшим стал взрыв, устроенный в 1896 г. в Генерал-капитанском дворце, монументальном символе испанского владычества. Операция планировалась во Флориде, динамит был плохого качества, и взрывом удалось разрушить только уборные²⁸. Тем не менее анархисты Тампы были в восторге от этого символического акта и призывали других брать пример с подрывников²⁹.

Хотя теракты совершались анархическими сетями и ячейками, уже существовавшими на Кубе, Флорида также служила перевалочным пунктом, откуда на Кубу отправлялись военные экспедиции. Некоторые анархисты участвовали в этих экспедициях. Например, Энрике Креси, кубинский крутильщик сигар и анархист, издававший «Социальный архив», приехал в Тампу летом 1895 г.³⁰. Вскоре он стал капитаном повстанческих сил и командовал вылазкой из Ки-Уэста в 1896 г. Спустя недолгое время испанцы схватили его и казнили³¹. Анархисты Тампы откликнулись на его смерть траурными мероприятиями в мае 1897 г. Среди флоридских анархистов преобладали испанцы и кубинцы, но также встречались итальянцы. Один из них, Орестес Феррара, участвовал в высадке на Кубе, а после войны отошёл от анархизма и стал видным кубинским политиком³².

По мере развёртывания боевых действий в Тампе возникали новые группы анархистов. К февралю 1896 г. в городе насчитывалось не менее пяти таких групп, которые собирали средства на ведение войны, проводили благотворительные сборы для поддержки оставшихся на Кубе семей депортированных анархистов и занимались снабжением повстанческих сил³³. Однако поиск средств скоро стал проблемой, потому что было разрушено производство табака – основа экономического благополучия Кубы и Флориды. Обе воюющие стороны применяли тактику выжженной земли, уничтожая табачные плантации, поэтому во Флориду поступало меньше сырья и росла безработица. Поскольку анархисты получали средства от рабочих, эскалация конфликта, по иронии, привела к тому, что поддерживать повстанцев стало труднее.

Десятилетие, предшествовавшее независимости Кубы от Испании, было временем заметного и влиятельного анархического движения по обе стороны Флоридского пролива. Тампа и Гавана были взаимосвязаны, как и их анархические движения. До 1898 г. в обоих городах процветала анархическая пресса, укреплявшая ключевую связь в зарождающейся региональной анархической сети, которая вскоре начала распространяться на новые территории, по мере того как военное и экономическое присутствие США в Карибском бассейне расширялось. Однако расцвет анархизма в Тампе подошёл к концу на рубеже столетий. После освобождения Кубы от испанского владычества в 1898 г. анархисты Тампы направили свою энергию на экономическую и политическую борьбу во Флориде, где большинство табачников, даже в Ибор-Сити, оставались неорганизованными³⁴. В августе 1899 г., после всеобщей забастовки, табачники под влиянием анархистов создали Общество крутильщиков сигар Тампы (La Sociedad de Torcedores de Tampa), или просто «Сопротивление» (La Resistencia), и стали издавать газету «Федерация»³⁵. Согласно уставу, требовавшему «сопротивляться эксплуатации труда капиталом», профсоюз принимал в свой состав и других трудящихся, включая пекарей, носильщиков, работников ресторанов и прачечных³⁶.

Мирное сосуществование профсоюза анархистов и Международного союза табачных рабочих, или «Интернационала», входившего в АФТ, закончилось осенью 1900 г., когда они стали бороться за территорию и членов. В поддержку «Сопротивления» была создана вторая анархическая газета – «Голос раба» (La Voz del Esclavo). Но такое открытое, руководимое иностранцами анархическое движение (притом с двумя газетами), а также призывы анархистов к межнациональному и межрасовому единству, ориентированные на цветных людей, взбудоражили белую элиту Тампы, так как в начале 1900‑х здесь усилились меры по введению расовой сегрегации³⁷.

Недовольство нативистов выразилось в судебном и внесудебном преследовании «Сопротивления». В августе 1901 г. состоявший из белых Гражданский комитет похитил тринадцать профсоюзных лидеров, включая видного анархиста Луиса Барсию, которых ночью посадили на корабль и затем бросили на берегу в Гондурасе. Это, наряду с саботированием анархической прессы, закрытием бесплатных столовых и нападениями на бастующих, препятствовало работе анархистов в Тампе. За убийством президента Уильяма Мак-Кинли, произошедшим в сентябре, последовали повсеместные репрессии против анархистов в США, и «Сопротивление» исчезло в 1902 г.³⁸.

Уничтожение «Сопротивления», «Федерации» и «Голоса раба» на долгие годы прекратило агитацию и активность анархистов во Флориде. Некоторые из них пытались вести работу в «Интернационале» и одноимённой двуязычной профсоюзной газете. С 1903 года у анархистов Тампы появился новый, хотя и далёкий канал связи благодаря набиравшему силу анархическому движению в Гаване. В этом году группа «Земля!» стала издавать одноимённую еженедельную газету. До своего закрытия в 1914 г. «Земля!» проводила сбор средств, публиковала корреспондентские колонки из Флориды и фактически служила голосом флоридских анархистов. Связи между флоридскими и гаванскими анархистами трудно переоценить. Не имевшие своего органа анархисты Тампы, Ки-Уэста и Сент-Огастина стали главными спонсорами газеты. В 1903–1906 гг. основные средства поступали из Тампы, вместе с частыми крупными пожертвованиями из двух других городов. В Сент-Огастине деньги собирал и отправлял Луис Барсия, поселившийся здесь в феврале 1904 г. В эти три с половиной года пожертвования из Флорида часто составляли бо́льшую часть доходов газеты³⁹.

Однако в самой Тампе анархисты по-прежнему сталкивались с пассивностью рабочих и агрессивностью политической элиты. Гражданские группы продолжали воспринимать анархистов как представителей опасной, иностранной, антиамериканской идеологии. Один корреспондент «Земли» в августе 1903 г. перечислял недавние бесчинства Гражданского комитета, включая депортации, казни и чудовищный случай, когда двух чёрных рабочих, которые заигрывали с белыми женщинами, кастрировали и их яички были выставлены на обозрение в местных тавернах.

Несмотря на это, рабочие пребывали в апатии, озадачивая анархистов⁴⁰. Некоторые сочувствовали идеям анархистов, но гораздо больше рабочих интересовал высокий заработок, которого, по их мнению, скорее мог добиться для них «Интернационал» – как «американский» профсоюз.

Можно также предположить, что многим рабочим попросту не нравились пуританские установки анархистов: никакого пива или рома, никаких карт, никаких ставок, никакой женской компании за плату. Нельзя также сбрасывать со счетов влияние «нативизма» в Тампе, поскольку рабочим приходилось выбирать между «проамериканским» профсоюзом, который действовал под общим руководством белых американцев, и «иностранным» движением, которое всё больше страдало от дискредитации и репрессий. Одним словом, среднестатистический рабочий, руководствуясь материальными интересами или боясь за собственную безопасность, к 1905 г. отошёл от анархизма.

Если движение на Кубе переживало рост в 1906–1912 гг., то активисты во Флориде изо всех сил старались донести свой голос, утратив влияние, которое они приобрели за предыдущее десятилетие благодаря своей роли в профсоюзном движении и латиноамериканской контркультуре. Тем не менее они всё ещё защищали чтецов газет на фабриках, добивались открытия рационалистической школы, продолжали агитировать за «истинный интернационализм», создали небольшое отделение ИРМ в 1911 г., слушали выступление пуэрториканской анархистки и феминистки Луисы Капетильо в 1913 г. и, как могли, поддерживали связь с кубинскими радикалами. Однако в год начала Первой мировой войны «Земля!» была закрыта, и АФТ контролировала рабочее движение. После этого анархисты время от времени выступали с речами или подвергались арестам во Флориде, но их движение фактически утратило какое-либо значение.

Пуэрто-Рико: восточная ячейка карибской сети

Анархические идеи пришли на Пуэрто-Рико из Испании в конце XIX века и в местных условиях получили специфическую окраску. Анархизм слился с давней традицией под названием парехери́я, т.е. «непочтительность к иерархии и чувство самоуважения», которая бытовала среди ремесленников острова⁴¹. Подобно своим товарищам на Кубе и в других местах, творцы пуэрториканского анархизма осознавали положение своей земли в мировом контексте. К 1890‑м у них развилось «сильное чувство интернационализма, вошедшее в их борьбу и их традиции»⁴².

В 1899 году люди, сочувствовавшие анархизму, создали Свободную федерацию трудящихся (СФТ, исп. Federación Libre de Trabajadores). Одним из них был Сантьяго Иглесиас Панти́н, который мигрировал из Испании на Кубу, сотрудничал с местными анархистами в 1890‑х и затем поселился на Пуэрто-Рико, уже будучи анархистом.

Вскоре после перехода острова под власть США Иглесиас перешёл от анархизма к реформистской позиции «хлеба с маслом». Он стал главным представителем СФТ в АФТ, после того как под его руководством организация отказалась от своих анархических симпатий и приняла более умеренную и проамериканскую ориентацию⁴³. Бывшие анархисты – лидеры СФТ, такие как Иглесиас и Рамон Ромеро Роса, предпочли присоединиться к АФТ, поскольку верили, что членство в «американском» профсоюзе принесёт пуэрториканским рабочим бо́льшую материальную выгоду. Большинство рядовых членов СФТ поддержали этот подход, но многие функционеры среднего уровня продолжали продвигать анархическую повестку⁴⁴.

Поскольку СФТ была крупнейшей рабочей организацией на острове, анархистам пришлось выбирать: либо состоять в ней, либо оставаться в тени. Однако присутствие анархистов в СФТ часто вызывало внутренние конфликты. Например, анархисты с недоверием относились к политическим партиям, но СФТ часто сотрудничала с ними и даже связала себя с Социалистической партией в 1915 г. Анархисты также были недовольны американизацией рабочих острова. Они спрашивали, действительно ли СФТ, которая входит в АФТ, поддерживает американские социалистические партии и к 1907 г. отмечает американский День труда вместо Первомая, лучше всего служит интересам рабочих⁴⁵.

Пуэрториканские анархисты стояли на зыбкой почве, поскольку широкое рабочее движение острова было вовлечено в послевоенную политическую ситуацию. На Кубе анархисты в основном поддерживали борьбу за независимость, рассматривая конфликт как способ освобождения народа от колониального господства. После обретения независимости кубинские анархисты неоднократно бросали вызов политическим лидерам, использовавшим образы войны и «национальные» символы для оправдания своей политики. Дилемма пуэрториканских анархистов была иной. Во-первых, на Пуэрто-Рико никогда не было движения за независимость. Во-вторых, пуэрториканские анархисты отвергали национализм, но это привело их в один лагерь с лидерами СФТ, которые также не стремились к политической независимости от США. Но, в отличие от лидеров СФТ, анархисты были против американизации. По сути, анархисты входили в американистскую СФТ, но составляли в ней антинационалистическое крыло, оппозиционное по отношению к проамериканскому руководству.

В 1905 году голоса анархистов внутри СФТ стали звучать громче. В городе Кагуас, расположенном в центрально-восточной части острова, анархисты во главе с Хосе Феррером-и-Феррером и Пабло Вегой Сантосом взяли под контроль местное отделение СФТ. Хуан Вилар и другие табачники Кагуаса организовали группу «Солидарность» (Grupo «Solidaridad»), которая устраивала митинги, писала колонки для кубинской прессы, создала учебный Центр социальных наук (Centro de Estudios Sociales) и начала издавать газету «Голос человека» (Voz Humana)⁴⁶.

«Солидарность» подготовила сцену для последующих анархистов, таких как Анхель М. Дьеппа, Луиса Капетильо и другие, которые отстаивали интересы рабочих вопреки политической ситуации на Пуэрто-Рико. Так, в разгар массовых рабочих выступлений в 1905 г. анархисты использовали забастовки, чтобы бросить вызов правящим кругам острова. Вега Сантос отмечал, что элита осуждала действия профсоюзов и называла бастующих безграмотными мошенниками, которые следуют разрушительному учению анархизма. Подобные отзывы появлялись в газете «La Democracia», что, по мнению Веги Сантоса, показывало, как пресса (даже «демократическая») «принимает сторону капиталистов и правительства» и отдаляется от народных масс острова. Вега Сантос задавался вопросом, как могут власти острова, теперь находящегося под управлением «демократических» США, разгонять мирные митинги и запрещать демонстрации. Что значила демократия на Пуэрто-Рико?⁴⁷

Анархисты продолжали эту критику в 1905–1910 гг., говоря о влиянии США на остров, роли выборов и угрозах, исходящих от американских профсоюзов. Пуэрториканские анархисты неоднократно выражали антиамериканские настроения. Например, когда полиция жестоко обращалась с бастующими рабочими в 1905 г., анархисты Кагуаса спрашивали, как такое может происходить в «демократической» стране. Один анонимный автор писал, что полиция острова ничем не лучше казаков, а Сан-Хуан не отличается от Москвы, Одессы или Санкт-Петербурга, где полиция и войска расправлялись с рабочими во время революции 1905 г.⁴⁸. Анархистка Пака Эскаби́, писавшая из западного города Маягуэс, вторила кубинским анархистам: что изменилось после американской интервенции 1898 г. и конца испанского владычества? Для неё единственным изменением было то, что североамериканцы, которые увлекли людей мечтой о лучшей жизни, фактически растоптали надежды народов. «Американское вторжение на Пуэрто-Рико принесло только раскол среди рабочих, скандалы в администрации, моральное расстройство и голод, бегство и горе для народа»⁴⁹.

Во время выборов уникальный политический статус Пуэрто-Рико как территории США заставлял анархистов критиковать как местную, так и американскую политику. На Кубе анархисты периодически выступали против оккупационных правительств и жаловались на военную угрозу со стороны США, но Куба, по крайней мере формально, являлась независимой страной. Статус Пуэрто-Рико был неясным, поскольку власти США не собирались делать его одним из своих штатов, но при этом отказывались предоставить ему независимость. Вследствие того, что губернатор острова назначался президентом США, анархисты размывали границу между антиполитической и антиимпериалистической риторикой. Альфонсо Торрес из Сан-Хуана говорил об этом недвусмысленно: «Здесь, в Пуэрто-Рико, мы не можем рассчитывать на собственное правительство… здесь нет никакой власти, кроме североамериканской, здесь губернатор и исполнительный совет – это одни и те же правители, которые своими приказами угнетают народ, и борьба между [пуэрториканскими] политическими партиями на самом деле идёт не за власть, потому что власть в руках иностранцев»⁵⁰.

Споры по поводу влияния США на острове вращались вокруг АФТ, её лидера Сэмюэла Гомперса и её представителя Сантьяго Иглесиаса. Анархистов отталкивало то, что Иглесиас сотрудничал с Гомперсом, находился на жаловании АФТ и поддерживал американизацию. Как считали анархисты, эта проамериканская позиция усугублялась тем, что в АФТ рабочим материковой части США отдавалось предпочтение перед рабочими острова. В частности, в 1906–1907 гг. анархисты критиковали Международный союз табачных рабочих АФТ, который пытался организовать работников отрасли во Флориде и на Пуэрто-Рико. Профсоюзные взносы были фиксированными, и рабочие острова уплачивали их наравне с рабочими Тампы, которые зарабатывали больше. Один из анархистов по этому поводу предлагал переименовать «международный» союз во «внутренний»⁵¹. Венансио Крус из северо-западного города Аресибо утверждал, что подобная практика наносит ущерб трудящимся острова. Были ли профсоюзы АФТ «интернационалистскими», или они просто манипулировали интернационализмом в интересах своей страны?⁵²

Конфликт между АФТ–СФТ и пуэрториканскими анархистами обострился в середине 1909 г. В апреле Иглесиас назвал анархистов «отщепенцами» за их нескончаемую критику. В ответ анархисты обвинили Иглесиаса в том, что он продался и стал частью рабочей аристократии: «…Ты был одним из них [т.е. анархистом], с той лишь разницей, что ты утратил свой прежний рабочий облик, в то время как мы сохраняем его с достоинством». Далее автор колонки припоминал историю встреч Иглесиаса с американскими политиками и упрекал его в том, что ему «хочется сосать вашингтонское молоко из сиськи [президента] Тафта»⁵³.

Несмотря на эту вражду, анархисты продолжали работать среди рядовых членов СФТ. Всего через несколько месяцев после обвинений в адрес Иглесиаса анархисты активно участвовали в «Крестовом походе за идеал» – пропагандистской кампании СФТ, во время которой интеллектуалы из рабочего класса выступали на демонстрациях. В Маягуэсе, например, Луиса Капетильо встретила Альфонсо Торреса и других анархистов с чемоданами, направлявшихся на мобилизацию рабочих в июле 1909 г.⁵⁴. Кроме того, анархисты продолжали конструктивное участие в общеостровных мероприятиях, таких как конгресс СФТ 1910 г.⁵⁵.

Отъезд Дьеппы и Капетильо в США в 1911 и 1912 гг. соответственно и одновременное заключение Вилара на год в тюрьму, за предполагаемые связи с осуждённым убийцей, ослабили небольшое анархическое движение на Пуэрто-Рико. Некоторые анархисты, включая Пабло Вегу Сантоса, со временем приняли реформистскую позицию и заняли руководящие должности в СФТ. Малочисленность движения в 1910‑е помешала ему издавать собственный орган, который мог послужить для организации рабочих. После закрытия «Земли» в конце 1914 г. и создания Социалистической партии в 1915 г. анархистам стало трудно общаться как с большим миром, как и с потенциальными сторонниками на острове. Весной 1915 г. анархисты обратилась в нью-йоркскую испаноязычную газету «Рабочая культура» с просьбой помочь им поддерживать связь с международным движением и горсткой пуэрториканских анархистов и других радикалов, переехавших в Нью-Йорк. Басилио Марсиаль из Баямона публиковался в этом органе ИРМ, выходившем под редакцией испанского анархиста Педро Эстеве. Но к тому времени надежды на создание анархического Пуэрто-Рико уже угасали⁵⁶.

Тем не менее разрозненные анархисты продолжали агитировать, когда и где могли. Анархо-коммунисты Марсиаль, Антонио Палау и Эмилиано Рамос с мая 1920 г. по февраль 1921 г. издавали в Баямоне еженедельник «Коммунист» (El Comunista), который продавался по всему острову. Две дюжины авторов присылали им деньги и колонки, в которых критиковались АФТ–СФТ, условия труда, Национальная гвардия Пуэрто-Рико, бывшие анархисты Вега Сантос и Иглесиас и американские вторжения на Кубу, в Доминиканскую Республику и Никарагуа⁵⁷.

В бурные революционные годы, начиная с 1917‑го, некоторые анархисты по всему миру открыто поддерживали Российскую революцию. На Кубе анархо-синдикалисты, как правило, занимали такую же позицию, в то время как анархо-коммунисты относились к большевикам настороженно или отрицательно. На Пуэрто-Рико, напротив, группа «Коммунист» поддержала Российскую революцию. Эта поддержка открывала новые горизонты, и некоторые пуэрториканские анархисты заговорили о независимости острова: «Все страны имеют право определять свою судьбу, в том числе П.‑Р. [так!]»⁵⁸.

К этому времени набравшая влияние Юнионистская партия уже открыто выступала за независимость Пуэрто-Рико. Анархисты спрашивали юнионистов, что произойдёт, если флаг США на острове действительно будет спущен. Закончится ли эксплуатация рабочих? Будут ли они хорошо питаться, вместо того чтобы вывозить продовольствие? Если ответ – нет, то независимость так таковая – не более чем политическая уловка. Подлинная независимость должна сопровождаться перестройкой общества, основанной на эгалитарных принципах анархо-коммунизма и местной автономии⁵⁹.

Для группы оставалась важной и международная солидарность, которая находила выражение в связях с американскими коммунистами и уоббли и кубинскими анархистами, такими как Антонио Пеничет и Марсиаль Салинас – последний недавно приехал в Гавану из Тампы⁶⁰. Это международное сотрудничество было также и финансовым. К тому времени, когда анархическое движение окончательно распалась и последняя пуэрториканская анархическая газета закрылась в 1921 г. из-за спада в табачном производстве, значительные суммы поступали сюда со всей сети, особенно из Тампы. В сборе средств участвовал старый флоридский анархист Луис Барсия⁶¹.

Зона Панамского канала: южная ячейка карибской сети

В 1903 году правительство США приняло решение о строительстве межокеанского канала в Панаме, которая тогда была северной провинцией Колумбии. Администрация Рузвельта содействовала отделению провинции от Колумбии в ноябре. После этого Панама уступила США полосу земли шириной десять миль в центре новой страны, где предстояло построить канал. С 1904 по 1914 г. десятки тысяч рабочих со всего мира съезжались на этот кусочек североамериканской земли в самом сердце тропиков. Только в 1906–1908 гг. было нанято 8 298 рабочих из Испании и 500 с Кубы. Помимо тех, что прибывали по контракту из Вест-Индии, неисчислимые тысячи бесконтрактных рабочих устремлялись в зону строительства, вызывая снижение зарплат⁶².

Один из историков утверждает, что именно тысячи испаноязычных рабочих принесли в Панаму «семя классового сознания и анархо-синдикализма»⁶³. Власти США, взявшие под контроль зону канала, пытались это предотвратить, и принятый в 1904 г. закон об иммиграции запрещал известным анархистам въезд в Панаму⁶⁴. Несмотря на этот закон, испаноязычные анархисты прибыли сюда уже к 1906 г. Они распространились по региону небольшими группами, агитируя против политики США и за улучшение условий труда⁶⁵.

Как известно, условия на строительстве Панамского канала были опасными для рабочих, что усугублялось болезнями и плохим питанием. Большинство разнорабочих (основная масса испанцев и кубинцев и почти все рабочие из Вест-Индии) получали зарплату по «серебряной ведомости». Это был эвфемизм для практики, когда «небелые» и не говорящие по-английски рабочие получали более низкую зарплату и трудились в худших условиях, чем белые североамериканские рабочие, при этом выполняя наиболее опасную работу. В начале 1907 г. испанцы, включая анархистов, начали агитировать против этого. Они также критиковали плохое качество пищи и ставили под вопрос пользу от пребывания среди них чёрных вест-индийцев. Некоторые считали, что работодатели намеренно завозили большое количество чёрных рабочих, говоривших в основном на англо-креольских языках, чтобы ослабить единство и радикализм рабочей силы, а также снизить ставки зарплаты⁶⁶.

За подобные заявления анархистов в зоне канала обвиняли в расизме, но в этом вопросе следует быть осторожным⁶⁷. Анархисты относились враждебно не только к чёрным рабочим и не потому, что те были чёрными. Вест-индийцы, как правило, были замкнуты в своих общинах. Языковые различия, бесспорно, играли свою роль, но в то же время антильские рабочие обычно оказывались более религиозными и консервативными, чем их испанские коллеги, особенно анархисты⁶⁸.

Анархисты видели здесь несколько взаимосвязанных проблем. Во-первых, постоянно увеличивавшийся приток рабочих они считали заговором руководителей строительства с целью разобщить рабочих и снизить зарплату. Во-вторых, анархисты, презиравшие всякую организованную религию, рассматривали англиканскую, епископальную, баптистскую и католическую церкви – находившиеся под покровительством Комиссии Панамского канала (КПК, англ. Isthmian Canal Commission) и имевшие много прихожан среди антильцев – как источники разлагающего влияния. Таким образом, рабочим организациям вредили межнациональные проблемы, языковые различия, чёрный консерватизм и элитаризм североамериканских рабочих, находившихся в более благоприятных условиях и получавших зарплату по «золотой ведомости». Репрессии КПК, в том числе депортации, ещё больше подрывали единство рабочего класса в зоне канала⁶⁹. Такой была среда, в которой анархистам приходилось создавать рабочее движение.

После волны забастовок 1907 г. анархисты начали посылать деньги в Гавану, чтобы получать газету «Земля!». Вместе со взносами приходила корреспонденция о проблемах рабочих в Панаме. Первое сообщение из Панамы описывало недавний митинг, где рабочих призывали требовать 8‑часового рабочего дня и зарплаты по 10 долларов в будний день и 16 – в выходной. Далее автор осуждал американских вербовщиков, которые намеренно вводили в заблуждение испанских рабочих, рисуя условия строительства канала в радужных красках. Он также рассказывал о злоупотреблениях полиции в отношении рабочих и об американских прорабах, которые увольняли просто за курение сигары. Письмо, подписанное 37 рабочими, призывало редакторов «Земли» уведомить испанские анархические газеты и предупредить тех, кто «в Испании всё ещё питает иллюзии насчёт приезда» в Панаму, что их ожидают лишь нищета и угнетение от американцев⁷⁰.

С 1907 по 1911 г. анархисты в зоне канала не имели большой организационной силы, и широкая региональная сеть была здесь чрезвычайно тонкой, но вскоре это изменилось. В 1911 г. Акилино Лопес, уже заявивший о себе в Гаване, покинул Кубу и отправился в Панаму как раз в то время, когда рабочий радикализм на канале вновь усилился. В июле того года рабочие на печально известной выемке Кулебра – особенно опасной из-за внезапных обвалов и селей – начали протестовать против условий труда и своих американских надсмотрщиков. Повсеместно вспыхнули забастовки солидарности, особенно среди испанцев, на которых всё больше влияла пропаганда растущего числа анархических клубов по всей зоне. Лопес вторгся в эту сумятицу, связав себя с новыми клубами и особенно с Бернардо Пересом, редактором анархической газеты «Единственный» (El Único), издававшейся в Колоне⁷¹. Перес являлся главным агитатором в зоне, Лопес же сыграл центральную роль в связывании местного движения с региональной анархической сетью.

На Кубе движение стало более разнообразным, поскольку анархисты в Гаване издавали три газеты. Но оно также раздробилось из-за ряда личных и идейных конфликтов, которые столкнули между собой группы, связанные либо с «Землёй», либо с «Голосом продавца» (La Voz del Dependiente), анархо-синдикалистской газетой работников ресторанов и кафе Гаваны. Но эти внутренние разногласия позволили изменить всю сеть. Лопес был одним из тех кубинцев, которые отошли от «Земли», куда раньше приходили деньги и письма из Панамы. Другие отколовшиеся от «Земли» начали издавать на Кубе «Путь свободы» (Via Libre), для которого Лопес готовил материалы в Панаме⁷².

К августу 1911 г. влияние анархистов в зоне канала настолько распространилось, что ими была создана Федерация свободных групп и индивидов Панамского перешейка (Federación de Agrupaciones e Individuos Libres del Istmo de Panamá). Федерация включала в себя группы в Гатуне, Пунта-дель-Торо, Коросале, Кулебре и Бальбоа, и около 120 человек пожелали подписать её обращение, предназначенное для публикации в Гаване. Тем временем Лопес собирал средства для анархического движения Гаваны и «Пути свободы». Поддержка панамских анархистов имела решающее значение для газеты: в августе, например, рабочие канала пожертвовали ей в четыре раза больше денег, чем кубинцы. Эта связь осуществлялась благодаря посредничеству Лопеса⁷³.

Хотя летом 1911 г. между Панамой и «Землёй» не существовало связи, к 1912 г. внутренние конфликты на Кубе были урегулированы, и «Земля!» вновь стала главным голосом карибской сети и важным каналом для анархистов Панамы⁷⁴. В 1912 году в зоне канала оставалось около 4 тысяч испанцев, и работа анархистов велась достаточно активно вплоть до завершения строительства в начале 1914‑го. С 1912–1913 гг. ведущими центрами анархизма стали группа «Ничтожные» (Grupo «Los Nada») в Педро-Мигеле и группа «Свободная мысль» (Grupo «Libre Pensamiento») в Гатуне⁷⁵.

Эти группы продолжали финансировать инициативы движения на Кубе, но анархисты начали обращать своё внимание на политические и социальные проблемы самой Панамской республики. Браулио Уртадо критиковал панамскую политику и президентские выборы 1912 г., поставившие во главы страны Белисарио Порраса. Уртадо спрашивал, что сделало панамское правительство с десятью миллионами долларов, полученными от США в обмен на территорию зоны канала. Правительство обещало сельскохозяйственные колонии, дороги и системы связи, но их практически не было и через десять лет после получения независимости⁷⁶. Инаугурация Порраса в октябре 1912 г. стала поводом для новых жалоб Уртадо. Сокращение рабочих мест на канале ухудшило положение рабочих и членов их семей. Столь же плачевной была судьба тех, чья зарплата была снижена с 16 до 13 центов в час. Уртадо сожалел о судьбе народных масс, собравшихся посмотреть на пышную церемонию инаугурации. По пути он видел в дверных проёмах бедных матерей и «анемичных» детей, в то время как «те, кто вызывает такие несчастья, проезжают мимо в своих автомобилях и экипажах»⁷⁷.

В разгар этой политической критики Хосе Карраско призвал анархистов всего перешейка организовать рабочие центры. Он ощущал вокруг себя подъём «мятежного духа», вызванный появлением новых анархических групп; настало время, чтобы «все мы, не группа из двадцати-тридцати компаньеро [товарищей], какая была у нас прежде в зоне канала, а Рабочий центр, то есть общество сопротивления… которое ведёт человека к свободе и благополучию, выступило против многих зол, постоянно угрожающих нашему существованию». И действительно, к концу 1912 г. в Гатуне был создан новый Рабочий центр, который собирал деньги, заказывал газеты в Гаване и поддерживал борьбу анархистов на Кубе и в США⁷⁸. Для Карраско это была не просто помощь рабочим – это показывало «тем варварским мистерам с Севера», что рабочие канала выстоят против североамериканского деспотизма.

Более мелкие анархические группы продолжали действовать в Анконе, Педро-Мигеле, Кулебре и Бальбоа в течение 1914 г., отправляя на Кубу небольшие денежные суммы, но без корреспонденции. 15 августа 1914 г. было официально открыто судоходство по Панамскому каналу. Незадолго до этой исторической даты, в мае, 39‑летний испанский анархист Хосе Мария Бласкес де Педро прибыл в Панаму по приглашению одной из немногих оставшихся анархических групп⁷⁹. В июле он начал переписку с Гаваной. Его первые колонки в «Земле», в которых он критиковал политические процессы, закладывали основы последующего панамского активизма: «Без патриотов, верующих, слуг правительства и поставщиков спиртного – как мало избирательных бюллетеней опускалось бы в урны в каждой стране!»⁸⁰ В течение одиннадцати лет Бланкес де Педро комментировал политическую и социальную жизнь Панамы с точки зрения анархизма, продолжая бесплодно бороться за создание рабочей федерации и анархо-коммунистического движения. В 1925 году его старания принесли ему депортацию на Кубу. Спустя два года и он сам, и панамский анархизм были мертвы⁸¹.

Анархизм в Мексике и на юго-западе США: трансмексиканская сеть

В Мексике существовали и местные, и заимствованные традиции анархизма. Происходивший из Оахаки анархо-коммунист Рикардо Флорес Магон вместе с другими товарищами, такими как Пра́кседис Герреро, Либрадо Ривера, Ансельмо Фигероа и его младший брат Энрике Флорес Магон, составил революционное ядро МЛП, которое долгое время выпускало газету «Возрождение» в разных городах Техаса, Миссури и Калифорнии. Анархизм МЛП был смешан с традиционным политическим либерализмом до 1911 г., когда она опубликовала новый манифест, объявив войну политической власти, собственности и религии и выдвинув лозунг «Земля и свобода»⁸².

Анархо-синдикализм процветал в промышленных городских центрах Мексики и на нефтяных месторождениях вдоль Мексиканского залива. Эта тенденция была принесена испанскими иммигрантами в конце XIX в. К 1912 году мексиканский «Дом рабочих мира» (КОМ, исп. Casa del Obrero Mundial), или просто «Дом» (Casa), начал организовывать промышленных рабочих по всей стране. ИРМ тесно сотрудничали с КОМ в приморских городах Тампико и Веракрус. В 1910‑е и начале 1920‑х ИРМ занимались организацией мексиканских рабочих в горнодобывающих центрах на севере Мексики и юго-западе США, особенно в Аризоне⁸³. Одновременно ИРМ сотрудничали с МЛП, выступая как транснациональная организация, связывающая радикалов всей Северной Америки⁸⁴.

Рикардо Флорес Магон вырос в крестьянской общине и был знаком с принятым порядком общинного труда и распределения. К 1900 году он успел изучить право, поработать школьным учителем, потерять работу за критику диктатора Порфирио Диаса и познакомиться с трудами Кропоткина, Бакунина и Малатесты. Братья Флорес Магон начали издавать «Возрождение» в Мехико. Эта газета способствовала подъёму антидиктаторских, антиклерикальных либеральных клубов, которые Диас повсеместно подавлял. В январе 1904 г. братья со своими жёнами и горсткой товарищей бежали в Сан-Антонио, Техас, где они возобновили издание «Возрождения». Вскоре редакция газеты переехала в Сент-Луис, а затем в Лос-Анджелес летом 1907 г.⁸⁵.

Из Сент-Луиса и Лос-Анджелеса руководство МЛП координировало боевые операции в Мексике и на юго-западе США в 1905–1911 гг., включая рабочие восстания на медных рудниках Кананеа в Соноре, Мексика, и вдоль техасско-мексиканской границы в 1906 г., а также забастовки и вооружённые рейды по всей Мексике с 1907–1908 гг.⁸⁶. К ноябрю 1910 г. силы МЛП уже вели бои по всей стране. С началом Мексиканской революции, вопреки желанию Рикардо Флореса Магона, Герреро во главе отряда из 22 человек отправился на родину. Чтобы отличить себя от революционной армии Франсиско Мадеро, они шли под красным флагом со словами «Земля и свобода». Герреро был убит в декабре⁸⁷.

В начале 1911 г. члены МЛП и ИРМ вторглись в Мексику и взяли под контроль часть западного штата Нижняя Калифорния. Когда Мадеро вступил в должность президента Мексики в мае, он объявил революцию завершённой. Однако Рикардо Флорес Магон и другие члены МЛП отказались признать его власть и сложить оружие. Этот вызов был озвучен в «Возрождении», тираж которого взлетел до 27 тысяч экземпляров в мае. В ответ силы Мадеро по всей Мексике напали на анархистов, взяв в плен, арестовав или убив многих из них. Перед МЛП возникли и другие трудности. Поскольку Флоресы Магоны находились не в Нижней Калифорнии, им было сложно координировать действия, и они не нашли достаточно денег, чтобы помочь поселенцам организовать сельскохозяйственные кооперативы. В то же время план создания поселений вызвал у правительства Мадеро опасение, что МЛП собирается отделить Нижнюю Калифорнию от Мексики, и заставил его направить против анархистов дополнительные силы. К июлю сторонники МЛП были вытеснены из штата.

Помимо действий правительства совместную работу МЛП и ИРМ в северной Мексике подрывали и другие факторы. Возникла межэтническая напряжённость между уоббли, в большинстве своём белыми, и мексиканцами из МЛП. Эта ситуация показывала, насколько хрупким может быть анархический интернационализм, когда он пытается объединить непохожие этнические группы, плохо понимающие культуру и язык друг друга⁸⁸.

Действия Рикардо Флореса Магона в Мексике ясно свидетельствовали о том, что он вышел за рамки либерализма. В сентябре 1911 г. он опубликовал манифест, открыто выражавший его анархо-коммунистические принципы и оппозицию МЛП ко всякой власти и частной собственности. Прежде Флорес Магон и его «Возрождение» были главными источниками информации о Мексике для левых США. В результате широкий спектр левых сил выступал в его поддержку и даже участвовал в сборе средств для его освобождения под залог и защиты в суде. Теперь же, когда МЛП открыто призывала к вооружённому восстанию, отвергала политику и пропагандировала анархо-коммунизм, американские социалисты, такие как редакторы «The New York Call» и лидер Социалистической партии Юджин Дебс, отказали ему в своей поддержке. Тем не менее Эмма Гольдман и ИРМ оставались на его стороне, несмотря на то, что власти США стали проводить согласованную политику подавления анархистов по всей стране. С 1912 г. и до своей смерти в ноябре 1922 г. в федеральной тюрьме в Левенуэрте, Канзас, Рикардо Флорес Магон смог почувствовать на себе всю тяжесть американского правосудия, проводя долгие промежутки времени в местных и федеральных исправительных учреждениях.

В течение этого времени, когда руководители МЛП периодически оказывались под судом или в тюрьме, новые редакторы продолжали издавать «Возрождение», подробно освещая Мексиканскую революцию и критикуя нападки правительства и социалистов США на МЛП. Редактор, отвечавший за англоязычную четвёртую страницу газеты, писал, что мексиканцы нуждаются в поддержке со стороны социалистов. У. Ч. Оуэн призывал социалистов признать наследственный радикализм мексиканского народа. По его выражению, «пока вы не узнаете, что в жилах мексиканцев примерно три четверти индейской и четверть испанской крови; пока вы не напомните себе, что даже Соединённым Штатам не удалось подчинить индейцев индустриальному рабству», мексиканцы по-прежнему будут в одиночку и вопреки всем трудностям сражаться за свою свободу⁸⁹. В январе 1912 г. Оуэн выпустил брошюру о Мексиканской революции, где он вновь подчеркнул этот пункт, говоря о племени яки, которое «вело ожесточённую борьбу за возвращение своих земель при режиме Диаса»⁹⁰. Он отмечал анархические черты мексиканцев, которые, «следуя зову своей индейской крови, ненавидят центральную власть, презирают солдата, считают грабителем сборщика арендой платы и налога и с большим подозрением смотрят на всех, кто по видимости зарабатывает на жизнь, не занимаясь производительным трудом»⁹¹.

То, что Оуэн использовал «индейскость» как синоним бунтарства, заслуживает внимания как пример взаимосвязи между этническими особенностями и анархическим интернационализмом. Оуэн, судя по всему, опирался на историю восстаний коренных народов против англо- и испаноязычных колонизаторов, особенно в конце XIX в. Упорное сопротивление яки и апачей по обе стороны американо-мексиканской границы породило представление о них как по-настоящему независимых народах, чьи «наклонности» – как и у мексиканцев смешанной (наполовину индейской, наполовину белой) расы – «естественно и решительно направлены к свободному коммунистическому образу жизни, которого придерживаются чистокровные индейцы»⁹².

Или, если выразить это в духе Бакунина, они представляли собой национальности, стремящиеся к свободе и самоуправлению и готовые использовать силу ради сохранения своей самостоятельности. В то время как представители других социальных сил могли называть коренные народы кровожадными, нечестивыми или отсталыми, Оуэн вписывал их идентичности в широкий анархический проект федерализма и интернационализма; по его мнению, «индейцы» восставали против колонизации, чтобы жить как свободный народ в мире, где все народы будут освобождены от угнетения.

Этот анархический оптимизм усилился, по крайней мере на время, после приезда в Калифорнию Хуана Франсиско Монкалеано и его жены Бланки. Он ранее был учителем в Колумбии, затем переехал в Гавану. Он и его жена преподавали в анархических школах Гаваны, но увлечение Мексиканской революцией заставило его в 1912 г. оставить Кубу и прибыть на полуостров Юкатан, чтобы помочь открыть там рационалистическую школу. Вскоре он перебрался в Мехико, где недолго оказывал влияние на радикальный уклон в КОМ⁹³. Супруги воссоединились в начале 1913 г. в Лос-Анджелесе, где они помогли создать рационалистическую школу в новом «Доме интернациональных рабочих» (Casa del Obrero Internacional)⁹⁴.

Однако деятельность супругов, возобновлённая на западном побережье США, вызвала конфликт среди лос-анджелесских анархистов. В мае 1913 г. редакторы «Возрождения» обвинили супругов Монкалеано и их товарищей в попытке захватить газету и сделать её официальным органом «Дома», а не МЛП⁹⁵. Против Х. Ф. Монкалеано были выдвинуты и другие обвинения, включая присвоение денежных средств «Дома» и совращение малолетних девушек. Вскоре к этому конфликту подключилось международное движение. В июле «Земля!» раскритиковала редакторов «Возрождения» за нападки личного характера, бросавшие тень на дело анархизма. После этого кубинская газета приостановила сбор денег для «Возрождения».

Лос-анджелесская газета в ответ предложила своим читателям передавать деньги через проживавшего в Гаване Хосе Пухаля, регулярно писавшего колонки в поддержку МЛП⁹⁶. А гаванский анархист Сантьяго Санчес в своём письме заявил, что Монкалеано никогда по-настоящему не верил в рационалистическое образование и что он неподобающе обращался с детьми и в школах Гаваны⁹⁷. Супруги Монкалеано, в свою очередь, осудили МЛП, обвинив магонистов в пассивности и растрате международных пожертвований на сумму полмиллиона долларов США. Когда братья Флорес Магон были арестованы, местная испаноязычная газета ИРМ «Бунтарь» (El Rebelde) проигнорировала их бедственное положение и не оказала никакой поддержки, потому что Монкалеано пользовались большим влиянием в её редакции⁹⁸.

Развитию движения мешали и другие споры. Так, в 1911 г. в Милуоки, Висконсин, жил Рафаэль Ромеро Паласьос, собиравший деньги для МЛП. Он выполнял ту же работу, что и прочие сторонники анархистов в разных сетях: принимал пожертвования от местных активистов и раз в неделю отправлял их по почте⁹⁹. В июле 1911 г. он приехал в Лос-Анджелес, чтобы помочь с изданием «Возрождения» после серии арестов, которым подверглись лидеры МЛП¹⁰⁰. Однако к 1913 г. Ромеро Паласьос был обвинён в краже денег газеты и впал в немилость у членов МЛП¹⁰¹. Когда он переехал в Нью-Йорк и стал сотрудничать с изданием «Мозг и сила» (Cerebro y Fuerza), МЛП открыто критиковала и его, и его новых товарищей. Затем, когда он переехал в Тампу, «Возрождение» предупредило об этом своих читателей, посоветовав им следить за Ромеро Паласьосом¹⁰².

Организация МЛП в Мексике и Лос-Анджелесе начала распадаться в 1910‑е, хотя «Возрождение» с перерывами издавалось до 1918 г., но деятельность испаноязычных анархистов в американо-мексиканском пограничье продолжалась. Самым амбициозным, и в то же время самым незначительным с точки зрения Флореса Магона, был план Сан-Диего (ПСД), разработанный в Техасе в 1915 г. Мексиканцы и техасцы мексиканского происхождения к 1914 г. организовали 165 магонистских клубов в Камероне и Идальго, двух южных округах Техаса. Обсуждение плана началось в городке Сан-Диего, насчитывавшем 2 500 жителей, в большинстве своём настроенных антиамерикански, среди которых на протяжении пяти лет действовала группа ПЛМ.

Первоначальный план предусматривал вооружённое восстание с целью вернуть мексиканские территории, аннексированные США в 1840‑е. Участие белых революционеров не предусматривалось, так как повстанцы должны были вести расовую войну против англоязычных янки. Тем не менее план не имел поддержки среди самих техасцев, пока в него не были включены более широкие анархо-коммунистические цели, соответствовавшие программе МЛП: «социальная революция» на благо всех угнетённых народов, защита достоинства рабочих, передел земли, общественная собственность на средства производства без расовых и национальных различий и создание «современных школ»¹⁰³. Осуществление ПСД началось на День независимости, 4 июля 1915 г., когда сорок мексиканцев пересекли государственную границу и убили двоих англос.

Насилие нарастало бо́льшую часть следующего года: железнодорожные мосты сжигались дотла, пассажирские поезда пускались под откос, гибли представители всех национальностей, англоязычные линчеватели хозяйничали на юге Техаса, и не менее 40% мексиканского населения были вынуждены покинуть эти округа¹⁰⁴. К лету 1916 г. насилие анархистов по обе стороны границы стало серьёзной проблемой для правительств Венустиано Каррансы в Мехико и Вудро Вильсона в Вашингтоне. В следующие два года власти Мексики и США развязали полномасштабные репрессии против анархистов на своих территориях, что в конечном счёте положило конец ПСД¹⁰⁵. Как ни странно, это восстание, вдохновлённое МЛП, не было поддержано Рикардо Флоресом Магоном, который, по-видимому, практически не обращал внимания на события в Техасе¹⁰⁶.

Параллельно этому ИРМ установили связи с мексиканскими группами на территории США и за границей. Начиная с 1911 г. ИРМ издавали ряд испаноязычных газет, включая «Индустриального рабочего» (El Obrero Industrial) в Тампе, «Рабочую культуру» (Cultura Obrera) в Нью-Йорке, «Индустриальный союз» (La Unión Industrial) в Финиксе и «Всеобщую стачку» (Huelga General) в Лос-Анджелесе. В 1911 году, когда МЛП и ИРМ начали совместные действия в Мексике, их издания стали обмениваться колонками. Например, после смерти Герреро газета «Индустриальный союз» опубликовала написанный Рикардо Флоресом Магоном некролог, который призывал читателей «взять знамя обездоленных из рук нашего мёртвого героя… и продолжать борьбу против капиталистического угнетателя и ненавистного политического деспотизма»¹⁰⁷.

Уоббли также сотрудничали с анархо-синдикалистским КОМ в Мехико и за его пределами. Эта организация, созданная летом 1912 г., отражала растущую радикальную тенденцию среди значительной части столичного рабочего класса. КОМ действовал в том же духе, что и большинство анархических центров в Латинской Америке, проводя еженедельные митинги, открыв вечерние школы и библиотеку и обращаясь к неанархическим интеллектуалам. Однако члены КОМ уже в начале отказались от открытой критики нового революционного правительства Мадеро, опасаясь, что публичное выражение враждебности навлечёт на них репрессии – как в случае Монкалеано, депортированного за подобную критику¹⁰⁸. В 1913 году организационные успехи КОМ в столице привели к созданию новых анархических групп по всей стране. Эти группы, разбросанные по таким городам, как Монтеррей на севере, Гвадалахара на западе и Тампико на побережье Мексиканского залива, должны были стать самоуправляемыми местными отделениями с национальным представительством в Мехико. Используя анархо-синдикалистскую тактику прямого действия, КОМ быстро превратился в главную организацию трудящихся в революционной Мексике¹⁰⁹.

Влияние КОМ распространилось на промышленные районы страны, такие как заводы Мотеррея или нефтяные месторождения на побережье Мексиканского залива, и это привело к установлению связей с ИРМ. Издававшаяся КОМ газета «Таран» (Ariete) перепечатывала статьи ИРМ, и обе организации вели профсоюзную работу среди нефтяников в Тампико, деля между собой одно здание. В 1916 году Педро Кория, организатор ИРМ, отправился с недавно организованных шахт Аризоны в мексиканский портовый город Тампико, где при его участии было создано местное отделение № 100 ИРМ. Поскольку АФТ, как правило, отказывалась работать с рабочими иностранного происхождения на юго-западе США, это поле профсоюзной деятельности оставалось открыто для ИРМ. К 1917 году пять тысяч мексиканцев, работавших в США, состояли в местных отделениях ИРМ¹¹⁰.

Период 1913–1916 гг. был особенно тяжёлым для мексиканских анархистов. Сначала им пришлось столкнуться с интервенцией США на побережье Мексиканского залива в 1914 г. После убийства Мадеро КОМ стал намёками, а затем более открыто выступать против его преемника – Викториано Уэрты. Недовольные антиамериканской политикой Уэрты и его закупкой оружия у Германии, власти США отдали приказ о захвате порта Веракрус, который был оккупирован с апреля по июль. КОМ сохранял политический нейтралитет и давал мало комментариев по поводу американского вторжения, но Рикардо Флорес Магон и МЛП отказывались молчать. «Возрождение» выступало против американского империализма и мексиканских революционных сил под командованием Венустиано Каррансы и Панчо Вильи, которые больше всего выиграли от ослабления власти Уэрты.

Газета призывала мексиканцев противостоять захватчикам, выражая опасение, что оккупация Веракруса является лишь первым шагом в планах Вильсона по подавлению Мексиканской революции. Флорес Магон также призвал международное анархическое сообщество осудить вторжение и предоставить помощь мексиканским анархистам. К сожалению, его обращение осталось неуслышанным. В июне 1914 г., когда шла подготовка к Международному анархическому конгрессу в Лондоне, на котором, среди прочего, должен был рассматриваться запрос мексиканцев, возник другой международный кризис, вызванный убийством австрийского принца в Сараеве. Внимание международного анархического движения отныне было обращено на европейскую войну и последствия национализма. Мексика выпала из поля зрения¹¹¹.

Вторая дилемма, связанная с первой, встала перед мексиканскими анархистами в последние месяцы правления Уэрты. Одновременно с революционными армиями, действовавшими к северу и югу от Мехико, Уэрте угрожала растущая радикализация городского рабочего класса, особенно в столице. Аресты, депортации и разгромы профсоюзных помещений позволили Уэрте остановить работу КОМ летом 1914 г., но вскоре он сам был вынужден бежать, и к власти пришёл Венустиано Карранса¹¹².

Возвышение Каррансы поставило перед анархистами третью дилемму: нарушить свой прежний принцип неучастия в политике или объединиться с силами Каррансы. Новый президент был готов позволить КОМ организацию рабочих на анархо-синдикалистской платформе и даже предоставить ресурсы, если члены КОМ будут сражаться в его армии против революционеров Эмилиано Сапаты на юге и Панчо Вильи на севере. Лидеры КОМ согласились на это предложение, считая, что сапатисты слабы, изолированы и подвержены религиозным суевериям, а вильисты слишком привязаны к своему волевому предводителю, в котором анархисты видели деспота. Таким образом, 20 февраля 1915 г. – в день, когда ПСД был пересмотрен и стал более анархичным, – анархо-синдикалистский КОМ заключил союз с правительством, сформировав шесть Красных батальонов¹¹³. Этот шаг привёл в ярость магонистов, которые призвали мексиканцев продолжать борьбу за социальную революцию, поддержать крестьянство и обратить оружие против Каррансы. КОМ, в свою очередь, осудил МЛП как потерявшую связь с реальностью и отказался устанавливать с ней официальный контакт¹¹⁴.

Тем не менее существовали неофициальные связи между группами, входившими в МЛП и КОМ, особенно в американо-мексиканском пограничье. К концу 1915 г. основные очаги сопротивления в центральной Мексике были ликвидированы; Красные батальоны выполнили свою работу по устранению врагов Каррансы. Постепенно правительство распустило солдат-анархистов. Некоторые из них в поисках работы прибыли в Мотеррей, где они агитировали в поддержку КОМ среди других демобилизованных солдат и крестьян, а также промышленных и железнодорожных рабочих.

В это время насилие, связанное с ПСД, распространилось по американской территории, и ответные расправы англос над мексиканцами вызвали возмущение у многих членов КОМ. Организация КОМ в Монтеррее стала местом вербовки добровольцев для борьбы за ПСД. Анархо-коммунисты, сторонники ПСД, совместно с анархо-синдикалистами, ранее состоявшими в КОМ, устраивали рейды, направленные главным образом против белых американцев, под предлогом помощи мексиканоамериканцам от мексиканцев. В каком-то смысле анархический интернационализм стёр границу между США и Мексикой, но этот «интернационализм» был навеян чувством «мексиканской» национальной идентичности, возникшим во время Мексиканской революции и межэтнического конфликта в Техасе. Испытывая страх перед растущей силой анархистов по всей Мексике, правительство Каррансы в конечном итоге разгромило КОМ к августу 1916 г. Примечательно, что первым в октябре 1915 г. было закрыто Мотеррейское отделение КОМ, чтобы лишить сторонников ПСД поддержки со стороны проправительственной рабочей организации¹¹⁵.

После этого мексиканским анархистам пришлось перегруппироваться. В конце 1918 г. значительная часть рабочих Мехико всё ещё находилась под влиянием либертарной мысли. Эти рабочие разных городских профессий, такие как пекари, телефонисты, шофёры и трамвайщики, объединившись с элементами из марксистских движений, создали Центральный корпус трудящихся (ЦКТ, исп. Gran Cuerpo Central de Trabajadores), чтобы противостоять Региональной конфедерации мексиканских рабочих (КРОМ, исп. Confederación Regional de Obreros Mexicanos), новой официальной профорганизации мексиканского государства.

Позднее ИРМ, боровшиеся за выживание в Мексике, присоединились к анархо-синдикалистам из ЦКТ, и вместе они образовали Всеобщую конфедерацию трудящихся (ВКТ, исп. Confederación General de Trabajadores) в 1921 г.¹¹⁶. Отчасти создание ВКТ было ответом на другую транснациональную профсоюзную инициативу – сотрудничество между АФТ и КРОМ с целью создать реформистскую панамериканскую рабочую федерацию. Лидером испаноязычных рабочих в АФТ был не кто иной, как бывший пуэрториканский анархист Сантьяго Иглесиас.

Однако к 1918 г. власти всерьёз занялись подавлением международного анархизма в США и Мексике. Репрессии американского правительства во время Красной паники остановили работу ИРМ на юго-западе США и привели к закрытию «Возрождению». Тем временем Рикардо Флорес Магон томился в тюрьме, а мексиканский КОМ уже два года как был закрыт. Вскоре Альваро Обрегон, президент Мексики, начал собственную кампанию против радикалов, ссылаясь на статью конституции, разрешавшую депортировать опасных иностранцев. В середине 1920‑х разрозненные анархисты ещё пытались вести агитацию в Мексике, но правительству фактически удалось подавить анархический импульс¹¹⁷.

Хотя организации анархистов в 1920‑е пришли в упадок, либертарные тенденции продолжали проявляться, особенно внутри Мексиканской коммунистической партии (МКП). Радикальные рабочие в ней боролись с марксистами за направление партии. Например, марксисты склонялись к сотрудничеству с КРОМ в рамках стратегии единого фронта, следуя директивам Коминтерна. Вероятно, марксисты также поддерживали участие партии в парламентской политике. Радикальные рабочие, отталкиваясь от либертарных принципов, спорили с марксистами по обоим пунктам, поддерживая в МКП анархический дух до начала 1930‑х¹¹⁸.

Заключение: транснациональные анархические сети в тропической Северной Америке

Предыдущие разделы были посвящены ключевым вопросам, связанным с развитием испаноязычных анархических движений в Карибском бассейне, на юге США и в Мексике, – в частности, тому, как отношения между этими движениями способствовали их подъёму и деятельности. В заключение будет полезно сравнить между собой транснациональные связи, чтобы проиллюстрировать, как люди, которые верят в борьбу международного анархизма и определяют её, утверждают свои идеалы в новых местах, формируя транснациональные сети. Не менее важно понять серьёзные дилеммы, с которыми интернационалисты сталкивались в результате межнациональных конфликтов, которые иногда возникали даже внутри анархических групп.

Это влечёт за собой переоценку истории анархизма в Северной Америке. «Национальные» и «местные» движения возникали для решения специфических национальных и местных задач. И всё же каждое движение оставалось активным участником широкой региональной сети и часто зависело от связей в этой сети, снабжавших его кадрами, информацией и деньгами. В карибской сети анархисты, их переписка и их касса перемещались туда и обратно между Кубой и Панамой, Кубой и Флоридой, Пуэрто-Рико и Кубой, Пуэрто-Рико и Флоридой. Одновременно международные организации в США и Мексике создали мексиканскую сеть. Кроме того, эти две сети обменивались между собой газетами и собирали друг для друга средства; переходили и сами анархисты, как, например, Ромеро Паласьос – из мексиканской сети в карибскую или супруги Монкалеано – из карибской в мексиканскую.

На Кубе и Пуэрто-Рико военное и политическое присутствие США придавало работе анархистов антиимпериалистическую ориентацию. Аналогичным образом, расширение профсоюзов, связанных с АФТ, и пролетаризация сигарной и сахарной промышленности Кубы, Пуэрто-Рико и Флориды под влиянием американского капитала стали пунктами, на которых строилась критика и организация анархистов. Переход под контроль США зоны Панамского канала в 1904 г. и последующий десятилетний проект строительства предоставили анархистам новую площадку, куда можно было приезжать, чтобы агитировать по вопросам условий труда, иммиграции и политики США, одновременно создавая рабочие центры и недолговечные газеты.

Анархисты на юго-западе США также сталкивались с попытками правительства подавить радикальную активность, особенно когда анархисты из США участвовали в рейдах на территорию Мексики или анархисты из Мексики вторгались в Техас во время Мексиканской революции. Немало анархистов стали жертвами американских «законов о нейтралитете» из-за участия в мексиканских делах. Во всех перечисленных местах по распоряжению американских властей велось наблюдение за деятельностью анархистов. В США латиноамериканские и испанские анархисты, работавшие в сетях, сталкивались с дополнительным препятствием, когда на них навешивался ярлык «опасных иностранцев» – обозначавший не говоривших по-английски и часто небелых радикалов – в эпоху, когда расовая сегрегация на юге США пользовалась конституционной защитой, а анархизм всё чаще рассматривался как импортированная, неамериканская идеология. Действия белого Гражданского комитета в Тампе против иностранных анархистов, как и самоуправство англос в отношении мексиканцев в Техасе, в котором многие усматривали расовую дискриминацию, стали важными деталями расового вопроса и нашли отражение в международной анархической прессе. Благодаря распространению прессы по сетям анархисты в других местах узнавали о социальных, политических и расовых проблемах США, что было важной информацией для потенциальных мигрантов.

По сути, главные особенности этих сетей следует искать в том, как они обеспечивали коммуникацию и финансовые потоки и как они содействовали организационной работе в каждой из ячеек сети. В этот период в разных местах выходили десятки периодических изданий анархистов, но только два из них имели продолжительность и охват, необходимые для поддержания длительных связей. Гаванская «Земля!» и лос-анджелесское «Возрождение» МЛП являлись ключевым средством связи внутри этих сетей и между ними. Нельзя сказать, что анархисты никогда не действовали независимо от них или вне их влияния. Однако эти две газеты оставались центральными органами, которые объединяли, связывали и координировали – насколько это было возможно – небольшие анархические группы в широких пределах тропической Северной Америки.

Во-первых, международные корреспонденты информировали Гавану и Лос-Анджелес о происходившем вокруг сетей, помогая анархистам на Кубе и в рядах МЛП понять движение и его проблемы в интернациональном масштабе. Так, кубинские анархисты следили за Мексиканской революцией, заполняя целые выпуски в 1910–1911 гг. корреспонденцией от МЛП и собирая деньги для анархических групп, участвовавших в революции. У этого был по меньшей мере один негативный эффект: из-за того что кубинские анархисты начали отправлять больше денег мексиканцам, их не хватало на строительство и финансирование анархических школ в 1910–1913 гг., что стало одной из причин провала кубинских образовательных инициатив. Во-вторых, поскольку большинство узлов сети были небольшими, они, как правило, были слишком неустойчивы и бедны, чтобы издавать местные анархические газеты. В результате анархисты из Флориды, Пуэрто-Рико, Аризоны, Панамы и других мест часто общались со своими движениями и возможными последователями, отправляя колонки в «Землю» и «Возрождение». Газеты публиковали эти колонки, и номера отправлялись в те места, откуда они были присланы, – часто весь цикл занимал одну-две недели. Таким способом панамские анархисты общались со своими сторонниками в зоне канала, пуэрториканские анархисты – с пуэрториканцами, аризонские анархисты – с аризонцами.

В-третьих, газеты стали финансовыми центрами сетей. В Гавану стекались деньги со всего Карибского бассейна, а в Лос-Анджелес – с американо-мексиканской границы. Однако после создания КОМ в 1912 г. мексиканские деньги постепенно стали уходить в Мехико. Финансовые потоки не только имели решающее значение для поддержания газет, отправители часто выделяли дополнительные средства на поддержку специфических международных инициатив. Например, деньги сети поступали в Гавану и оттуда отправлялись мексиканским группам, сражавшимся за революцию, или семьям анархистов, чьи отцы были депортированы или заключены в тюрьму.

Наконец, важно понимать факторы роста анархических движений и местные особенности, повлиявшие на их формирование. Кроме того, поскольку анархисты считали себя «интернационалистами», нужно учитывать, как они действовали на международном уровне и как складывались местные движения при поддержке этих сетей и в связи с ними. Для решения данного вопроса следует проследить историю сетей, которые анархисты создали и поддерживали для притока людей, идей и денег, необходимых в работе по организации местных движений. По мере того как международный капитализм и экспансия США проникали в тропическую Северную Америку в первые десятилетия XX в., анархисты перемещались вслед за международными потоками капитала и участвовали в транснациональной либертарной борьбе во Флориде, на Кубе, Пуэрто-Рико, в Панаме, Мексике и на юго-западе США.

Добиваясь осуществления своих интернационалистских идеалов, анархисты сталкивались с определёнными трудностями, среди которых не последнее место занимал конфликт между «иностранным» идеализмом и «националистической» предвзятостью. Разумеется, многие анархисты пересекали границы, чтобы создавать новые группы, распространять слово анархии, собирать деньги и издавать газеты. Они встречали других анархистов, мигрировавших на ту же территорию, и смешивались с анархистами местного происхождения. Движения выигрывали от прибытия таких «опасных иностранцев», а также документов, корреспонденции и денежных средств, поступавших со всей сети.

Однако, несмотря на интернационалистскую риторику, анархистам не всегда удавалось преодолеть межнациональные и межэтнические трения, сохранявшиеся как в обществе в целом, так и внутри движений. Например, разногласия между испанцами и кубинцами во Флориде и на Кубе продолжались и после войны за независимость Кубы. Если говорить только о Флориде, то анархисты здесь рисковали получить клеймо «испанцев», «радикалов» и «опасных иностранцев» от белых гражданских групп и даже крупных профсоюзов, входивших в «американскую» АФТ. В Панаме испанские анархисты не смогли привлечь на свою сторону чёрных антильских рабочих и, по-видимому, не имели большого успеха среди панамцев, которые жили и работали за пределами зоны канала. Наконец, могла возникнуть напряжённость между испаноязычной МЛП и англоязычными ИРМ, как это было во время восстаний в Нижней Калифорнии в 1911 г. или в Техасе в 1915 г.

В каком-то смысле подобные разногласия были неизбежными для анархистов, опиравшихся на рассуждения Бакунина. Идея национального освобождения в рамках мировой анархической революции, чтобы позволить всем народам жить независимо, приводила к тому, что, когда мигранты участвовали в этом революционном эксперименте, возникала проблема их восприятия именно в таком качестве – в качестве пришельцев, которые не знали ни местный народ, ни его культуру или, возможно, считались конкурентами, отбирающими работу у тех людей, для организации которых они приехали. Примеры таких разногласий существовали во всём регионе, только Пуэрто-Рико, по-видимому, сохранял иммунитет: вместо этого анархисты здесь вели борьбу против «интернационализма» АФТ.

Эта напряжённость усугублялась жёсткими ограничениями и постоянной слежкой со стороны американских почтовых инспекторов и частных охранных агентств, военных разведок США и Кубы и мексиканских консулов. Все эти учреждения обменивались информацией и вели совместную работу через границы, чтобы остановить распространение анархического интернационализма. Если согласиться с тем, что правительства имеют ограниченные ресурсы и должны выбирать, на что их потратить, то факт этого международного – в первую очередь американского – надзора подчёркивает, что властные структуры в достаточной степени опасались анархических движений и сетей, чтобы тратить драгоценное время и деньги на их отслеживание и подавление. Как следствие, анархический интернационализм сталкивался с двойным препятствием в виде укоренившегося национализма рабочих, с одной стороны, и национальных и международных полицейских преследований США и их региональных союзников – с другой. То, что анархические сети так долго функционировали и распространялись на обширные географические регионы, – это заслуга сотен активистов, которые жили в соответствии со своими интернационалистскими идеалами.

Albro, Ward, Always a Rebel: Ricardo Flores Magón and the Mexican Revolution, Fort Worth: Texas Christian University Press, 1992.

—, To Die on Your Feet: The Life, Times, and Writings of Práxedis G. Guerrero, Fort Worth: Texas Christian University Press, 1996.

Bakunin, Mikhail, “On Nationality, the State, and Federalism”, in Sam Dolgoff (ed.), Bakunin on anarchism, Montreal: Black Rose Books, 1990.

Cabrera, Olga, “Enrique Creci: un patriota obrero”, Santiago, 36, December 1979): 121–50.

Cappelletti, Angel, Hechos y figuras del anarquismo hispanoamericano, Madrid: Ediciones Madre Tierra, 1990.

Carr, Barry, “Marxism and Anarchism in the Formation of the Mexican Communist Party, 1910–19”, Hispanic American Historical Review, 63: 2, 1983: 277–305.

—, “Mill Occupations and Soviets: The Mobilisation of Sugar Workers in Cuba 1917–1933”, Journal of Latin American Studies, 28, 1996: 277–306.

Casanovas, Joan, Bread, or Bullets! Urban Labour and Spanish Colonialism in Cuba, 1850–1898, Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1998.

Caulfield, Norman, Mexican Workers and the State: From the Porfiriato to NAFTA, Fort Worth: Texas Christian University Press, 1998.

Conniff, Michael, Black Labour on a White Canal: Panama, 1904–1981, Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1985.

Cruz, Juan José, “You Can’t Go Home, Yankee: Teaching U.S. History to Canary Islands Students”, The History Teacher, 35:3, 2002), 343–72.

Dávila Santiago, Rubén, “El pensimiento social obrero a comienzas del siglo XX en Puerto Rico”, Revista Historia, 1:2, 1985, 146–67.

Dolgoff, Sam, The Cuban Revolution: A Critical Perspective. Montreal: Black Rose Books, 1977.

Esparza Valdivia, Ricardo Cuauhtémoc, El fenómeno magonista en México y en Estados Unidos, 1905–08, Zacatecas, Mexico: Universidad Autónoma de Zacatecas, 2000.

Fernández, Frank, El anarquismo en Cuba, Madrid: Fundación Anselmo Lorenzo, 2000.

Gavin, Miles, “The Early Development of the Organised Labour Movement in Puerto Rico”, Latin American Perspectives, 33, 1976), 17–35.

Gómez-Quiñones, Juan, Sembradores. Ricardo Flores Magón y el Partido Liberal Mexican: A Eulogy and Critique, Monograph No. 5, Los Angeles: Aztlan Publications, Chicano Studies Centre, UCLA, 1973.

Greene, Julie, “Spaniards on the Silver Roll: Labour Troubles and Liminality in the Panama Canal Zone, 1904–1914”, International Labour and Working Class History, 66 (Fall 2004), 78–98.

Hart, John, Anarchism and the Mexican Working Class, 1860–1931, Austin: University of Texas Press, 1978.

Hernández Padilla, Salvador, El magonismo: Historia de una pasión libertaria, 1900– 1922, Mexico City: Ediciones Era, 1984/1988.

Hewitt, Nancy A., Southern Discomfort: Women’s Activism in Tampa, Florida, 1880s–1920s, Urbana: University of Illinois Press, 2001.

Hodges, Donald, Mexican Anarchism after the Revolution, Austin: University of Texas Press, 1995.

Iglesias García, Fe, “Características de la inmigración española en Cuba (1904–1930)”, Economía y Desarrollo, March–April 1988, 76–101.

Long, Durward, “‘La Resistencia’: Tampa’s Immigrant Labour Union”, Labor History, 6, 1965), 193–213.

Marshall, Peter, Demanding the Impossible: A History of Anarchism, London: Harper Collins, 1992.

Martínez Núñez, Eugenio, Perfiles Revolucionarios: La vida heróica de Práxedis G.

Mormino, G.R. and Pozzetta, G.E., “Spanish Anarchism in Tampa, Florida, 1886–1931”, in Dirk Hoerder (ed.), “Struggle a Hard Battle”: Essays on Working-Class Immigrants, Dekalb: Northern Illinois University Press, 1986, 170–98.

El movimiento obrero cubano: documentos y artículos, vol. 1 (1865–1925), Havana: Editorial de Ciencias Sociales, 1975.

Naranjo Orovio, Consuelo, “Trabajo libre e inmigración española en Cuba, 1880– 1930”, Revista de Indias, 52:195/196, 1992, 749–94.

Navas, Luis, El movimiento obrero en Panamá (1880–1914), San José, Costa Rica: Editorial Universitaria Centroamericana, 1979.

Poole, David (ed.), Land and Liberty: Anarchist Influences in the Mexican Revolution: Ricardo Flores Magón, Montreal: Black Rose Books, 1977.

Poyo, Gerald, “The Anarchist Challenge to the Cuban Independence Movement, 1885–1890”, Cuban Studies, 15:1, 1985, 29–42.

Quintero-Rivera, A.G., “Socialist and Cigarmaker: Artisans’ Proletarianization in the Making of the Puerto Rican Working Class”, Latin American Perspectives, 10:2–3 (1983), 19–38.

Raat, W. Dirk, Revoltosos: Mexico’s Rebels in the United States, 1903–1923, College Station: Texas A&M Press, 1981.

Ramos, Julio, Amor y anarquía: Los escritos de Luisa Capetillo, San Juan, Puerto Rico: Ediciones Huracán, 1992.

Sandos, James, Rebellion in the Borderlands: Anarchism and the Plan de San Diego, Norman: University of Oklahoma Press, 1992.

Shaffer, Kirwin, Anarchism and Countercultural Politics in Early Twentieth-Century Cuba, Gainesville: University Press of Florida, 2005.

Valle Ferrer, Norma, Luisa Capetillo: Historia de una mujer proscrita, San Juan, Puerto Rico: Editorial Cultural, 1990.

Viñas, Davíd, Anarquistas en América Latina, México, D.F.: Editorial Katun, 1983.

Жоффруа де Лафоркад

Между нацией и рабочим миром:
Анархизм и синдикализм в доках и на реках Аргентины, 1900–1930 гг.

Находясь под влиянием анархо-синдикализма, профсоюзное движение в прибрежных районах Аргентины переносило жестокие репрессии, защищало профсоюзную демократию и автономию в борьбе с современными формами промышленной организации и государственной бюрократии, способствовало сплочению рабочих иностранного и местного происхождения через классовое выражение социального гражданства¹. Историография профессиональных организаций в Аргентине, как правило, предполагает, что после 1910 г. анархизм утратил актуальность и получили распространение синдикалистские формы организации, особенно среди железнодорожных и флотских рабочих, прежде чем их сменили сначала социалистические и коммунистические отраслевые профсоюзы в середине 1930‑х, а затем система коллективных переговоров под контролем перонистского государства во время индустриализации 1940‑х–1950‑х².

Однако пример докеров и матросов, работавших в каботажном торговом флоте, показывает, что традиции анархизма оставались заметны на протяжении десятилетий. Я собираюсь доказать, что они повлияли на синдикалистские практики в портах страны, особенно в Буэнос-Айресе, даже если между узкопрофессиональными обществами сопротивления и отраслевыми профсоюзами происходили конфликты по поводу идеологии и тактики, иногда сопровождавшиеся насилием. Среди этих рабочих сложился дискурс аргентинского трудового национализма, вдохновлённый яростной анархической оппозицией по отношению к нативистским и этнически исключительным интерпретациям классовой идентичности. Вплоть до начала Второй мировой войны профсоюзы прибрежной зоны выражали классовые представления о единстве в условиях повторяющихся забастовочных движений, которые проверяли на прочность такие характерные для анархизма темы, как независимость от государства, федеративная сетевая организация, прямое действие, межнациональная солидарность и контркультурная общественная активность.

Хотя такие авторы, как Давид Виньяс³ и Хосе Арико⁴, критиковали у левых и популистов тенденцию сбрасывать со счетов креольские дискурсы и стремления, плавно перетекавшие в анархические идеи, многие историки продолжают рассматривать эту идеологию как импортный продукт, плохо приспособленный к реалиям американского континента. Крупнейший на сегодняшний день специалист по социальной и культурной истории аргентинского анархизма, исследование которого имеет прочную документальную основу, приходит к выводу, что это была упрощённая и непоследовательная идеология, в центре которой стояли эффектные протесты и краткосрочное удовлетворение требований рабочего класса; идеология, подпитывавшая разочарование и недовольство бесправных европейских иммигрантов⁵.

Это был «радикализм момента», «манихейская система мысли», которая пренебрегала «национальными особенностями», отдавала предпочтение действию перед анализом, подменяла программу этикой и сентиментализмом, отвергала всё «местное» и не сумела объединить рабочие массы из-за своего элитарного подхода к народной культуре⁶. В своей непревзойдённой работе Суриано не фокусируется на какой-то определённой группе рабочих и не ограничивается проявлениями анархизма в профессиональных организациях; он рассматривает широкий срез портового общества и намеренно заканчивает 1910 годом.

Однако представленный мной обзор движений портовых и флотских рабочих в первые три десятилетия XX в. позволяет поставить под сомнение часто повторяемый тезис о том, что европейские течения мысли, связанные с анархо-синдикализмом, не смогли утвердиться как значимые общенациональные движения в Аргентине, оставаясь чуждыми и слабыми.

К тому времени, когда анархическая Американская континентальная ассоциация трудящихся (АКАТ, исп. Asociación Continental Americana de Trabajadores), входившая в синдикалистскую Международную ассоциацию трудящихся, собралась на первый конгресс в Буэнос-Айресе в 1929 г., накануне Великой депрессии и военного переворота 1930 г., делегаты из Аргентины, Уругвая, Бразилии, Чили, Мексики, Перу, Центральной Америки и Андского региона уже провели детальный анализ латиноамериканских обществ. Они признавали политические, экономические и культурные различия между нациями, призывая изучать примеры коренных и мигрировавших предшественников, местные и исторические особенности и разнообразие рабочего класса. Они делали акцент на автономии местных организаций в противовес централизующим институтам современного государства.

Делегаты говорили о необходимости развивать «национальные движения» среди «народов Америки», координировать сельские и городские протесты, искать региональные решения для «аграрного вопроса» и бороться с иностранным империализмом во всех его формах⁷. Мария Лаура Морено Сайнс в своём «мифанализе» аргентинского анархизма писала, что он подпитывал свой прометеевский дискурс освобождения ссылками на героических «гаучо» из глубинки и кампании федералистов против государственной централизации. Предвосхищая перонистские грёзы 1940‑х, анархисты сливали мечты рабочих-иммигрантов и местные народные традиции посредством коллективной практики прямого действия и трансрегиональной координации обществ сопротивления⁸.

Во многом так же, как на примере Бразилии продемонстрировала Джаси Алвис де Сейшас, анархические и синдикалистские рабочие движения в Аргентине выполняли ассимилирующую, интегрирующую и объединительную роль среди разнородных и географически разрозненных групп рабочих, лишённых представительства в национальных политических институтах и партиях⁹. Благодаря своей беспрецедентной способности нарушать ход торговли и напрямую угрожать агроэкспорту, имевшему первостепенное значение для нации, а также за счёт международного резонанса их движений, организованные докеры и матросы играли решающую роль в формулировании этой континентальной анархической повестки. Опыт их профсоюзов, построенных в борьбе и испытанных временем, представляет интерес не только как любопытный образец доиндустриального активизма, но и как важная глава в развитии современных форм рабочей организации и социального радикализма в Аргентине.

Аргентинские докеры составляли крупнейшее рабочее движение в составе анархо-синдикалистской Аргентинской региональной рабочей федерации (ФОРА, исп. Federación Obrera Regional Argentina)¹⁰, несмотря на подъёмы и спады в их организационной активности, способности противостоять репрессиям и влиянии на профсоюзное движение в целом.

Эта верность анархизму, всегда последовательная, хотя и не безраздельная, среди докеров в первые три десятилетия XX в. объяснялась рядом факторов: временным и неформальным характером занятости, сезонной миграцией между селом и городом и проживанием в иммигрантских кварталах, «федеративной сетевой организацией»¹¹ в местных объединениях самостоятельных узкопрофессиональных союзов на побережье, политико-экономическими связями с более крупными отраслевыми профсоюзами торгового флота и неспособностью работодателей поддерживать производственную дисциплину, а также их нежеланием, до появления современного перонистского государства в 1940‑е, следовать трудовому законодательству. Для ФОРА, которая рассматривала себя как региональный и наднациональный координационный орган с континентальными перспективами и федералистской повесткой низового самоуправления¹², анархические общества сопротивления докеров были единственным элементом, способным влиять на профсоюзное движение в Уругвае, Парагвае, Бразилии и далее.

«Освобождение экономики от капитализма» и «освобождение общества от государства»¹³, требования, следовавшие из федералистского идеала – который предусматривал местные добровольные соглашения через национальные, этнические и классовые границы, – находили живой отклик на периферии Буэнос-Айреса, обширного городского центра власти и капитала, воплощавшего собой неспособность постколониальной национальной государственности осуществлять региональное и демократическое развитие¹⁴. Анархизм в этом столичном и портовом городе выступал как объединяющий клич, давая возможность преодолеть шовинизм и маргинальность среди этнически неоднородных, отвергнутых обществом и политически бесправных бедных тружеников.

Структура зависимого аграрного капитализма с его неравномерным распределением городской промышленности приводила к концентрации экономической активности в Буэнос-Айресе, на морском побережье и в небольших речных портах внутреннего эстуария Параны¹⁵, что способствовало росту анархических и синдикалистских профсоюзов в судоходстве и региональных транспортных узлах. Революционные идеи и новости об их международных последствиях «гуляли» по всей Аргентине; помимо докеров и их союзников внутри ФОРА, существовала также Федерация морских рабочих (ФОМ, исп. Federación Obrera Marítima), которая начиналась как анархическое общество сопротивления, а впоследствии сплотила вокруг себя широкий и культурно разнообразный спектр городских и сельских движений трудящихся.

Таким образом, небольшие узкопрофессиональные организации в портах и на верфях сосуществовали и конкурировали с более крупными отраслевыми профсоюзами в речном и морском судоходстве; массовые сезонные забастовки подталкивали их к солидарности и сотрудничеству, а контрастирующие трудовые процессы идеологически их разобщали. Оба движения имели федеративную демократическую структуру, выступали против упорядочения трудовых отношений и государственной опеки и распространяли оппозиционную культуру мятежа и антикапиталистического сопротивления. Оба движения были заклеймены своими врагами как «иностранные» по своему составу и идеологии, но флотским рабочим удавалось привлечь внимание национальных судоходных компаний и правительственных ведомств к своим нуждам.

Анархисты-докеры, напротив, избегали государственного посредничества и, поскольку их подрядные агентства обслуживали трансатлантические линии, боролись за контроль над рынками труда, недоступными для флотских рабочих. Национализм и интернационализм лежали в основе разногласий между этими группами рабочих. Социал-католические профсоюзы соперничали с анархизмом среди непостоянно занятых докеров, а избирательные комитеты Гражданского радикального союза (ГРС, исп. Unión Cívica Radical) обращались ко квалифицированным секторам флотских рабочих; однако и на суше, и на море преобладало подозрительное отношение к политикам, и трудовые конфликты вели к заключению союзов вопреки идейным различиям¹⁶. «Национальный» вопрос, которым были проникнуты трудовые споры в первой половине XX в., с неизбежностью заявил о себе в разногласиях между этими внешне интернационалистскими движениями и повлиял на их отношение к формирующемуся аргентинскому государству.

Аргентина исторически была главным «входным портом» для анархических идей и активистов в Южной Америке конца XIX в. Итальянские иммигранты и французские коммунары создали первые агитационные группы в столице и провинциях, и в 1870‑е в Буэнос-Айресе появилась секция Международного товарищества рабочих. В 1880‑е итальянец Этторе Маттеи пропагандировал анархо-коммунистические идеи Эррико Малатесты и Петра Кропоткина на страницах «Социалиста» (El Socialista), Фелисьяно Рей и другие испанцы организовали коллективы, вдохновлявшиеся бакунизмом, а сам Малатеста создал профсоюз пекарей во время своего насыщенного четырёхлетнего пребывания в столице Аргентины. «Социальный вопрос» (La Questione Sociale) Фортунато Сератони, «Угнетённый» (El Oprimido) ирландца Джона Крея и «Человеческий протест» (La Protesta Humana) каталонского столяра Грегорио Инглана Лафарги защищали профсоюзные платформы после крупных забастовочных волн в середине 1890‑х, а Вирхиния Больтен в речном порту Росарио выступала за эмансипацию в «Голосе женщины» (La Voz de la Mujer), одном из первых анархических феминистских изданий мира. Наконец, итальянский криминолог Пьетро Гори основал «Либертарную федерацию социалистических и анархических групп» и издавал журналы, приобщавшие аргентинских интеллектуалов, поэтов и эссеистов к идеям анархизма.

К 1905 году федералистская, антиавторитарная анархо-коммунистическая традиция, уникальная по своим организационным контурам¹⁷, прочно укоренилась в узкопрофессиональных обществах сопротивления от Буэнос-Айреса до северного течения Параны, создав сеть трансрегиональной и межнациональной коммуникации, которую впоследствии стремились перехватить конкурирующие синдикалисты. Эта сетевая организация имела решающее значение не только для тактики прямого действия, с успехом повторявшейся в портах по всей стране; она также способствовала творческому усвоению «креольскими» рабочими и потомками иммигрантов либертарно-социалистических идей и культурного репертуара, берущих начало в трансатлантической миграции конца XIX в.

Вдохновлённая анархистами профессиональная организация докеров и матросов оставалась крепкой и устойчивой в течение нескольких десятилетий, отчасти благодаря эффективности прямого действия в портах, но также благодаря погружению в местные гражданские и антигегемонистские движения и культивированию трансрегиональных связей. Сторонники анархизма вырабатывали альтернативный дискурс модернизации, направленный против народного бесправия, и инклюзивный классовый язык, который бросал вызов этнической разобщённости и атавистическому нативизму. Как говорилось в эссе о рабочей организации, опубликованных испанским анархистом Антонио Пельисером Парайре в «Человеческом протесте» на рубеже веков, общества сопротивления были «вместилищем врождённого антикапиталистического сознания эксплуатируемых рабочих», «зародышем коллективных институтов» и «основой будущего анархического общества»¹⁸.

Насколько бы идеалистическими и сумасбродными не выглядели эти притязания, они предлагались как объяснение вполне реальных забастовок и акций солидарности, которые организовывались даже в таких отдалённых местах, как Аргентинское Чако, где ФОРА в начале 1920‑х распространяла газету на гуарани под названием «Дьяволёнок» (Aña Membuy)¹⁹. И хотя рабочие столицы в подавляющем большинстве были европейского происхождения, представленная ими палитра национальностей и культур взаимодействовала с креольскими наречиями и традициями и местными сезонными рабочими как во время протестов, так и в повседневной работе. Дававшая неоднозначные, но ощутимые результаты, эта интегральная и космополитическая практика анархо-синдикалистских движений, для которых все рабочие были равны, а государство являлось источником раздоров, укоренилась в портах страны так прочно, как ни в одном другом секторе экономики.

Радикальные организации докеров и матросов торгового флота в Буэнос-Айресе служили надёжным каналом, хотя и непостоянным и изменчивым в своих методах, для передачи этих идей в рабочем движении. Они взаимодействовали, иногда в духе оппозиции, иногда – сотрудничества, практически со всеми другими политическими и идеологическими течениями, имевшими влияние на рабочих Аргентины. На местном уровне их сила и авторитет опирались на пространственную разбивку порта и сплочённое космополитическое портовое сообщество Ла-Бока-дель-Риачуэло, посёлка колониальной эпохи на южной окраине столицы. Периодическим возрождениям этих профсоюзов после жестоких репрессий и организационных расколов способствовал сезонный приток людей и товаров по рекам из внутренних районов страны. Рабочие здесь имели уникальную возможность запускать или останавливать движение, что давало им преимущество в периодических конфликтах с экспортными фирмами, подрядчиками и правительственными учреждениями в течение первой половины столетия.

Их «репертуар выступлений», говоря словами историка Чарльза Тилли²⁰, варьировался от обыкновенных явлений общественной жизни, таких как пикники, разговоры в тавернах и культурные мероприятия, до неформальных трудовых практик, публичных речей, собраний и забастовок, ритуализованных демонстраций, шествий и празднований и, наконец, столкновений с соперниками и противниками, иногда перераставших в бунты. Это была непрекращающаяся театрализация сопротивления, которая на протяжении поколений сохраняла память о трудовых конфликтах и понимание их смыслов в Ла-Боке, чья история постоянно находилась в центре внимания всей страны.

Этот пригород был промышленным нервом Буэнос-Айреса со времён парусного судоходства, а в первой половине XX в. стал очагом рабочих волнений и оппозиционной политики. Начало организации как труда, так и капитала в порту было положено в 1900 г., когда общества сопротивления молодых докеров Ла-Боки, созданные анархистами в середине 1890‑х, ввели практику почти ежегодных забастовок в разгар экспортного сезона.

Единый профсоюз докеров во главе испанским анархистом Франсиско Росом – Общество сопротивления портовых рабочих столицы (ОСПРС, исп. Sociedad de Resistencia Obreros del Puerto de la Capital), созданное в 1901 г., быстро расширило своё влияние за пределы местных причалов, содействовало организации других рабочих и сформировало Федерацию докеров и смежных профессий (Federación de Estibadores y Afines) для координации с провинциями. Скоро оно превратилось в один из самых могущественных профсоюзов страны, внушавший страх Аргентинской торговой палате и иностранным комиссионерам²¹.

Правительство решительно отреагировало на усилившуюся активность анархистов: в 1902 г. был принят Закон о проживании, позволявший депортировать иностранных агитаторов (в их числе оказался и Франсиско Рос). Рабочие издательства и профсоюзные помещения были закрыты, общества сопротивления ушли в подполье, кавалерия и пехота заняли район Риачуэло, и публичная агитация во всех формах фактически была пресечена.

Анархисты и католики: космополитизм против нативизма

Однако к следующему году товарищ Роса, натурализованный аргентинец Константе Карбальо, возродил ОСПРС. Общество сопротивления объединяло более 5 тысяч докеров в Буэнос-Айресе и пользовалось влиянием по крайней мере в десяти других портах. В июле был созван национальный конгресс Федерации портовых рабочих (Federación de Obreros Portuarios), на котором присутствовали делегаты из Уругвая. Несмотря на недавние преследования, ОСПРС продолжало проводить мероприятия среди портовых рабочих, включая театральные постановки и поэтические чтения под открытым небом²². Именно в штаб-квартире ОСПРС матрос-итальянец Синфориано Корветто в июне 1903 г. создал анархическое Общество сопротивления матросов и кочегаров (ОСМК, исп. Sociedad de Resistencia de Marineros y Foguistas) на обломках мутуалистского христианско-демократического профсоюза матросов и кочегаров, члены которого, поверив в эффективность прямого действия, отказались от клерикальной и политической ориентации в пользу анархической платформы.

Нативистский дискурс, насаждаемый властями через Закон о проживании, преимущественно иностранный по происхождению состав портовых профсоюзов в это время и обилие местных сезонных мигрантов и нетрудоустроенных временных рабочих создавали благоприятную среду для конкуренции, и национальный вопрос стал главным идеологическим полем битвы между профсоюзами. Летом 1903/04 гг. социал-католики начали кампанию, чтобы добиться для аргентинцев преимущества при найме на работу в портах. Аргентинское общество докеров Буэнос-Айресского порта (САЭП, исп. Sociedad Argentina de Estibadores del Puerto de Buenos Aires) во главе с Либорио Вауданьотто было создано при активной поддержке консервативных рабочих кружков (círculos de obreros) и сети политических клубов ГРС; все эти организации были заинтересованы в разработке трудового законодательства и вытеснении социалистов и анархистов из рабочего движения в целом²³.

Если католический профсоюз выступал за умеренность, гарантированную занятость и политическую лояльность, пытаясь привлечь переселенцев-креолов и натурализованных рабочих, то анархическое общество сопротивления отстаивало межэтническую солидарность и антиклерикальный активизм, обращаясь к бесправным мужчинам и женщинам в переполненных доходных домах Ла-Боки. В портовом сообществе с его семейной и бытовой неустроенностью сильная оппозиционная субкультура давала немаловажную защиту от хронической нестабильности на рынке труда и от мужского распутства.

В социальной среде, где были распространены алкоголизм, насилие, мелкие преступления и дешёвый секс, и католики, и анархисты стремились «поднять достоинство» докеров, придав им этический дискурс ответственности. ОСПРС прославляло мужские качества и добродетельность ручного труда, отвращало своих последователей от проституции и азартных игр и высмеивало кампанию противников, которые, по их мнению, манипулировали неграмотными креольскими подёнщиками в политических целях²⁴. В то же время анархисты, которых социалисты уничижительно называли «отчаявшимися пролетариями и буржуазными дилетантами»²⁵, вобрали народную культуру доходных домов, перенеся на себя образ отрицателей дисциплины и домоседства; следуя саркастической традиции либертариев конца XIX в., они выступали как «бродяги, злодеи, чернь, подонки общества, сублимат, разъедающий нынешний общественный порядок»²⁶.

Культурная деятельность анархических обществ сопротивления, наряду с их борьбой за рационалистическое образование и другими профсоюзными социальными кампаниями, служила как площадкой для привлечения сторонников, так и связующим звеном между докерами-мигрантами, на которых была направлена социал-католическая пропаганда. ОСПРС было двигателем оппозиционной рабочей культуры восстания и непокорности, которую оно пыталось направить в русло солидарности, прямого действия и неподчинения начальству. Поскольку эта культура защищала неустроенных рабочих от стигматизации по национальному или этническому признаку, определявшей риторику инклюзивности и эксклюзивности в существующих институтах – правительственных, религиозных, капиталистических и мутуалистских, – она придавала легитимность анархическому варианту индивидуальной свободы и коллективной силы, который предлагали пропагандисты, связанные с ФОРА.

Органы государственной власти, церковь и эксперты элиты по социальному вопросу в порту оперативно оценивали трезвость, честность и ответственность работника по критерию его принадлежности к католическому профсоюзу; членство в презренном обществе сопротивления мгновенно вызывало подозрения в аморальности. Церковные группы также сетовали на сборища мужчин в столовых и тавернах, праздное пребывание женщин во дворах доходных домов и частые непродолжительные отношения между полами. Но богемные вольнодумцы и анархические интеллектуалы, напротив, находили в портовом сообществе временных рабочих материал, иллюстрировавший их идеализированные представления о свободной любви. Консервативное влияние, реальное или воображаемое, семейных уз на работающих мужчин находило отражение в риторике католического профсоюза об ответственных кормильцах, домашнем быте и защите материнства; анархисты же, обращаясь к портовым рабочим, изображали брак как форму порабощения мужчин и женщин. Эти трения давали о себе знать на протяжении следующих трёх десятилетий, поскольку преемники обоих движений в доках продолжали спорить друг с другом – в новых условиях, но на тех же улицах – по поводу направления и целей рабочего действия.

В конфликтах на рабочих местах анархисты и католики, при всей их пламенной риторике и идеологических различиях, не были постоянными антагонистами. Авторитет ОСПРС среди некоторых бригадиров, мелких подрядчиков и шкиперов в районе Вуэльта-де-Роча во многом опирался на чувство близости, возникавшее благодаря клиентелистским сетям найма, общему жизненному пространству и совместным походам в таверны. Когда начинался экспортный сезон, большие массы временных рабочих-переселенцев, а также матросов из провинции и Парагвая, нанятых каботажным флотом Миха́новича, заполняли пансионы, столовые и биржи труда Ла-Боки, и многие из них рассчитывали, что неформальные связи обществ сопротивления с портовыми нанимателями (капитанами судов, шкиперами барж, стивидорами, заведующими складами, владельцами повозок и др.) помогут им получить работу²⁷.

До какой степени конкурирующим организациям удавалось вырвать рабочих из-под влияния анархистов, зависело не только от поддержки со стороны работодателей и полиции, но и от их способности пространственно ограничивать эти неформальные сети районом Риачуэло, где глубоко укоренилась лояльность к анархистам. Этнические противоречия между местными и иностранными рабочими постоянно раздувались врагами профсоюзов, однако они не были единственной причиной насилия, захлестнувшего портовое сообщество летом 1903/04 гг.; а впоследствии они не препятствовали тесному сотрудничеству между анархическим и католическим обществами, основанному на классовой солидарности, связанных с работой проблемах и общем отвращении к карательным акциям государства.

Экспортный сезон 1903/04 гг. принёс новый подъём рабочего активизма в Ла-Боке, где недавно организованный профсоюз трамвайщиков парализовал движение транспорта на южных окраинах городах и скоро вобрал в себя другие профессии. Корветто, возглавивший молодое общество сопротивления матросов, инициировал забастовочное движение, которое привело к обострению конфликта в доках и вызвало дальнейшее насилие и репрессии. Когда забастовка охватила свыше 12 тысяч рабочих в портовом районе, государство решило сыграть на разногласиях между профсоюзами, чтобы предотвратить всеобщую забастовку: для членов католического САЭП была установлена квота в 60% при приёме на работу, что фактически лишало ОСПРС доступа на вновь открытую пристань Пуэрто-Мадеро²⁸.

Анархисты сосредоточили свои усилия на реорганизации распавшейся Федерации докеров при поддержке широкого рабочего движения. Зимой 1904 г. во время конгресса, на котором социалистическая и анархическая Аргентинская рабочая федерация (ФОА, исп. Federación Obrera Argentina) была преобразована в ФОРА, был заключён общенациональный пакт солидарности, объединивший существующие общества сопротивления в местные и провинциальные федерации, которые стремились установить связи с рабочими Уругвая и Бразилии²⁹. В ответ на это в 1905 г., когда порт Буэнос-Айреса находился под постоянным полицейским надзором и военной охраной, консорциум импортно-экспортных фирм, судоходных и железнодорожных компаний образовал Объединённое общество по охране свободного труда (Sociedad Unión Protectora del Trabajo Libre), оно же «Охрана» (Protectora). Это был классический «жёлтый» профсоюз под председательством Педро Кристоферсена, представлявшего интересы британских океанических судоходных компаний.

Однако, хотя поле деятельности анархистов было ограничено в основном старыми причалами Риачуэло, общество сопротивления всё ещё объединяло три четверти всех рабочих в порту³⁰. Радикализация ФОРА и ОСПРС под руководством харизматичного креольского организатора Эстебана Альмады нашла отражение в принятых на V конгрессе федерации коллективистских установках «анархо-коммунизма», что надолго раскололо организованное рабочее движение на национальном уровне. На местах ядро анархически настроенных докеров продолжало выступать перед толпами на рынках и улицах, собирать рабочие бригады с бригадирами из таверн и доходных домов, распространять революционную пропаганду на набережной и бойкотировать работодателей, не соблюдавших неформальные правила, установленные при урегулировании прошлых забастовок.

Флотское общество сопротивления также оставалось достаточно сильным, чтобы взять со стивидоров и капитанов обещание, что члены «Охраны» не будут допускаться к набору бригад в районе Риачуэло³¹. В рядах ФОРА наблюдалось единодушие относительно того, что профессиональное единство должно дополняться классовой солидарностью. Начало очередной забастовки докеров в речном порту Росарио зимой 1905 г. дало обществам сопротивления возможность применить на практике пакты солидарности и мобилизовать портовых рабочих в целом против вмешательства «Охраны».

В ходе последовавшего конфликта христианско-демократический лидер Анхель Капурро разделил трибуну с анархическим оратором Серафином Ромеро (который вскоре сменил Альмаду в качестве главы ОСПРС), осуждая «Охрану» за «нарушение индивидуальной свободы». Позднее он наблюдал, как Ромеро, после ритуального воззвания к либертарным идеалам, руководил созданием комиссий из анархических и католических рабочих, которые должны были патрулировать порт, вести пропаганду и запугивать штрейкбрехеров³². Таким образом, попытка националистов разделить рабочих по этническому признаку провалилась, и космополитическое анархическое руководство успешно привлекало местных рабочих в состав интернационалистской и антиэтатистской ФОРА.

Когда президент Мануэль Кинтана объявил трёхмесячное осадное положение, портовая забастовка в Буэнос-Айресе растянулась на недели. Полицейские следователи жаловались, что в Ла-Боке и Сан-Тельмо устраиваются многочисленные неформальные собрания католического профсоюза, на которые тайно приходят и получают слово известные лидеры анархистов. Альмада, чья популярность в Ла-Боке и среди восьми с лишним тысяч бастующих докеров значительно возросла во время конфликта, смог заключить с большинством бригадиров неофициальное соглашение об отказе от найма членов «Охраны», и принудительное возобновление работы 18 октября превратилось, к большому удивлению властей, в тихую победу ОСПРС. Общество сопротивления продолжало мешать привычному ходу бизнеса, поддержав продолжающуюся забастовку кочегаров против британского влияния в порту, в результате которой были фактически остановлены заправочные операции.

Наконец, рабочие близлежащей верфи Исла-Масьель бойкотировали Михановича на протяжении всего осадного положения, и поступала информация, что многие депортированные анархисты с помощью общества сопротивления верфяных медников возвращаются в страну через Монтевидео и Сальто-Ориенталь (Уругвай). Полицейские осведомители, стивидоры, капитаны судов и покровители «Охраны» ожидали, что по истечении срока осадного положения анархические беспорядки в порту возобновятся с новой силой³³. И в этот раз ни давление со стороны судовладельцев и подрядчиков, ни репрессии полиции не смогли снизить эффективность прямого действия или расколоть анархические профсоюзы в порту, несмотря на организационную слабость ФОРА в целом и отсутствие формальных каналов для коллективных переговоров между капиталом и трудом.

В последующие месяцы анархисты провели множество общественных и политических мероприятий в Ла-Боке, и в частых донесениях полиции с сожалением говорилось о популярности лекций, проводившихся в штаб-квартирах обществ сопротивления, и о присутствии ораторов ОСПРС на рынках и в доходных домах портового района. Альмада воспользовался зимним затишьем, чтобы устроить анархическую библиотеку при профсоюзе. По словам полицейских осведомителей, проводившиеся им ночные собрания пользовались популярностью у богемных вольнодумцев и рабочих разной профессии и происхождения.

Хотя сезон притока мигрантов из провинции закончился, ораторы ОСПРС, которые характеризовались как «темнокожие» и с провинциальным говором, постоянно обращались к толпам «гринго» (обобщающее название для иностранцев), «тано» (итальянцев) и «гальего» (испанцев) в столовых концессионеров-иммигрантов в Ла-Боке. В июне профсоюз рабочих лесопилок организовал сбор средств для анархической газеты «Протест» в местном театре имени Верди, во время которого семьсот мужчин, женщин и детей смотрели революционные драмы о подвигах бастующих докеров в исполнении труппы «Рыцари идеала». Активист ОСПРС Франсиско Лопес открыто объявил о кульминационной всеобщей забастовке в предстоящий экспортный сезон; вечер, как обычно, завершился возгласами «Да здравствует анархия!» и «Да здравствует социальная революция!»³⁴.

Местные католические политики, утратившие поддержку судовладельцев после попытки государственного переворота, предпринятой ГРС в 1905 г., перестали противодействовать конфронтационной тактике в борьбе за социальные преобразования. С возникновением соглашательской «Охраны» они стали меньше полагаться на нативистские призывы и лозунг законности. Действительно, под угрозой оказались неформальные механизмы клиентелизма, контроль над рынком труда и условия занятости, что одинаково ощущалось католическим и анархическим профсоюзами, которые – несмотря на идейные различия и историю взаимного насилия и недоверия – вместе отстаивали интересы трудящихся. Координацию забастовки 1905 г., в которой участвовало около 18 тысяч рабочих на побережье Аргентины, осуществлял «руководящий комитет», включавший по пятнадцать рабочих от каждого общества и возглавляемый Альмадо и Вауданьотто, лидерами антиклерикального ОСПРС и католического САЭП соответственно. Хотя два профсоюза в итоге разошлись по вопросу, стоит ли принимать арбитраж во время осадного положения, они больше не возвращались к языку квазирасовых оскорблений и взаимного осуждения, характерному для ожесточённой конкуренции 1903–1904 гг.³⁵.

Зимой 1906 г. эстафета перешла к матросам, которые начали менять курс профсоюзных организаций на побережье и вводить новую революционную синдикалистскую стратегию, не всегда в соответствии с анархо-коммунистическим установкам ФОРА, но в большой степени под их влиянием. ОСМК провело забастовку с требованием улучшить гигиену и охрану труда на каботажных судах, которая настолько дестабилизировала обстановку в столице и провинциях, что префектура называла её «восстанием».

Участие Национального департамента труда (НДТ, исп. Departamento Nacional del Trabajo) в осуществлении последующих договорённостей являлось признаком институционализации коллективных переговоров, которые должны были предотвратить остановку экспортной торговли в будущем. Это был важный прорыв для флотских профсоюзов, хотя и противоречивший их риторике прямого действия и членству в анархической федерации. Их сила и прерогативы были неофициально признаны правящей верхушкой, их легитимность среди рабочих подкреплялась практическими результатами, а их потенциально подконтрольный рынок труда постоянно расширялся.

Эти победы привели к созданию федералистского профсоюза скорее революционно-синдикалистской, чем чисто анархической окраски³⁶. Новая Аргентинская лига рабочих флота (ЛОНА, исп. Liga Obrera Naval Argentina), включавшая матросов, кочегаров и стюардов, должна была организовать и объединить все группы работников судоходства (кроме судовых капитанов и офицеров, которые всё ещё считались начальством) в Буэнос-Айресе, Росарио и других аргентинских портах от Санта-Фе до Посадаса. ЛОНА располагалась в известных профсоюзных помещениях Ла-Боки, на улицах Олаварри́я, 363, и Суарес, 44, и поддерживала существующие организационные связи между профсоюзами матросов, докеров, извозчиков и других портовых рабочих района Риачуэло, но её стремление к федерации флотских профсоюзов по всей стране часто приводило к конфликтам с анархическими рабочими организациями.

На первом объединительном конгрессе, который провели в 1907 г. соперничавшие анархическая ФОРА и синдикалистский Всеобщий союз трудящихся (ВСТ, исп. Unión General de Trabajadores), представители ЛОНА доказывали, что взамен местных федераций следует создать национальные федерации, позволяющие профсоюзам одной местности принимать обязательства солидарности по отношению друг к другу, но объединяющие – в отличие от рыхлых межпрофессиональных альянсов анархо-коммунистов – всех рабочих определённой отрасли. Матросы также предлагали вынести идеологические споры за пределы профсоюзных помещений и сосредоточить пропаганду исключительно на экономических требованиях³⁷.

Докеры-анархисты придерживались иного мнения. В том же году они объявили общенациональную забастовку «за достойную работу», в которой заметную роль играли портовые рабочие в бассейне Параны и на атлантическом побережье. Этот шаг был демонстрацией полной солидарности между профессиями, без каких-либо экономических требований³⁸. Тем не менее матросы, не желая рисковать своими прежними приобретениями, полученными в результате арбитража НДТ, не стали соблюдать бойкот в отношении крупного иностранного концерна по экспорту зерна. Любопытно, что неокорпоративная риторика, использованная представителями ЛОНА, как правило, изображала работавших на берегу временных грузчиков индивидуалистами и изгоями, а моряков приближала к более традиционному для рабочего класса идеалу гордого и самоотверженного главы семейства³⁹. Скрытое послание заключалось в том, что флотские профсоюзы не были готовы из чистой солидарности отказаться от своих организационных и экономических успехов, приносивших им выгоду во время сезонного подъёма экспортной торговли.

Выступая против подобных тактических соображений на собрании ЛОНА, анархические ораторы характеризовали подчинение матросов судовым властям как источник оппортунизма и «отсутствие достоинства»⁴⁰. Анархо-коммунисты рассматривали общества сопротивления как стихийную федерацию, инструмент пропаганды в обществе в целом и один из многих очагов оппозиции государственному контролю и капиталистической эксплуатации. Революционные синдикалисты, с другой стороны, превозносили профсоюзы как укреплённые центры классовой борьбы, отдавая предпочтение отраслевой, а не узкопрофессиональной организации. На практике анархисты сохраняли влияние среди матросов и кочегаров в ЛОНА, а офицеры, которые были «начальством», скоро проникли в синдикалистские организации.

Несмотря на постепенное ослабление общенационального резонанса, анархический активизм среди докеров и других профессий, связанных с перевозкой и обработкой грузов, проявлял необычайную жизнеспособность в течение пяти лет после принятия Закона о проживании в 1902 г. Однако к тому времени, когда Ромеро сменил Альмаду на посту секретаря ОСПРС, некогда могущественное общество сопротивления вступило в конфликт со многими из своих секций и с руководством ЛОНА. Тайное наблюдение за обществами сопротивления усилило бдительность полиции, анархическая пропаганда на улицах допускалась лишь в Ла-Боке, и многочисленные бойкоты и другие частные инициативы в 1906–1907 гг. оказались менее решительными, чем в прошлом.

Осенью 1907 г. по настоянию Ромеро была проведена всеобщая забастовка, не совпадавшая с экспортным сезоном, которая надолго подорвала мобилизационный потенциал обществ сопротивления в порту; она закончилась публичным признанием поражения. ОСПРС занялось собственной реорганизацией, с помощью которой оно надеялось прекратить внутреннюю борьбу, вызванную географическим секционализмом. В начале года общество сопротивления заявляло, что в нём состоит 15 тысяч рабочих (из общего числа 18 тысяч), но затем оно столкнулось с возобновившимися атаками «Охраны», подверглось превентивному нападению со стороны полиции весной и закончило 1907 г. в состоянии хаоса; его наиболее уважаемые лидеры вновь были вынуждены скрываться. О силе внутренних разногласий между докерами-анархистами говорит тот факт, что ОСПРС было дважды распущено голосами тайных собраний. И всё же было бы ошибкой полагать, что вследствие этого упадка анархизм как идеология протеста сошёл со сцены.

Во время забастовки квартиросъёмщиков в доходных домах в августе – декабре 1907 г. активисты ОСПРС входили в комитет Ла-Боки, работавший в штаб-квартире ЛОНА (Олаваррия, 363), а также в центральный комитет движения, заседавший в штаб-квартире ФОРА (Монтес-де-Ока, 972). Преследования не позволяли портовым обществам сопротивления развернуться в полную силу на своих рабочих местах, но они не исчезли из жизни сообщества как организаторы и агитаторы.

К концу десятилетия нативистское САЭП было поглощено «Охраной», а его небольшая касса была захвачена двумя несогласными, которые приняли участие в реорганизации ОСПРС⁴¹. Одновременно ослабление социал-католического и анархического профсоюзов развязало руки работодателям в доках, но передышка оказалась недолгой. Прямое действие возобновилось, когда анархическое общество сопротивления вновь продемонстрировало свою силу в 1912 г. Позднее, в 1915 г., оно стало оплотом «анархической» профсоюзной федерации (фракции ФОРА, отождествлявшей себя с V конгрессом 1905 г., или ФОРА‑V), которая выступала против прагматичной «синдикалистской» ориентации более крупной ФОРА‑IX (отождествлявшей себя с IX конгрессом 1915 г.).

Франсиско Гарсия, первый председатель ФОРА‑IX, и многие её отборные силы относились к ФОМ – преемнику ЛОНА и ключевому элементу в возрождении организованного рабочего движения во время мировой войны. Поскольку синдикалистские мотивы отраслевой координации, профсоюзной аполитичности, автономии предприятий и интернационализма выдержали испытание в ходе ускоренной модернизации, зарождающейся электоральной политики и обострившегося классового конфликта на судах, новая портовая секция «Дамбы и доки» (Diques y Dársenas) вытеснила «Охрану» из Пуэрто-Мадеро и объединилась с ФОМ против анархического ОСПРС и его союзников в Ла-Боке. Их соперничество продолжалось более двадцати лет и вылилось в ожесточённую идеологическую борьбу по вопросу о национализме, который анархо-синдикалистская традиция отвергала, и его опасности для организованного рабочего движения.

В конце 1920‑х, во время второго президентства лидера ГРС Иполито Иригойена, и десятилетием позже, при консервативном режиме Роберто Ортиса, активно разрабатывалось трудовое законодательство, и синдикалистские профсоюзы матросов и докеров всё больше вовлекались в развитие национального торгового флота; в то же время анархические общества сопротивления в доках, осуждавшие национализм, подверглись резкой критике за сопротивление государственному вмешательству, якобы служившее интересам иностранных судоходных концернов.

Рабочий радикализм против национализма после мировой войны

В послевоенные годы ОСПРС сыграл ключевую роль в возрождении узкопрофессионального анархизма, на котором основывалась историческая ФОРА, а синдикалистская ФОМ распространила беспрецедентную волну профсоюзной агитации по всей стране. Обе организации считали Ла-Боку своей родиной и бастионом, и обе успешно работали над возрождением прошлых сетей влияния и трудоустройства здесь и по всему побережью. Синдикалисты, кроме того, выиграли от новой заинтересованности государства в посредничестве между капиталом и трудом – политика, испытанная во время забастовки докеров в 1912 г. и принятая после того, как Иригойен был избран на пост президента всеобщим голосованием мужчин в 1916 г.

На уровне сообщества возобновились массовые остановки работы, повторявшиеся каждое лето, в экспортный сезон, что оживило узы солидарности, сплетённые старыми анархистами. Сбором пожертвований занимался Народный комитет Ла-Боки; ежедневные собрания проходили в театре имени Верди; ФОМ открывала временные столовые, в которых работали стюарды и для которых жертвовали продукты продавцы с местных рынков Гарибальди и Соли́с; мобильные забастовочные комиссии сообщали информацию прибывающим морякам и уговаривали береговых докеров не заменять матросов на работе с грузами; местные общества сопротивления оказывали помощь в виде печатных материалов или денежных взносов; а жалобы от семей бастующих рассматривались профсоюзами через специальный комитет по оказанию помощи⁴².

Но полицейские репрессии были не такими поспешными, как раньше, и президент впервые своей властью заставил судовладельцев соблюдать последующие соглашения – сдвиг, который приветствовался синдикалистским руководством ФОМ. Заявленный нейтралитет первого правительства Иригойена и его отношение к организациям собственников и рабочих как к равным сторонам конфликта усиливали эффективность и легитимность синдикалистских практик, основанных на многомерном видении классовой борьбы, и делали судоходную отрасль, лишённую систематической поддержки государства, объектом рабочего контроля, ранее неформального и эпизодического, а теперь расширенного.

В начале 1917 г. компанией Михановича была создана новая «Охрана» – Общество морских рабочих по охране свободного труда (Sociedad Obrera Marítima Protectora del Trabajo Libre), которое начало в самом сердце Ла-Боки кампанию за возможность найма непрофсоюзных рабочих. Роспуск «Охраны» мгновенно стал объединяющим кличем для ФОМ и её союзников, которые рассматривали профсоюзный контроль при найме как гарантию безопасности, мастерства и справедливости на кораблях; это требование было исполнено после нашумевшего бойкота фирмы в апреле, во время которого капитаны судов, традиционно воспринимавшиеся как начальство, стали теплее относиться к профсоюзам как достойным союзникам в обеспечении непрерывности рабочего процесса.

Однако взлёт революционно-синдикалистской ФОМ сопровождался более тактическим подходом к забастовкам, а также на первый взгляд парадоксальной «институционализацией» сотрудничества между матросами и руководством на борту судна. Офицеры допускали прямое действие со стороны своих «подчинённых» и молчаливо признавали профсоюзный контроль на судах. Хотя многие из них поддерживали ГРС, они защищали свою организационную автономию и интересы, принимая «аполитичную» синдикалистскую доктрину, согласно которой для ослабления капиталистического контроля над рабочим процессом требовалось разрушить профессиональные барьеры и укрепить федеративные связи между группами наёмных рабочих и служащих⁴³. Неформальная и децентрализованная структура рабочего процесса в растущем торговом флоте, подкреплённая взаимной заинтересованностью в эффективной и согласованной субординации, позволила матросским и офицерским организациям установить такой контроль в повседневных делах, который был немыслим на фабриках и заводах.

Воззвание синдикалистской ФОРА‑IX высоко оценивало исход забастовки как образцовый триумф солидарности, в котором различия в иерархии и категории занятости были преодолены благодаря общему признанию приоритета «классовой борьбы»⁴⁴. Численность профсоюза резко выросла. Делегаты и инспектора ФОМ символизировали её присутствие в самых отдалённых уголках страны. Солидарность рабочего класса стала осязаемой и осуществимой задачей, и матросы доказали свою приверженность ей, предоставляя рабочим сельского хозяйства, мясной промышленности и железнодорожного транспорта логистическую поддержку во время их забастовок, а рабочим плантаций в Верхней Паране – защиту от чудовищной эксплуатации; даже профсоюзы Уругвая и Парагвая могли рассчитывать на своих аргентинских товарищей.

Анархическая ФОРА‑V следовала за волной этих движений, косвенно вмешиваясь в работу матросских и кочегарских секций ФОМ и процветая за счёт влияния анархического профсоюза докеров в своём составе. Если по состоянию на 1915 г. она насчитывала 21 узкопрофессиональное общество, то к 1920 г. их стало более 200⁴⁵. В эпоху беспрецедентного роста рабочего движения и профсоюзного радикализма портовые рабочие Буэнос-Айреса продолжали утверждать силу местного сообщества, которая сделала возможными прошлые организационные достижения анархистов. Встревоженные представители мясозаводов, железнодорожных компаний, судоходных фирм, экспортёров и импортёров, Аргентинского промышленного союза (Unión Industrial Argentina) и олигархического Сельского общества (Sociedad Rural) объединились в 1918 г. для создания новой организации – Национальной ассоциации труда (АНТ, исп. Asociación Nacional del Trabajo).

Её возникновение отражало мнение элит, что для того, чтобы остановить стремительный подъём профсоюзного движения, необходимо обращать внимание на интересы работников, как позднее выразился Хоакин Анчорена, «с любовной заботой». Наёмные работники нуждались в «руководстве и помощи» для удовлетворения своих справедливых требований, направленных на моральное совершенствование и материальный прогресс. «Безработные рабочие» должны были освободиться от «тирании профсоюзов и федераций» благодаря ассоциации и получить работу в рамках политики «социальной профилактики» против болезни протеста. АНТ объявила о своём намерении охранять «свободный труд» и организовать защиту «прав и интересов торговли и промышленности, поскольку они могут быть затронуты незаконными и оскорбительными процедурами со стороны служащих или рабочих»⁴⁶.

Другим оружием нативистского и националистического лагеря стала Аргентинская патриотическая лига (АПЛ, исп. Liga Patriótica Argentina), появившаяся в январе 1919 г. во время событий Трагической недели, когда многие районы столицы и её окрестности были охвачены жестокими репрессиями против бастующих металлургов. Сотни рабочих в порту были убиты и более тысячи – ранены в ходе масштабной карательной акции, проведённой силами полиции, военных и военизированных групп. Штаб-квартира ФОМ в Ла-Боке, в окнах которой были вывешены революционные знамёна, сделалась центром гражданского неповиновения; матросы и докеры, толпившиеся у здания и на близлежащих улицах, часто, невзирая на полицию, обсуждали восстание на гуарани или итальянских диалектах вместо испанского⁴⁷.

В условиях яростной нативистской риторики и антипрофсоюзной кампании, которая служила интересам иностранных судовладельцев и комиссионеров, анархисты и синдикалисты единогласно осуждали империализм, защищая космополитическое и иммигрантское наследие своих движений. Классовое сопротивление сопровождалось риторикой универсальных прав и антикапиталистической борьбы, в то время как государство и организации, поддерживаемые работодателями, старались стигматизировать этнические маркеры культурного разнообразия как «чужеродные» препятствия для социального мира, нарушающие международную торговлю, угрожающие национальным интересам и противоречащие «аргентинскому» характеру.

АПЛ стала главным врагом флотских и портовых профсоюзов в 1920‑е. По словам её председателя Мануэля Карле́са, её целью являлась борьба против «анархизма, революционного синдикализма, максималистского социализма» и их приспешников, «аморального сброда без Бога, отечества и закона»⁴⁸. Когда милиция АПЛ совместно с судовладельцами начала полномасштабное наступление на ФОМ, в Ла-Боке вновь вспыхнуло сопротивление. Во время забастовки ФОМ и ОСПРС бросили свои силы на то, чтобы обеспечить неработающих матросов временным жильём. Профсоюз коков и стюардов предоставил работников для импровизированной столовой, где матросы и члены их семей получали по норме питание.

Синдикалистская пресса возвела эту солидарность в ранг «эксперимента по рабочему самоуправлению», описывая профсоюзную столовую как урок «прав и обязанностей в борьбе за освобождённый от угнетения труд». Профсоюз парикмахеров Ла-Боки предлагал бесплатную стрижку. Анархические общества сопротивления и синдикалистские профсоюзы приносили свои забастовочные кассы. Другие, например работники мукомольного завода, решали пожертвовать дневной заработок на дело матросов.

Комитет помощи морякам (Comité Pro-gente del Mar) собирал средства в поддержку бастующих по всему рабочему району. Местные торговцы жертвовали продовольствие. Собрания, уже не вмещавшиеся в театр имени Верни, проводились на футбольном стадионе «Бока Хуниорс», бесплатно предоставленном по решению исполнительного совета клуба. Одним словом, в истории профсоюзного движения трудно найти другой пример, когда низовая самоорганизация настолько успешно справилась бы с задачей. Мобилизация сообщества бокуэнсе в поддержку портовых рабочих, подвергнутых локауту, и публичная демонстрация солидарности с ними, казалось, подтверждали тезис революционных синдикалистов, что социальное пробуждение может произойти только в результате «освободительных прорывов непрекращающейся классовой борьбы»⁴⁹.

Внешне националистическое правительство ГРС ответило декретом об «официализации», или упорядочении трудовых отношений в порту, который предоставлял таможенному органу полномочия по набору, регистрации и оплате труда рабочих на кораблях и в доках. ФОМ согласилась возобновить работу на своих условиях, оставив за собой возможность влиять на рабочий процесс. Формально это означало утрату самостоятельности и идеологическую уступку государственному вмешательству, но на практике власти запрашивали рабочих у профсоюза через судового капитана и гарантировали соблюдение правил и обязательств со стороны работодателей, что фактически ограничивало контроль собственников в рабочих операциях. Капитаны, как и прежде, сотрудничали с ФОМ, а зарплата перечислялась через централизованный банковский счёт, которым распоряжался таможенный орган.

Такой образ действия позволял матросам сохранять неформальное право контроля, пока правительство Иригойена прислушивалось к их жалобам на произвольные трудовые практики частных агентств по найму в целом и контролируемой иностранцами АНТ в частности. При первоначальном обсуждении проекта анархическая газета справедливо заметила, что «без сотрудничества ФОМ официализация бессмысленна». Таким образом, с позиции силы профсоюз принял этот первый шаг к разработке трудового законодательства для судоходства, одновременно провозглашая своё право защищать свою профсоюзную монополию всеми необходимыми средствами, включая забастовки и бойкоты⁵⁰. В очередной раз конфликт между профсоюзом матросов и могущественной экономической кликой, заинтересованной в экспорте, закончился громкой победой рабочих.

Успех синдикалистской ФОМ, достигнутый сразу после Трагической недели, резко контрастировал с возобновившимися массовыми арестами и депортациями, которые обрушились на другие сектора организованного труда. Общество сопротивления докеров, которое укрепило своё влияние в Ла-Боке и инициировало возрождение анархической ФОРА в 1919 г., выступило против официализации на том основании, что она представляла собой непосредственное государственное вмешательство в дела порта и вынуждала докеров проходить формальную процедуру регистрации, чтобы получить право на работу. Репрессии против лидеров, разногласия между секциями и относительная организационная слабость ОСПРС, в сравнении с ФОМ, делали докеров более уязвимыми перед угрозой найма непрофсоюзных рабочих подрядчиками через таможенный орган.

Соперники анархистов в Пуэрто-Мадеро, «Дамбы и доки» и два независимых профсоюза, включая кочегаров, в интересах «революционной профсоюзной борьбы» заключили формальный пакт солидарности с матросами, чтобы оградить себя от конкуренции АНТ и получить выгоду от контроля ФОМ над процессом найма⁵¹. ОСПРС вместо этого решил бороться за то, чтобы восстановить свой общенациональный авторитет времён довоенного расцвета и, в частности, не дать влиянию ФОМ распространиться на узкопрофессиональные общества сопротивления, продолжавшие действовать в портах.

В начале декабря в Буэнос-Айресе был созван конгресс докеров, на котором была образована Региональная федерация портовых рабочих и смежных профессий (РФПР, исп. Federación Regional Portuaria y Anexos), входившая в ФОРА‑V и отвечавшая за выполнение местных пактов солидарности между анархическими профсоюзами. В качестве альтернативы официализации конгресс предлагал систему чередования рабочих смен по усмотрению профсоюза, для справедливого распределения работы между временными рабочими и рационального обеспечения подрядчиков рабочей силой. Кроме того, в Буэнос-Айресе была проведена двухдневная забастовка, в которой участвовало около 3 тысяч докеров, с требованием отменить ограничения на общественные собрания в Ла-Боке. Наконец, ОСПРС использовал эту платформу, чтобы призвать к объединению разных секций портовых рабочих, за исключением «Дамб и доков», которые обвинялись в сотрудничестве с работодателями для недопущения анархистов в зону Пуэрто-Мадеро⁵².

Этот период был отмечен сильной враждебностью между анархистами и синдикалистами в рабочем движении. ФОМ приобрела общенациональный статус и распространила свою модель индустриального юнионизма на важнейшие группы портовых рабочих, включая железнодорожников, мукомолов и самих докеров. Её инспектора наравне с патрулями префектуры следили за соблюдением рационализированного и бюрократизированного порядка найма, офицеры считались партнёрами в повседневном управлении и надзоре за рабочими операциями, и без профсоюзного билета с фотографией и сведениями о работе стало невозможно присутствовать на собрании рабочих, подниматься на судно или просто посещать такие заведения, как профсоюзные столовые. Ещё хуже с точки зрения ветеранов-анархистов было то, что находившиеся на жаловании руководители ФОМ постепенно утратили статус нежелательных в глазах судовладельцев и коммерсантов, и ранее преследуемая группа закалённых революционеров, многие из которых в недалёком прошлом прошли через эмиграцию или подполье, приобрела иммунитет от ареста и социального остракизма⁵³.

В порту Буэнос-Айреса идеологическое соперничество между анархической и синдикалистской профсоюзными федерациями, усугубляемое борьбой за влияние между организациями докеров и матросов, периодически порождало вспышки насилия. Однако, когда вставал вопрос о действиях на рабочих местах, негласные пакты солидарности, заключённые в прошлом, обычно оживляли сотрудничество между разными секторами портовых рабочих, несмотря на идейные и организационные конфликты между их профсоюзами.

Например, в 1920 г. рабочие складов и Центральной товарной биржи провели забастовку, которую ФОМ и все четыре секции докеров поддержали, бойкотируя указанных комиссионеров. Полноценная трёхнедельная забастовка докеров, мобилизовавшая более 8 тысяч рабочих, получила поддержку независимого профсоюза извозчиков в виде забастовок солидарности. Разные секции докеров неоднократно заключали неформальные соглашения, чтобы помешать таможенникам разместить бригады АНТ. Именно наличие общих стратегических целей на уровне повседневного классового конфликта, а не простой факт доктринального компромисса, объясняет, почему в середине ноября 1920 г. постоянно конфликтовавшие профсоюзы докеров избрали Объединительный комитет (Comité Pro-unificación) на многолюдном анархическом собрании в Ла-Боке. Первоначально созданный ОСПРС и «Дамбами и доками» для координации действий в Ла-Боке и Пуэрто-Мадеро, комитет вскоре предложил их полное слияние, при условии, что ОСПРС объявит о своей независимости от национальной анархической федерации.

Когда «Дамбы и доки» и профсоюз кочегаров одобрили это соглашение, собрание ОСПРС, вопреки идеологически мотивированным директивам ФОРА‑V, проголосовало за то, чтобы последовать их примеру. Объединившись против АНТ, соперничавшие фракции организованных докеров отбросили свои доктринальные различия и продемонстрировали верность общему радикальному наследию – примерно так же, как во время союза анархистов и католиков против «Охраны» в 1905–1907 гг. Объединённый профсоюз докеров временно отказался от наименования «общество сопротивления», но сохранил такие отличительные черты анархизма, как отказ от принудительного арбитража, неформальный порядок образования и размещения рабочих бригад, использование забастовок и бойкотов и солидарность с другими профессиями независимо от этнических, региональных и национальных границ. Его появление закономерно рассматривалось властями как серьёзная угроза стабильным трудовым отношениям в порту и на всём побережье⁵⁴.

«Умеренная» по отношению к рабочим политика правительства, с одной стороны, и её принятие номинально революционными профсоюзами, с другой, отражали взаимное признание, обусловленное прошлыми трудовыми конфликтами, неустойчивостью на рынке труда и сравнительными экономическими преимуществами социального мира. В условиях, когда ФОМ объявляла о частичном бойкоте, а не о полной остановке торговли, правительство Иригойена считало более разумным опереться на авторитет и компетентность профсоюза, чем идти на риск всеобщей забастовки, защищая интересы частной фирмы. Продолжавшаяся 13 месяцев забастовка матросов против Михановича, которая крайне негативно сказалась на каботажном судоходстве и привела к решающим изменениям в 1921 г., является хорошим примером того, как восприятие национальных интересов влияло на позицию государства, нейтралитет которого в критические моменты служил заявленным целям синдикалистского профсоюзного движения.

В 1920 году компания Михановича, которой принадлежало 70% аргентинского каботажного флота, начала поднимать на кораблях уругвайский флаг, чтобы обойти контроль. Профсоюзу пришлось вести продолжительную борьбу с «Акулой» (как называли основателя компании рабочие), полагаясь на обширную сеть секций и пактов солидарности с провинциальными, уругвайскими и парагвайскими рабочими организациями. Эта борьба координировалась мобильными профсоюзными комиссиями, состоявшими из флотских активистов, которые проявили необычайные способности в пропаганде и агитации.

В ходе конфликтов, затянувшихся более чем на год, забастовочные комиссии и группы по распределению рабочих ФОМ заключили жёсткие по условиям соглашения с небольшими фирмами, стремившимися занять место Михановича на рынке, что ещё больше повысило авторитет профсоюза в портах и создало прецедент для будущего сотрудничества между федералистскими профсоюзами и частным капиталом. Крупные судовладельцы, железнодорожные компании и агроэкспортное лобби, со своей стороны, объединились в битве против профсоюзов матросов и докеров и заключили союз с политическими силами, выступавшими против персоналистского режима Иригойена.

8 марта 1921 г. эйфорически настроенное собрание в театре имени Верди объявило о конце эпического противостояния с Михановичем. ФОМ получила гарантии, что компания примет профсоюзный контроль над своей практикой найма, вернёт аргентинские флаги, а также будет соблюдать профсоюзные стандарты на флотилиях, принадлежащих её парагвайскому и уругвайскому филиалам⁵⁵. Безоговорочная победа федерации над наиболее могущественным судоходным концерном в Латинской Америке – наглядная демонстрация силы профсоюзов и осуществимости синдикалистских стремлений – вдохновляла лидеров как матросских, так и офицерских профсоюзов в их усилиях добиться полного объединения всех занятых в отрасли.

Этот исход привёл в ярость АНТ, и та немедленно развязала полномасштабную кампанию против навязывания «советов» ФОМ и профсоюзами докеров, которые описывались как «всемогущие повелители порта»⁵⁶. И поскольку правительство также почувствовало тяжесть гнева ассоциации, оно задействовало все доступные административные механизмы, чтобы сдержать воинственность организованных трудящихся. В ответ на это руководство объединения портовых профсоюзов, куда вошли «Дамбы и доки» и ОСПРС, или «Бока и склады» (Boca y Barracas), распорядилось, чтобы все извозчики в порту состояли в обществе сопротивления. Это сигнализировало о том, что ОСПРС, покинувшее ФОРА‑V, возвращается на позиции анархизма, даже оставаясь связанным со своими идейными соперниками.

Опираясь на «альянс» между анархической и синдикалистской ФОРА, одобренный XI конгрессом ФОРА‑IX, и энтузиазм, вызванный недавней победой матросов, профсоюзы докеров призвали ко всеобщей забастовке, после чего на них обрушилась вся мощь государственной репрессивной системы. Военные силы были привлечены к патрулированию доков, АНТ взяла под контроль наём рабочих, а АПЛ терроризировала членов профсоюзов и несговорчивых работодателей, держа бастующих на расстоянии выстрела. Некоторые из руководителей ФОМ, которых так часто считали фаворитами правительства, были арестованы за импровизированные выступления на площади Солис в Ла-Боке⁵⁷.

Несмотря на депрессию и безработицу, в забастовке участвовало около 10 тысяч матросов, 6 тысяч верфяных рабочих, 2 тысячи мукомолов, 10 тысяч докеров, 5 тысяч извозчиков и 3 тысячи вспомогательных рабочих в одном только Буэнос-Айресе⁵⁸. Однако офицерские профсоюзы в торговом флоте, многие члены которых поддерживали ГРС, ускорили поражение, оставив движение в июне и возобновив работу с экипажами, набранными из штрейкбрехеров.

Через несколько дней обе ФОРА, находившиеся в состоянии дезорганизации, решили прекратить всеобщую забастовку. Альянс синдикалистов и анархистов распался, и сокрушительное поражение напоминало худшие погромы в первое десятилетие века. Капитаны и другие служащие впоследствии возвращались к синдикалистским профсоюзам, ненадолго в конце 1920‑х и более явно в начале перонистской эпохи два десятилетия спустя; но их дезертирство из ФОМ в 1921 г. лишило правительство возможности влиять на матросские профсоюзы и положило конец доминированию этих профсоюзов в широком рабочем движении.

Радикализованная революционно-синдикалистская ФОМ, к которой присоединились Федерация рабочих судостроения (ФРВ, исп. Federación Obrera en Construcciones Navales) и «Дамбы и доки» из Пуэрто-Мадеро, не дала угаснуть профсоюзному движению на побережье. Эти организации играли ведущую роль на собрании в Ла-Боке в 1923 г., где вместо уничтоженной ФОРА‑IX был образован Аргентинский синдикальный союз (УСА, исп. Unión Sindical Argentina), и вместе начали восстанавливать влияние и возрождать пакты солидарности между Буэнос-Айресом и провинциями.

С другой стороны, ОСПРС быстро реорганизовалось в Ла-Боке, находясь в непрочной связи с анархической ФОРА‑V⁵⁹, и на сцене появился Аргентинский либертарный альянс (АЛА, исп. Alianza Libertaria Argentina), новая анархическая организация с совершенно другой повесткой. Это была разнородная федерация небольших узкопрофессиональных обществ, радикальных этнических ассоциаций и политических групп, связанных с «анархо-большевизмом», включая группу диссидентских анархических рабочих активистов во главе с Родольфо Гонсалесом Пачеко.

Видной фигурой в АЛА был верфяной медник итальянского происхождения Атилио Бьонди, который привёл многих членов альянса в УСА. Внутри ФОМ деятельность АЛА была заметна в секциях матросов и кочегаров и оказывала ощутимое влияние на флотские собрания начиная с 1924 г., одновременно с выдвижением на руководящие позиции одного из наиболее известных анархистов, Хуана Антонио Морана.

Также в доках во время всеобщей забастовки 1921 г. возникла Анархо-коммунистическая группа рабочих порта (Agrupación Comunista Anárquica de los Obreros del Puerto), которая критиковала ОСПРС за отход от анархического учения и часто печатала свои воззвания в органе АЛА «Либертарий» (El Libertario) и в издании Гонсалеса Пачеко «Светоч» (La Antorcha). Наиболее очевидным признаком влияния этих групп в порту стало возобновление саботажа – «пропаганды действием», которая практиковалась первыми обществами сопротивления, особенно профсоюзом медников, никогда не отступавшим от тактики прямого действия на протяжении первой половины века. Создание АЛА совпало с убийством подполковника Эктора Варелы, организатора массовых убийств в Патагонии 1921–1922 гг., молодым немецким анархистом по имени Курт Вилькенс. Его убийство 16 июня спровоцировало общенациональную всеобщую забастовку, объявленную УСА и ФОРА‑V, во время которой АЛА настойчиво призывал прибрежные профсоюзы к революционному насилию как способу борьбы⁶⁰.

Давало о себе знать и влияние Российской революции. Секция коков и стюардов, образованная в 1916 г. социалистическим Профсоюзным комитетом пропаганды (Comité de Propaganda Gremial), представляла собой важную организованную силу на флоте благодаря своей связи с сообществом береговых рабочих и стратегическому значению пищеблока для рабочего процесса на борту. Во время конгресса ФОМ, последовавшего за созданием УСА, делегаты секции Рамон Суарес и Марселино Лаге попытались закрепить в новом уставе коммунистические принципы, централизовать структуру федерации и включить её в Красный интернационал профсоюз, базировавшийся в Москве. Эти предложения были отклонены лишь с незначительным перевесом голосом, что свидетельствовало о беспрецедентном вторжении политических дебатов в профсоюзную жизнь. Хотя Суаресу и Лаге не удалось подорвать принципы революционного синдикализма, их присутствие в выборном руководящем органе доказывает, что коммунисты не подвергались остракизму в рабочем движении, даже в традиционно анархо-синдикалистской организационной культуре флотских профсоюзов⁶¹.

Наконец, большое значение в начале 1920‑х приобрела созданная ГРС местная структура политического патронажа с обычными для неё мелкими услугами и благотворительными мероприятиями. Один из её «субкомитетов» в Ла-Боке, называвшийся «Взморье» (La Marina), ставил цель «объединить всех матросов и смежные группы… чтобы можно было ознакомиться с их нуждами… и принять меры для передачи или получения от депутатов конгресса, а затем от национального правительства всех улучшений и постановлений, которые могут потребоваться, чтобы позволить им поднять свой уровень жизни и иметь право жить скромно, но достойно»⁶². ГРС, уже пользовавшийся влиянием в профсоюзах служащих торгового флота, использовал эту новообретённую социальную легитимность в портовом сообществе, чтобы переманить часть рабочего электората у Социалистической партии, что во многом оказалось полезно для социальных реформ, поскольку известные на местах политические силы наперебой спешили разработать трудовое законодательство. Но если говорить о непосредственном влиянии на повседневную работу в порту, то во время президентства Марсело Альвеара эти комитеты быстро превратились в опасные инструменты государственного гангстерства в доках.

Разгром и возрождение анархических и синдикалистских союзов

В конечном счёте УСА был ослаблен, оставшись без поддержки главных союзников во время успешной забастовки 1924 г. против введения государственной пенсионной системы. Синдикалистская федерация оказалась неспособна заменить на национальном уровне ФОРА‑IX как надёжный арьергард для ФОМ. Позднее в том же году общенациональная забастовка, направленная против набиравшего силу трансатлантического судоходного лобби, профсоюза капитанов лайнеров, АНТ и альвеаристского правительства, закончилась поражением, что заставило Федеральный совет ФОМ в полном составе уйти в отставку из-за критики снизу⁶³.

Впервые с довоенной эпохи секции морских рабочих в Буэнос-Айресе и речных портах действовали без координирующего органа. Децентрализованная федеративная система, дававшая рядовым рабочим возможностью определять общенациональную политику профсоюзного движения, теперь вызывала всеобщую оппозицию со стороны офицеров, которые лишились выгодных пенсий и провели бо́льшую часть года на суше. Офицеры, при поддержке социалистов-реформистов в Ла-Боке, морского префекта альвеаристов Рикардо Эрмело, разочарованного экс-лидера ФОМ Франсиско Гарсии, линии Михановича и каботажного лобби, стали выступать за централизацию профсоюзных организаций и принятие нового трудового кодекса для торгового флота, который ограничил бы право рабочих на забастовку.

Союз морских рабочих (УОМ, исп. Unión Obrera Marítima), созданный в декабре 1924 г. и возглавляемый бывшим активистом ФОМ, социалистом Висенте Тадичем, стал проводником этой политики⁶⁴. Однако в конце 1930‑х – начале 1940‑х эта консервативная организация – которая стала профсоюзом судоходной компании Додеро (бывшая Михановича) – по-прежнему сталкивалась с жёсткой конкуренцией ФОМ, и синдикалистские традиции взяли над ней верх в 1946 г., когда ФОМ и УОМ объединились в независимую федерацию морских рабочих, чтобы противостоять посягательствам перонистского государства.

Разоблачения, касавшиеся злоупотреблений со стороны неконтролируемых судовладельцев, дискриминации в отношении опытных матросов с профсоюзным прошлым, несоблюдения правил безопасности и прямого участия префектуры в распределении работы и деквалификации, стали обычным явлением после поражения ФОМ в 1924 г. УОМ добился успеха только на малых судах в порту Буэнос-Айреса, а негласная поддержка Михановича принесла ему уничижительный ярлык «хозяйского профсоюза» (la patronal), который раньше применялся к АНТ.

Вскоре централизованная организация УОМ, нарушавшая синдикалистскую, основанную на демократических собраниях традицию офицерских и матросских профсоюзов, была подвергнута критике. Это лишило силы неформальные соглашения, которые прежде обеспечивали практическое и согласованное соблюдение правил, регламентов и стандартов на борту судов. В середине 1927 г. новая Федерация служащих торгового флота (ФОММ, исп. Federación de Oficiales de la Marina Mercante) консультировалась с Франсиско Гарсией о том, каким путём должна следовать морская профсоюзная организация. Примечательно, что секретарь этой федерации Хосе Сегаде также был председателем профсоюза капитанов лайнеров, действия которого подорвали контроль ФОМ над экипажами атлантического побережья в 1924 г.

Социалистическое руководство УОМ категорически исключало возвращение Гарсии в каком бы то ни было качестве и в один голос с альвеаристами обвиняло Сегаде в разжигании трудовых конфликтов для того, чтобы обеспечить Иригойену поддержку на будущих президентских выборах⁶⁵. Однако для офицеров был очевиден ущерб, вызванный прекращением сотрудничества между сильными матросскими и офицерскими профсоюзами. Их переговоры с Гарсией привели к созданию Морского координационного совета (Consejo de Relaciones Marítime), временного руководящего органа, который объединил ФОМ и ФОММ в борьбе против политики государства и АНТ.

23 ноября почти 3 тысячи рабочих флота присутствовали на собрании в театре имени Верди, на котором секретарь ФОМ Антонио Моран, Сегаде и Гарсия возродили синдикалистский федерализм и заключили формальный пакт солидарности. ФОМ была реорганизована по пяти секциям (матросы и старшины, шкиперы, кондуктора и машинисты, кочегары, стюарды, коки) и воссоздала свои провинциальные отделения. В 1927–1928 гг. ситуация в портовом сообществе характеризовалась относительной открытостью и политическим плюрализмом, и в такой среде синдикалистская ФОМ была готова обновиться, сохранив организацию и прозелитизм своего славного прошлого⁶⁶.

ОСПРС также вернулось на сцену, имея примерно 2 тысячи членов, поддержку анархической ФОРА и пакты солидарности с пятью другими обществами сопротивления в порту. Оно использовало бойкоты и периодические однодневные забастовки, чтобы установить свой контроль над наймом, и смогло парализовать работу всего порта в ходе всеобщей забастовки, направленной против введения правительством удостоверений для докеров, ищущих работу. Во время этих протестов звучали требования предоставить бригадирам полную самостоятельность при наборе бригад и выгнать из доков всех представителей «власти»⁶⁷. Последовали полицейские рейды, и лидеры ОСПРС в начале 1928 г. оказались в тюрьме; синдикалистская ФОМ по-прежнему предпочитала сотрудничать с профсоюзом Джеронимо Скицци «Дамбы и доки», а не с возрождённым анархо-коммунистическим движением Хосе Дамонте⁶⁸.

Однако, когда зимой 1928 г. ФОМ начала забастовку против Михановича, активизировав общенациональные движения солидарности и получив поддержку парагвайских и уругвайских профсоюзов, анархические общества сопротивления, ободрённые успешной всеобщей забастовкой в порту Росарио, присоединились к борьбе. Даже южноамериканский секретариат Коммунистического Интернационала издал воззвание, призывавшее профсоюзы всего континента создавать «группы друзей» в поддержку аргентинских моряков. Коммунистическая морская группа (Agrupación Comunista Marítima) сыграла важную роль в привлечении парагвайских и югославских матросов, которых компания хотела нанять как штрейкбрехеров, в ряды ФОМ, которой всё ещё руководил Антонио Моран, заключённый в тюрьму бывший анархист из АЛА⁶⁹. Забастовка привела к значительному повышению зарплаты и, на следующий год, роспуску АНТ и АПЛ, дав рабочим желанную и заслуженную передышку перед новыми репрессиями и, в конечном счёте, военным переворотом 1930 г.

Солидарность и федерализм: противоядие от атавистического национализма

Из-за массовой депортации активистов, санкционированной Законом о проживании 1902 г. и Законом о национальной обороне 1910 г., большинство лидеров ОСПРС начиная с 1904 г. являлись гражданами Аргентины, несмотря на преобладание иностранцев среди рабочих. И хотя историки справедливо отмечают важность всеобщего избирательного права и национальной политической консолидации после принятия закона Саэнса Пеньи в 1912 г., ФОМ, которая также включала сторонников ГРС, социалистов и позднее коммунистов, на протяжении первой половины века продолжала отстаивать анархо-синдикалистские принципы регионализма, федерализма и организационной независимости от государства – принципы, укоренённые в специфике рабочего процесса в отрасли.

Анархические докеры и их союзники в смежных профессиях принимали мигрантов и сельских рабочих аргентинского происхождения, противопоставляя нативизму и национализму лозунги интернационализма и космополитизма, отвоёвывая себе место на рынке труда и в жизни общества, что было заметно и в 1940‑е. С другой стороны, синдикалистские морские рабочие, которые всё больше склонялись к национализму и суверенитету в период импортозамещающей индустриализации и развития торгового флота, играли решающую роль в адаптации лингвистически и этнически разнообразных групп иммигрантского рабочего класса, в частности югославских и парагвайских ассоциаций, вплоть до эпохи перонизма.

Стигматизация анархических и синдикалистских профсоюзов как «иностранных» и «антинациональных», на которой основывались кампании элиты против них с 1900 г., являлась отражением того, что их развитие исторически было связано с космополитическим портовым районом Ла-Бока-дель-Риачуэло – оплотом иммигрантских традиций и культуры общения в Буэнос-Айресе, а также местом формирования общенациональной федеративной сети, описанной выше. Этот район с его рабочими движениями приобрёл зловещую репутацию как опасный и недисциплинированный в 1940‑е–1950‑е, отчасти потому, что он по-прежнему ассоциировался с анархо-синдикалистским сопротивлением, этническим разнообразием и социалистической культурной активностью⁷⁰.

И анархисты, и синдикалисты, несмотря на организационный упадок, продолжали занимать важное место в воднотранспортной отрасли в межвоенный период: ОСПРС контролировало местные трудовые рынки и сопротивлялось официализации, ФОМ стала ядром возрождённого УСА, который после 1936 г. возглавил оппозицию централизованному индустриальному юнионизму Всеобщей конфедерации труда (ВКТ, исп. Confederación General del Trabajo), шедшей за социалистами и коммунистами⁷¹.

Принятие ими анархического федерализма как «условия социального освобождения через свободное объединение децентрализованных политических единиц» было следствием «их разнообразия и признания взаимных различий». Идея заключалась в том, чтобы сохранять суверенитет каждого из участников федерации, «не достигая гармонии и согласия, а скорее, поддерживая жизненно необходимое равновесие между конфликтующими интересами и стремлениями, а также сознание культурной общности, которая оставалась открытой для диалога с внешним миром»⁷².

В порту Буэнос-Айреса и сфере его влияния на побережье анархисты, даже когда превратности борьбы заставляли их идти на компромисс с социал-католиками или синдикалистами, десятилетиями старались сплотить европейских и американских рабочих вокруг идеала антикапиталистического сопротивления, используя для этого профсоюзы прямого действия, развивая межнациональную солидарность и организуя протесты с далеко идущими последствиями. На атавистический нативизм и этническую стигматизацию они отвечали федерализмом, сохраняя, в классической традиции Прудона, «местную стихийность» через «уважение к их разнообразию»⁷³, демонстративно призывая к социальной революции и классовому освобождению, выстраивая порядок акций и репрезентаций, которые должны были вписать опыт борьбы в социальную память местных сообществ по всему побережью.

Методы их действий вытекали из специфических трудовых процессов, географических и культурных условий, а практика федеративной сетевой организации становилась возможной благодаря постоянному движению рабочих, активистов и судов в районе Буэнос-Айреса, где способность брать в заложники агроэкспортную экономику придавала им огромную силу. В движении преобладали временные портовые рабочие и ремесленники; но даже когда специализированная иерархия и сильные институты привели к возникновению у матросов более структурированной модели синдикалистских профсоюзов, в их протестах ощущались либертарные традиции собраний, прямого действия и пропаганды. Прочно обосновавшиеся в местном сообществе иммигрантского происхождения, Ла-Боке, и среди высокомобильной рабочей силы, пополнявшейся как «иностранными», так и «отечественными» элементами, анархисты и синдикалисты переносили свой прометеевский, модернистский освободительный дискурс на рабочее движение, которое, по их представлению, не имея значимых политических и социальных прав, должно было выступать на трансрегиональной и наднациональной сцене.

Наконец, значение неформальных отношений в работе и общественном быту ограждало эти профессии, до возникновения государства благосостояния, от дисциплины рационализированного менеджмента и ловушек бюрократического управления. В 1930‑е–1940‑е стратегия сопротивления, поразительно похожая на хроники прошлого, позволила отсрочить их подчинение упорядоченной модели национального гражданства под эгидой государства. Поносимые националистами как агенты «иностранных идей», правительственными учреждениями как «орудия частного капитала» и новейшими профсоюзными движениями как «утописты», анархо-синдикалисты оставили в портах и на реках Аргентины наследие, которое имеет особое значение для национальной истории; наследие, которое после Второй мировой войны было отправлено на свалку мнимо беспорядочного, космополитического и определённо донационального прошлого.

Abad de Santillán, Diego, El movimiento anarquista en la Argentina (desde sus comienzos hasta 1910), Buenos Aires: Editorial Argonauta, 1930.

—, La F.O.R.A.: Ideología y trayectoria, Buenos Aires: Editorial Proyección, 1971.

Adelman, Jeremy, “State and Labour in Argentina: The Portworkers of Buenos Aires, 1910–1921”, Journal of Latin American Studies, no. 25, 1993, 73–102.

Acklesberg, Martha A., Free Women of Spain: Anarchism and the Struggle for the Emancipation of Women, Bloomington: Indiana Press, 1991.

Alves de Seixas, Jacy, Mémoire et oubli. Anarchisme et syndicalisme révolutionnaire au Brésil, Paris: Editions de la Maison des Sciences de l’Homme, 1992.

Ansart, Pierre, Marx et l’anarchisme, Paris: Presses Universitaires de France, 1969.

Aricó, José, La hipótesis de Justo. Escritos sobre el socialismo en América Latina, Buenos Aires: Editorial Sudamericana, 1999.

Auza, Néstor, Aciertos y fracasos del catolicismo argentine (3 vols.), Buenos Aires: Docencia Don Bosco-Guadalupe, 1987.

Bilsky, Edgardo, “Campo politico y representaciones sociales: Estudio sobre el sindicalismo revolucionario en Argentina”, mimeo, n.d.

—, La semána trágica, Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1984.

—, “La diffusion de la pensée de Sorel et le syndicalisme revolutionnaire en Argentine”, Estudos No. 5, November 1986.

Bittloch, Rubén Eduardo, La théorie de la violence dans l’anarchisme argentin, 1890–1910, Mémoire de Diplôme, Paris: École des Hautes Études de Sciences Sociales, 1982.

Bourdé, Guy, La Classe ouvrière argentine (3 vols.), Paris: L’Harmattan, 1987.

Casaretto, Martín, Historia del movimiento obrero argentino (2 vols.), Buenos Aires: Imprenta Lorenzo, 1947.

Guibert, Martine & Velut, Sebastien, “Retour au rivage: Le littoral argentin dans les années 1990” in Alain Musset (ed.), Les Littoraux latino-américains. Terres à découvrir, Paris: Éditions de l’Institut des Hautes Etudes d’Amérique Latine, 1998.

Kroeber, Clifton B., The Growth of the Shipping Industry in the Rio de la Plata Region, 1794–1860, Madison: University of Wisconsin Press, 1957.

de Laforcade, Geoffroy, “A Laboratory of Argentine Labour Movements: Men’s Work, Trade Unions and Social Identities on the Buenos Aires Waterfront, 1900–1950”, Ph.D. diss., Yale University, 2001.

—, “Solidarity, Stigma, and Repertoires of Memory: The Foreigner and the Nation in La Boca del Riachuelo, Buenos Aires, mid-19^th to mid-20^th Century” Latin American Essays, MACLAS, vol. XIX, 2006.

Lazarte, Juan, Federalismo y descentralización en la cultura argentina, Buenos Aires: Cátedra Lisandro de la Torre, 1957.

Lazzaro, Silvia B., Estado, capital extranjero y sistema portuario argentino, 1880–1914 (2 vols), Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1992.

López, Norberto Aurelio, “Antecedentes y organisación de las sociedades de resistencia. Los trabajadores portuarios y marítimos” in Junta de Estudios Históricos del Puerto Nuestra Señora Santa María del Buen Ayre, Primer congreso iberoamricano de historia de los puertos, vol. 1, Buenos Aires: 1991.

Marotta, Sebastián, El movimiento sindical argentino. Su génesis y desarrollo, 1857– 1947 (3 vols.), Buenos Aires: El Lacio, 1960–70.

Matsushita, Hiroshi, Movimiento obrero argentino, 1930–1945: sus proyecciones en los orígenes del peronismo, Buenos Aires: Siglo Veinte, 1983.

McGee Deutch, Sandra, Counterrevolution in Argentina, 1900–1932: The Argentine Patriotic League, Lincoln: University of Nebraska Press, 1986.

Moreno Sainz, María Laura, Anarchisme argentin, 1890–1930. Contribution à une mythanalyse Lille: Atelier national de reproduction des theses, 2004.

Moya, José, “The Positive Side of Stereotypes: Jewish Anarchists in Early Twentieth Century Buenos Aires”, Jewish History, 18, 19–48, 2004.

Oddone, Jacinto, Gremialismo proletario argentino, Buenos Aires: Ediciones Libera, 1949.

Oved, Iaácov, El anarquismo y el movimiento obrero en Argentina, Mexico: Siglo XXI, 1978.

Ortiz, Ricardo, Valor económico de los puertos argentinos, Buenos Aires: Editorial Losada, 1943.

Recalde, Héctor, La Iglesia y la cuestión social (1874–1910), Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1985.

Rock, David, Politics in Argentina, 1890–1930: The Rise and Fall of Radicalism, Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

Rocker, Rudolf, Nationalism and Culture, transl. Ray E. Chase, Los Angeles: Rocker Publications Committee, 1937.

Segall, Marcelo, “Europeos en la iniciación del sindicalismo latinoamericano” in Magnus Morner et al., Capitales, empresarios y obreros europeos en América latina, vol. 1, Stockholm: Instituto de Estudios Latinoamericanos de la Universidad de Estocolmo, 1983.

Solomonoff, Jorge, Ideologías del movimiento obrero y conflicto social: de la organisación nacional a la primera guerra mundial, Buenos Aires: Editorial Proyección, 1971.

Spalding, Hobart, La Clase trabajadora argentina. Documentos para su historia, 1890–1912 Buenos Aires: Editorial Galerna, 1970.

Suriano, Juan, Anarquistas. Cultura política libertaria en Buenos Aires, 1890–1910, Buenos Aires: Manatial, 2001.

Tamarin, David, The Argentine Labour Movement, 1930–1945: A Study in the Origins of Peronism, Albuquerque, University of New Mexico Press, 1985.

Tilly, Charles, “Contention and the Urban Poor in Eighteenth and Nineteenth-Century Latin America”, in Arrom, Silvia M. and Servando Ortoli (eds.), Riots in the Cities: Popular Politics and the Urban Poor in Latin America, 1765–1910, Washington, D.C.: Scholarly Resources, 1996.

Torre, Juan Carlos, Le role du syndicalisme dans les origines du Péronisme, Thèse de 3ème Cycle, Paris: École des Hautes Études de Sciences Sociales, 1982.

Torres, Juan Guillermo, Labour Politics of Radicalism in Argentina, 1916–1930, Ph.D. diss., University of California at San Diego, 1982.

Viñas, David, Anarquistas en América Latina, Mexico: Editorial Katún, 1983.

Zaragoza Rivera, Gonzalo, Orígen del anarquismo en Buenos Aires, 1886–1901, Ph.D. diss., Universidad de València, 1972.

Эдилени Толеду и Луиджи Бьонди

Построение синдикализма и анархизма в глобальном масштабе:
Транснациональное влияние в развитии синдикалистского движения
в Сан-Паулу, Бразилия, 1895–1935 гг.

Возникновение бразильского анархизма и синдикализма

Анархизм, революционный синдикализм и социализм являлись важными элементами в формировании рабочего класса в Бразилии конца XIX – начала XX века, как и в других странах. Анархизм был важной главой в истории политической мысли и борьбы в Бразилии и – наряду с синдикализмом и социализмом – во многих отношениях определил облик рабочего движения, а также повлиял на спектр социальной, рекреационной и культурной активности рабочих. Распространение анархических, синдикалистских и социалистический идей через кампании, демонстрации, газеты и другие издания (а также через рекреационную деятельность и автономные формы народной и пролетарской организации, опиравшиеся на различные религиозные и культурные традиции) указывает на множество каналов и средств, с помощью которых происходила политизация общественных отношений.

Эти движения передавали ценности и модели поведения, которые ставили под вопрос и бросали вызов устоявшимся социальным иерархиям и традиционному менталитету, служившим для того, чтобы исключить большинство рабочих из политики, институциональной и прочей. В конце XIX века в Бразилии произошли важные преобразования, связанные с отменой рабства (1888) и установлением республиканского строя (1889); однако они не повлияли на социальную структуру, отличавшуюся крайним неравенством. Хотя свержение монархии было осуществлено достаточно разнородным движением при некотором участии народных низов, победивший республиканизм быстро отбросил наиболее радикальные требования. Он выражал в первую очередь интересы кофейных плантаторов Сан-Паулу, которые черпали из либеральной мысли только то, что им было выгодно, и отвергали расширение политического участия в любой форме.

Распространение республиканских идей сопровождалось ускорением модернизации, что повлекло за собой секуляризацию, промышленное развитие, урбанизацию и иммиграцию. Эти исторические процессы наиболее интенсивно протекали в отдельных регионах, в частности на юго-востоке, в 1880–1920 гг. Они изменили традиционный уклад жизни и привели к развитию новых социальных сил, особенно в больших городах: промышленной буржуазии, пролетариата и среднего класса¹. Однако рабство оставило свой отпечаток, повлияв на сам процесс становления гражданином; старые властные отношения и практики сохранялись в новом контексте. В обществе, которое долгое время характеризовалось патриархальной семьёй, преобладанием частной власти и слабым различием между общественным и частным, наблюдался заметный дисбаланс между обширными сельскими районами и всё более влиятельными городами, что имело немаловажные социальные последствия².

Те, кто обращался к анархизму в разных частях света, были частью общего международного проекта, но в каждой стране рабочие использовали язык и методы анархизма, чтобы найти ответы на конкретные местные вопросы и проблемы. Законы Республики ограничивали круг граждан, устанавливая имущественный и образовательный избирательные цензы. Поскольку либеральная демократия в то время была своего рода фарсом, исключённые из числа граждан искали другие способы политического действия. Таким образом, анархизм и синдикализм – главный образом последний – выступали как эффективные и конкретные формы политического участия, как подчёркивали Шелдон Марам, Анджело Тренто и Майкл Холл³.

Именно растущее разочарование в Первой республике (1889–1930) заставило многих принять радикальную идеологию анархизма. Это ясно, например, из истории двух важных либертарных активистов в Сан-Паулу, адвоката Бенжамина Моты⁴ и рабочего-печатника Эдгарда Лойенрота⁵. Вначале они оба питали надежду, что социальные преобразования произойдут благодаря смене правительства. Аналогичный путь проделали итальянские иммигранты-республиканцы, которые в Бразилии начали подвергать сомнению даже радикальный мадзинистский республиканизм и затем стали анархистами. В эту группу входил и Джулио Сорелли (см. ниже).

Следовательно, в контексте Бразилии периода Первой республики борьба и требования рабочих – отчасти под влиянием анархизма – в каком-то смысле также являлись попыткой демократизировать общество. Речь шла не только об увеличении зарплаты и сокращении рабочего дня, но и о стремлении добиться демократических условий и гражданских прав, чтобы рабочее движение было признано полноправной частью общества. Государство и предприниматели, конечно, опасались действий этих анархических и синдикалистских групп, предоставляя полиции возможность жестоко их подавлять.

Рабочие ассоциации, обычно организованные по профессиям, существовали в Бразилии с XIX в., преимущественно в крупных городах, где присутствовало значительное число ремесленников, а также строительных, портовых и железнодорожных рабочих. Эти сектора стали развиваться после 1860 г., когда растущая интеграция Бразилии в международную рыночную экономику, в частности за счёт взрывного роста экспорта кофе и каучука, повлекла за собой урбанизацию. В конце XIX в. Рио-де-Жанейро, тогда столица страны, насчитывал около 700 тысяч жителей. Индустриализация началась медленными темпами в текстильном производстве, особенно в Баие, а затем, в 1870‑е, охватила Рио-де-Жанейро и Сан-Паулу. После устойчивого роста промышленности в первые три десятилетия XX в., включая необычайное ускорение в годы Первой мировой войны, Сан-Паулу стал крупнейшим промышленным центром в стране.

До последнего десятилетия XIX в. ассоциации городских рабочих представляли собой почти исключительно общества взаимопомощи, больше всего соответствовавшие среде, в которой преобладали ремесленники; кроме того, конституция Империи запрещала создание рабочих союзов. Только во время Республики стали возникать профсоюзные организации, значительно расширившиеся в первые годы XX в. – особенно в Сан-Паулу, пережившем демографический взрыв на рубеже веков. Наряду с крупной промышленностью, особенно пищевой и швейной, и строительством Сан-Паулу имел значительное число средних и мелких предприятий, пересекавшихся с надомным производством. Вследствие этого в развивающемся рабочем движении помимо фабричных рабочих участвовали самые разные группы: каменщики, плотники, разнорабочие, портные, шляпники, официанты, кузнецы и другие.

Уставы организаций – как, например, цитируемый ниже устав Лиги сопротивления рабочих и работниц текстильных фабрик Сан-Паулу – отчётливо показывают профсоюзный характер новых рабочих ассоциаций⁶:

Узкопрофессиональный принцип организации преобладал в этих рабочих союзах с конца XIX в. до 1920‑х.

Профсоюзы действовали в разных ситуациях и, хотя их работа многих из них была нерегулярной, объединялись в местные федерации, обычно по штатам или городам. В качестве примеров можно привести Местную рабочую федерацию Сантуса (ФОЛС, порт. Federação Operária Local de Santos), главный профсоюзный центр в портовом городе, из которого экспортировался кофе и который принимал большинство иммигрантов; Рабочую федерацию Рио-де-Жанейро (ФОРЖ, порт. Federação Operária do Rio de Janeiro); Рабочую федерацию штата Риу-Гранди-ду-Сул (ФОРГС, порт. Federação Operária do Rio Grande do Sul); и Рабочую федерацию Сан-Паулу (ФОСП, порт. Federação Operária de São Paulo), которая включала профсоюзы города Сан-Паулу и штата Сан-Паулу (кроме Сантуса). ФОСП являлась крупнейшей местной профсоюзной федерацией страны в 1905–1912 гг.

Все эти местные федерации – которые являлись ведущими профсоюзными организациями в Сан-Паулу, Сантусе и Порту-Алегри – входили в Бразильскую рабочую конфедерацию (КОБ, порт. Confederação Operária Brasileira). КОБ была учреждена на национальном рабочем конгрессе 1906 г. и действовала до 1909 г., затем вновь с 1913 по 1915 г. Следует, однако, отметить, что КОБ не имела общенационального статуса, к которому она стремилась. В деятельности профсоюзов преобладала ориентация на местный уровень, хотя КОБ и её газета «Голос труженика» (A Voz do Trabalhador) обеспечивали минимальный обмен информацией между движениями в разных частях страны⁷. Местные профсоюзные федерации предшествовали КОБ и пережили её временное, а затем и постоянное закрытие.

В 1906 году итальянский революционно-синдикалистский лидер Альчесте Де Амбрис восторженно описывал деятельность ФОСП⁸:

В 1907 году, когда в городе Сан-Паулу прошла первая всеобщая забастовка за 8‑часовой рабочий день, ФОСП насчитывала более 3 тысяч членов в двадцати профсоюзах⁹. В этом году, согласно национальной промышленной переписи, в городе Сан-Паулу насчитывалось почти 25 тысяч промышленных рабочих, при общем населении почти 300 тысяч жителей – хотя другие документы и исследования убедительно доказывают, что это число следует удвоить¹⁰. Через несколько лет, в 1912 г., почти 10 тысяч рабочих в городе Сан-Паулу состояли в ФОСП, которая тогда являлась частью КОБ¹¹. Наряду с профсоюзами – которые лишь изредка возникали в результате преобразования мутуалистских ассоциаций – существовали другие виды рабочих организаций, отражавшие широкий спектр идентичностей: общества взаимопомощи, театральные и танцевальные коллективы, футбольные команды, образовательные, культурные и политические группы, в том числе социалистические и анархические.

Рост и концентрация промышленности и городской рабочей силы в 1910‑е привели к подъёму рабочего движения, в котором большинство профсоюзов следовали революционно-синдикалистской тенденции. Однако в рабочих организациях работали представители разных идеологических течений, в том числе социалисты разного толка, позитивисты и республиканцы, а также прагматичные профсоюзники, прибегавшие к посредничеству адвокатов и властей.

Более того, реформисты, которые не отвергали институциональную политику в форме выдвижения кандидатов на выборах, никогда не исчезали полностью¹². В некоторых городах, таких как Рио-де-Жанейро, реформизм был постоянной темой, особенно среди портовых рабочих¹³. На национальном уровне наблюдалось более или менее чёткое разделение по общим тенденциям, и если рабочее движение в Сан-Паулу ориентировалось почти исключительно на синдикалистское прямое действие, то в Рио этот подход разделяло лишь меньшинство.

Это различие было связано с неодинаковыми процессами формирования рабочего класса в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро. В первом преобладали иностранные иммигранты; в Рио большинство составляли бразильские рабочие, в основном бывшие рабы и их потомки. Последняя группа рабочих имела свою традицию борьбы, часто эффективную, которая использовала каналы политической коммуникации, связывавшие рабочее население с прогрессивным средним классом; более того, эти рабочие были потенциальными избирателями, в отличие от иммигрантов, которые всегда сопротивлялись натурализации и, следовательно, исключались из возможного участия в голосовании¹⁴.

Без иммиграции распространение идей анархизма и синдикализма, как и социализма, а также практики и опыта этих течений происходило бы иначе, и они не смогли бы укорениться в некоторых частях Бразилии. С началом массовой миграции в Бразилию радикальные ассоциации и рабочие союзы стали, как грибы, расти в районах – как городских, так и сельских – где присутствие иностранных иммигрантов изменило демографическую ситуацию.

География политического и рабочего радикализма в Бразилии, следовавшего основным европейским тенденциям, точно совпадает с регионами и городами, где в 1885–1925 гг. поселилось наибольшее число европейских иммигрантов: это штаты южной Бразилии, юго-восточный регион Минас-Жерайс и, прежде всего, штат Сан-Паулу, а также такие центры, как федеральная столица Рио-де-Жанейро и новая столица Минаса – Белу-Оризонти. В таких городах, как Ресифи и Салвадор, в таких отдалённых местах, как Белен и Манаус, и в городских центрах северо-востока квалифицированные португальские, испанские, итальянские и немецкие рабочие привносили традиции политического радикализма – анархические, социалистические или, по крайней мере, республиканские, – оставившие заметный след в местных традициях ассоциаций и социальных движений. Эти местные традиции, возможно, были не такими сильными, как в южной Европе или Германии, но их нельзя игнорировать¹⁵.

Было бы некорректно делать вывод, что возникновение рабочих организаций – политических, профсоюзных и мутуалистских – было всего лишь результатом иммиграции. Бразилия имела свою долгую историю политической и социальной борьбы и рабочих и народных обществ. Тезис о том, что рабочее движение имело иностранное происхождение, – распространённый в упрощённых интерпретациях истории бразильского рабочего класса на протяжении XX в. – уходит корнями в «чёрную легенду» о пролетариате как экзотическом явлении.

Эта «чёрная легенда» была выработана бразильским правящим классом в первые три десятилетия XX в., главным образом для обоснования полицейских мер. Игнорируя столетия восстаний рабов и народных низов, элита утверждала, что одни лишь европейские иммигранты занимались подрывом устоев в Бразилии, народ которой исконно был законопослушным, добросердечным и миролюбивым. Это оправдывало репрессии со стороны правительств штатов и федерального правительства, которые легли в основу «закона Адолфу Горду» 1907 г., санкционировавшего депортацию активистов¹⁶. Бунт был опасным делом в крайне иерархическом обществе Бразилии того времени.

Тем не менее закон о депортации, предложенный депутатом от Сан-Паулу, подтвердил, что стачки, беспорядки и другие рабочие выступления чаще происходили в штатах, где большинство рабочих были иммигрантами (таких как Сан-Паулу и Риу-Гранди-ду-Сул) или где (как в Рио-де-Жанейро и Минасе) иммигранты активно участвовали в рабочих ассоциациях и радикальных политических группах. Тот факт, что левые политические и профсоюзные группы в штате Сан-Паулу в основном состояли из иммигрантов, объясняется тем, что иммигранты здесь образовывали большинство среди рабочих.

Более 3,6 млн иностранных иммигрантов прибыли в Бразилию в 1880–1925 гг.; более 1,2 млн из них приходится на одно только последнее десятилетие XIX в., а основная масса относится к периоду 1887–1902 гг., когда приехало около 1,6 млн иммигрантов. Хотя это не сравнится с одновременной иммиграцией в США и Аргентину, важно отметить, что иммигранты в Бразилии селились прежде всего в регионах и городах с небольшим населением (за исключением города Рио-де-Жанейро) и были наиболее плотно сконцентрированы в южных и юго-восточных штатах, около 57% из них осели в штате Сан-Паулу в 1880–1925 гг.¹⁷.

В общем числе иммигрантов выделялись итальянцы, составлявшие более 1,37 млн, или 38%; португальцы и испанцы составляли, соответственно, 1,1 и 0,6 млн (за период 1890–1930 гг.). Другие иммигранты происходили из Германии, Российской империи (литовцы, поляки, украинцы, армяне), Османской империи (ливанцы), Австро-Венгрии (поляки, итальянцы, немцы), а также Японии (после 1907 г.).

Итальянцы начали массово прибывать раньше других групп, особенно в 1885–1905 гг., и расселились по всему штату Сан-Паулу, как в сельской местности, так и в городах. В период 1888–1920 гг. около 45% иммигрантов в этом штате были из Италии: северяне и южане были представлены примерно поровну, и значительное меньшинство, важное для левого радикализма, составляли тосканцы. Ещё 20% было из Испании и 16% – из Португалии. Португальцы проживали прежде всего в Рио-де-Жанейро и Сантусе, где они вместе с испанцами составляли большинство рабочего класса. Испанские иммигранты, как и итальянские, селились преимущественно в штате Сан-Паулу, и эти две группы, вместе взятые, включали в себя почти весь рабочий класс.

Муниципальная перепись 1893 г. показала, что в столице Сан-Паулу численность иммигрантов уже доходила до 70 тысяч из 130 тысяч жителей. Более того, они составляли почти 85% рабочих в этом «маленьком Чикаго» Бразилии, где итальянцы играли в рабочем движении ту же роль, что и немцы в крупнейшем городе Иллинойса¹⁸. В городе Рио в том же году доля иностранных рабочих варьировалась от 39 до 54%, в зависимости от отрасли¹⁹. В 1900 году около 90% рабочих в штате Сан-Паулу – как на кофейных и сахарных плантациях (фазендах), так и в городах – были иммигрантами, причём итальянцы составляли 70% от их общего числа (и 80% в городе Сан-Паулу)²⁰. 12 лет спустя в том же штате почти 80% рабочих в текстильном производстве (главной отрасли бразильской промышленности) были иностранцами, из них 65% являлись уроженцами Италии²¹. В городе Сан-Паулу в первые десятилетия XX в. почти 80% рабочих в строительстве также были родом из Италии²².

Присутствие организованных европейских радикалов было очевидно уже во время перехода от империи к республике. Это было особенно верно для штата Сан-Паулу, и прежде всего для его столицы. Здесь, в отличие от Рио-де-Жанейро, отсутствовала традиция народных городских протестов, потому что прибытие иммигрантов совпало с ростом города и его населения, индустриализацией и диверсификацией экономики, а также возникшим в результате этого спросом на рабочую силу. В конце XIX в. итальянцы составляли 45% населения города, в то время как африканское происхождение имели только 6%²³. В Сан-Паулу чёрные на протяжении двух веков традиционно объединялись в религиозные братства – некоторые авторы считают их предшественниками обществ сопротивления и взаимопомощи, но их влияние на более поздние рабочие организации неясно.

Мы не разделяем взгляд, которого придерживается Марам при рассмотрении штата Сан-Паулу и города Рио-де-Жанейро, что бразильское рабочее движение характеризовалось внутренними этническими и расовыми конфликтами, подобно рабочему движению США²⁴. Этот подход подразумевает, что главным препятствием для движения были внутриклассовые разногласия: в Сан-Паулу – преимущественно между разными группами иммигрантов, в Рио – главным образом между бразильцами (прежде всего чёрными) и иммигрантами (особенно португальцами).

Профсоюзы в целом не дискриминировали чёрных, призывая рабочих «всех рас и всех цветов» вступать в их ряды и поддерживать их борьбу²⁵. В рабочей прессе трудно было найти статьи, где этнические или расовые конфликты назывались бы серьёзной проблемой, ослаблявшей движение. Подобные конфликты и не могли быть частым явлением в Сан-Паулу – по крайней мере до миграции с северо-востока в 1950‑е – по ряду причин. Решающим фактором была демография, поскольку итальянские (и испанские) секции, как правило, преобладали в количественном отношении. Распространение интернационалистских настроений благодаря значительному присутствию анархических и социалистических групп также имело некоторое значение.

Тем не менее национальный и культурный плюрализм, которым отличался город Сан-Паулу, безусловно, создавал трудности для создания объединённого движения рабочих, выходящего за рамки итало-испанского большинства. Во-первых, были сложности, связанные с языком. Многие газеты левых политических групп или профсоюзов выпускались иммигрантскими группами. Конечно, италоязычная рабочая пресса преобладала, но даже немецкие социал-демократические рабочие издавали свои газеты на родном языке. На митингах выступающие обычно использовали несколько языков, преимущественно итальянский, но также, например, немецкий или французский, обращаясь к численно значимым меньшинствам.

Некоторые группы пытались это преодолеть, используя местный, португальский язык, но порой они в итоге возвращались к своему изначальному языку. Резолюции национальных рабочих конгрессов всегда печатались на португальском, но обычно были полны слов и фраз, неточно переведённых с итальянского. Это заставляет предположить, что этнические и расовые разногласия в Сан-Паулу должны были наблюдаться главным образом между итало-испанским большинством рабочих, которые в основном состояли в профсоюзах или симпатизировали им и левым политическим группам, и бразильскими и португальскими рабочими.

Однако для Сан-Паулу более привычными были споры между итальянцами разного регионального происхождения – особенно между уроженцами севера и юга Италии, – чем между различными группами иммигрантов или между иммигрантами и бразильцами. Эти внутриобщинные конфликты были вызваны различиями в политических и религиозно-культурных ценностях итальянцев с севера и юга: последние были более восприимчивы к националистической пропаганде и монархическому патриотизму, которые пропагандировались итальянским консульством и итальянской элитой города, состоявшей из промышленников и банкиров. Другими проблемами, стоявшими перед профсоюзами, были мобильность иммигрантов (около половины итальянских иммигрантов, к примеру, вернулись на родину в 1898–1930 гг.), резко выраженные циклические кризисы в несбалансированном промышленном секторе Бразилии (и её экономике в целом) и репрессии.

Анархические идеи проникали в Бразилию несколькими путями. Книги, брошюры и газеты прибывали на кораблях из Европы в такие порты, как Рио-де-Жанейро или Сантус в штате Сан-Паулу, и оттуда распространялись по всей стране, доходя даже до небольших городов. Анархическая литература свободно переходила из страны в страну и входила, как работы русских анархистов Михаила Бакунина и Петра Кропоткина и итальянца Эррико Малатесты, во многие языки, создавая возможности для обмена идеями и пропаганды. Кропоткин и Малатеста имели большое влияние на бразильских анархистов времён Первой республики, как и французские анархисты Элизе Реклю, Себастьян Фор и Жан Грав.

Прежде всего, распространение либертарных идей и практик было, как мы уже указывали, обусловлено перемещениями значительного числа людей, передававших свой опыт. В 1892 году группа итальянских анархистов в Сан-Паулу начала издавать первую в стране либертарную газету «Белые рабы» (Gli Schiavi Bianchi). Её редактором был итальянец Галилео Ботти, владелец кофейни, приехавший в Бразилию из Аргентины двумя годами ранее²⁶. Название газеты напоминало о тяжёлых условиях жизни тысяч рабочих-иммигрантов в Бразилии, особенно на кофейных плантациях Сан-Паулу. За открытием газеты последовали первомайские демонстрации того же года, организованные группой анархистов²⁷.

Это положило начало долгой истории борьбы, насилия и репрессий. Полиция вскоре начала преследовать пропагандистов, и обнаружение в городе бомбы (происхождение которой так и не было выяснено) привело к тому, что все активисты (около восемнадцати) были без суда заключены в тюрьму на девять месяцев. Многие подверглись произвольному заключению в 1898 г., после празднования Первомая и ноябрьского поминовения чикагских мучеников в Сан-Паулу. В том же году итальянец Полинисе Маттеи стал первым анархическим активистом, убитым в Бразилии во время демонстрации. С этого времени 1 Мая стало днём рабочего протеста и в Бразилии²⁸.

В конце XIX – начале XX в. анархическими группами в Сан-Паулу издавался ряд других газет на итальянском, в том числе «Человеческий зверь» (La Bestia Umana), «Будущее» (L’Avvenire), «Пробуждение» (Il Risveglio), «Новые люди» (La Nuova Gente) и «Борьба» (La Battaglia). Примерами газет на португальском (хотя и для них часто писали итальянцы) были «Жерминаль», «Друг народа» (O Amigo do Povo), «Свободная земля» (A Terra Livre), в которой также сотрудничали португальские, бразильские и испанские анархисты, и другие.

Первой в Сан-Паулу регулярно выходившей анархической газетой на португальском был «Друг народа», открытый в 1902 г. Его продавали на городских улицах и раздавали бесплатно. Издание осуществлялось на пожертвования от «товарищей и сочувствующих», с их подписями²⁹. В газете публиковались многие активисты, в их числе бразильский адвокат Мота, итальянцы Алессандро Черкьяи, Оресте Ристори, Джулио Сорелли, Тобия Бони, Анджело Бандони, Луиджи «Джиджи» Дамьяни и Аугусто Донати, адвокат-португалец Нену Вашку (о котором ниже) и испанец Хуан Баутиста Перес³⁰. Корреспондентами газеты в Рио-де-Жанейро были, в частности, Мотта Асумпсан, Мануэл Москозу, Матилда и Луижи Маграси (мать и сын), Элизиу де Карвалью и Фабиу Лус, и она распространялась в некоторых кофейнях и угловых магазинах этого города.

Издавая газеты, анархисты Бразилии повторяли обычные шаги радикалов во всех странах: создание альтернативных источников информации, независимых от мейнстримной прессы и часто прямо оппозиционных ей. Однако анархические газеты служили не только средством пропаганды, но и мобилизационными и координационными центрами для различных групп на местном, штатском, а иногда и общенациональном уровне.

В 1904 году Ристори открыл газету «Борьба», позднее переименованную в «Баррикаду» (ит. La Barricata), которая издавалась в Сан-Паулу недельным тиражом в 5 тысяч экземпляров – значительная цифра не только для анархической, но и для любой другой газеты в Бразилии того времени³¹. Это издание выступало в качестве координационного центра для обширного анархического мира Сан-Паулу, и подавляющее большинство либертарных радикалов – не только итальянцы – находились под его влиянием. Оно опиралось на поддержку сети анархических групп в основных городских центрах Сан-Паулу. Выпуск был прерван в 1912 г., но та же редакционная группа (за некоторыми исключениями) продолжала работать над еженедельной газетой под названием «Либертарная пропаганда» (ит. La Propaganda Libertaria), а затем «Социальная борьба» (ит. La Guerra Sociale, порт. A Guerra Social) до 1917 г.

В Бразилии, как и везде, анархисты придерживались разной ориентации. Наиболее серьёзный конфликт был вызван вопросом, нужно ли работать внутри профсоюзов – и если да, то с какой целью. Соответственно, с первых лет XX в. этот ключевой конфликт был связан с революционным синдикализмом. В основе синдикализма как доктрины и практики лежало убеждение, что профсоюзы являются необходимой (и даже, по мнению некоторых, достаточной) организацией трудящихся не только для непосредственных задач, но и для революционного преобразования общества через «единый большой союз»³². Синдикализм начал распространяться по всему миру с 1890‑х, вдохновив такие важные организации, как Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) во Франции и «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ) в США. В каждой стране развитие синдикализма объяснялось специфическими обстоятельствами: в Италии и Аргентине, например, он возник прежде всего как оппозиция социалистам, а во Франции и Бразилии он вырос из профсоюзной практики, которая смогла объединить широкий спектр радикалов.

Одну из позиций анархистов по отношению к синдикализму выражал Ристори, редактор «Борьбы». Он критиковал профсоюзы всех видов, даже синдикалистские, считая их безнадёжно реформистскими, погрязшими в повседневных материальных заботах. Другой подход, представленный «Свободной землёй» и «Жерминалем» и отождествляемый с Черкьяи, рассматривал профсоюзы как, возможно, самое важное место для пропаганды анархизма – но не принимал синдикализм. Здесь сказалось влияние Малатесты, утверждавшего, что анархисты должны стремиться к такому преобразованию общества, которое приведёт к «полному развитию материальной, моральной и интеллектуальной свободы, не для изолированного индивида, не для членов какого-либо класса или определённой партии, но для всех людей»³³. Поскольку эти изменения нельзя было навязать силой, они должны были возникнуть благодаря «просвещённой совести каждого» и «добровольного согласия всех». Следовательно, первой задачей было «убедить людей».

Сторонники «малатестианского» течения считали, что профсоюзное движение заставляет рабочих осознать угнетение, при котором они живут, и конфликт между их нуждами и интересами собственников, а также учит рабочих коллективной борьбе и солидарности. Однако они отвергали мнение многих синдикалистов, что профсоюзы должны оставаться политически нейтральными, чтобы рабочие могли объединиться в первую очередь как класс, оставив в стороне национальные, политические, религиозные и иные различия.

По словам Малатесты, проблема заключалась в том, что «нет чётких, незыблемых границ между индивидами или между классами» и, кроме того, существуют бесконечные градации материальных условий внутри классов. А если классы сами по себе неоднородны, то иллюзорным будет всякое движение, построенное на экономической солидарности вместо моральной. Анархизм не сводится к борьбе одного класса – он имеет в виду широкие массы бедных и эксплуатируемых, а не только промышленный пролетариат. Классовая борьба (в марксистском понимании) рассматривалась анархистами как часть – важная, но только часть – общечеловеческой борьбы между всеми угнетёнными и всеми угнетателями. Церковь и государство были не просто надстройкой, а играли здесь центральную роль, как и буржуазия³⁴. По этой же причине отвергался синдикалистский тезис о революционном профсоюзе как зародыше нового общества.

Исходя из вышесказанного, «малатестианские» анархисты доказывали необходимость строго анархических организаций, которые могли бы вести борьбу как внутри, так и вне профсоюзов, чтобы достичь анархизма через изменение сознания индивидов³⁵. Дополнительным аргументом служила предполагаемая ограниченность профсоюзов: как организации, основанные на непосредственных, материальных интересах, открытые для всех рабочих – даже незаинтересованных в политических идеях и радикальной борьбе, – профсоюзы склонялись к умеренному реформизму, рассеивая революционную энергию и продлевая жизнь капитализма. На наш взгляд, эту позицию хорошо сформулировал Дамьяни³⁶:

Таким образом, анархисты должны были вступать в профсоюзы прежде всего для распространения анархических принципов среди рабочих, а не ради сиюминутных материальных завоеваний; в то же время они должны были участвовать во всеобщих забастовках, главным образом для того, чтобы превратить их в вооружённые восстания – возможное начало революции. Эти взгляды сильно отличались от революционного синдикализма, который сочетал революционную перспективу с повседневной борьбой за повышение зарплаты, сокращение рабочего дня и улучшение жизненных условий, используя как частные, так и всеобщие забастовки.

Наконец, третье течение анархизма принимало революционный синдикализм на практике, не слишком беспокоясь об идеологической выдержанности. Расстояние между анархическим видением альтернативного общественного строя, отрицающим идеи, ценности и институты буржуазного мира олигархической республики, и бразильской реальностью приводило к тому, что эти анархисты не только вступали в профсоюзы, но и действовали как синдикалисты. Синдикализм связывал непосредственную повседневную борьбу за улучшения путём частичных изменений в существующей структуре с долгосрочной перспективой широкой социальной трансформации в направлении нового социалистического общества, основанного на профессиональных организациях, а не на коммунах или партиях. Эти анархисты утверждали, что революция не настолько близка, чтобы можно было игнорировать текущую борьбу за улучшение жизни рабочих, и отвергали представление, что забастовки должны служить лишь упражнением в революционной борьбе.

Джулио Сорелли был наиболее ярким представителем этого течения³⁷. Анархист и плотник, он участвовал в основании синдикалистской ФОСП в 1905 г. и много лет занимал должность её председателя. Он писал в «Друге народа» – отвечая «малатестианцам» из «Жерминаля», – что «профсоюз, без сомнения, был оружием, которое рабочие могли с успехом использовать, чтобы добиться самоосвобождения»³⁸. Некоторые из просиндикалистских анархистов доказывали, что революционный синдикализм – в действительности часть великого идеологического семейства анархизма и что анархизм XX века следует отождествлять с синдикализмом или, по крайней мере, «анархической концепцией синдикализма», как писал в одной известной работе Нену Вашку³⁹. (Однако до начала 1920‑х термин «анархо-синдикализм» не появлялся в анархической прессе Сан-Паулу, хотя впоследствии он стал обычным.)

Это были важнейшие дебаты в анархической «коммуне» и рабочем движении Сан-Паулу с начала XX в. до 1920‑х, как и в Рио-де-Жанейро, Белу-Оризонти, Ресифи и Порту-Алегри. Анархисты, синдикалисты и социалисты со всей Бразилии присутствовали на первом Бразильском рабочем конгрессе, прошедшем в Рио-де-Жанейро в 1906 г. Он представлял собой первую серьёзную попытку создать «единый большой союз», и анархисты приняли активное участие в дискуссии. Однако революционный синдикализм занимал ведущие позиции на конгрессе, поскольку он преобладал в рабочих организациях Сан-Паулу и имел большое влияние в Рио-де-Жанейро.

Первой обсуждаемой темой стал политический нейтралитет рабочих обществ сопротивления и профсоюзов. Этот принцип был одобрен, по словам самих делегатов, потому что «рабочий класс был крайне разделён своими политическими и религиозными взглядами; [потому] что единственной прочной основой согласия и действия, которая существует, являются экономические интересы, общие для всего рабочего класса»⁴⁰. Исходя из этого, конгресс постановил «исключить в профсоюзах соперничество, которое может последовать за принятием ассоциациями сопротивления политической или религиозной доктрины»⁴¹. Образованная на этом собрании КОБ допускала в свой состав только те профсоюзы, деятельность которых строилась на «экономическом» сопротивлении. Тем не менее она не принимала классический прагматичный тред-юнионизм, поскольку революционный профсоюз и всеобщая забастовка являлись важными элементами её программы⁴². II Рабочий конгресс 1913 г., также проведённый в Рио-де-Жанейро, подтвердил принципы революционного синдикализма, возрождая КОБ.

Следовательно, было бы не совсем точно называть рабочее движение в Сан-Паулу того времени «анархическим» или смешивать анархизм и синдикализм. На рабочий радикализм повлиял ряд факторов и течений, одним из которых был анархизм. При анализе профсоюзных резолюций, газет и документов становится очевидных, что эти профсоюзы часто были революционно-синдикалистскими, а не анархическими, хотя постоянное присутствие анархистов вызывало путаницу. Большинство профсоюзных активистов и лидеров – если оставить в стороне большинство рядовых членов – не называли себя анархистами или, возможно, принимали лишь некоторые анархические принципы, такие как прямое действие, всеобщая забастовка, неучастие в политических партиях и выборах.

Помимо преобладающего синдикалистского влияния важным фактором в профсоюзах был социализм. Недавние исследования показали, что социалистические группы в Сан-Паулу, явно связанные с Итальянской социалистической партией, были более активными и влиятельными во временя Первой республики, чем считалось ранее. Рабочее движение штата Сан-Паулу объединяло анархистов, синдикалистов, социалистов и радикальных республиканцев в газетах, на демонстрациях и конференциях, в различных группах, лигах, союзах, кооперативах, в профсоюзных федерациях, а также в забастовках и других инициативах. Общества взаимопомощи также оставались важной формой организации рабочих.

Отсутствие партийной организации, требовавшей идеологического единства, порождало разнородность среди анархистов. Кроме того, в условиях Бразилии либертарная пресса имела свободный подход к доктринальной согласованности и к рассмотрению общих теоретических следствий частных заявлений. Но, несмотря на расхождения во мнениях, бразильские анархисты проявляли единодушие в определённых пунктах, которые объединяли их с анархистами всего мира: необходимость упразднения государства, отказ от электоральной и парламентской тактики, оппозиция централизованной организации, защита прямого действия и ценность индивидуальности.

Деятельность анархистов и синдикалистов в Сан-Паулу

Хотя влияние анархистов на рабочих не было единственным, присутствие либертариев отчётливо заметно в ключевых местах и моментах истории бразильского рабочего класса. Даже сегодня трудно точно оценить степень проникновения анархизма в рабочую среду Сан-Паулу, но была видна некая рассеянная симпатия к тому или иному аспекту анархизма. Даже если сознательные анархисты находились в меньшинстве, они выделялись – настолько, что эпитет «анархический» долгое время был синонимом «подрывного», как позднее «коммунистический». Государство и собственники были достаточно напуганы действиями анархистов и последствиями их пропаганды, чтобы заключать их в тюрьмы или депортировать, и тесно сотрудничали, чтобы подавить прямое действие, к которому призывали анархисты и другие, – что, разумеется, происходило не только в Бразилии, но и в остальном мире.

Важно ещё раз подчеркнуть, что анархизм, революционный синдикализм и социализм в Сан-Паулу в первые десятилетия XX в. были не просто иностранными политическими идеологиями. Они не были инородными, как полагали некоторые историки: рабочие использовали язык, идеи и практики этих движений для решения своих конкретных проблем и задач. В Бразилии этого периода государство почти всегда воспринималось рабочим классом как источник угнетения. Взгляды анархистов (и синдикалистов), которые считали репрессивное государство отвратительным и бессмысленным, предлагая в качестве альтернативы добровольную социальную организацию – где будут преобладать эксперимент, свобода, солидарность и братство, – пользовались большой популярностью.

Во времена Первой республики рабочие в Бразилии испытывали огромные трудности в использовании институциональной политики для завоевания или закрепления прав и улучшений. Республика, исключавшая из политики широкие слои населения, создавала благоприятную почву для роста анархического движения. Многие рабочие оказались восприимчивы к идеям и практикам, которые могли способствовать улучшению их повседневной жизни и которые обещали освобождение в будущем. Кроме того, ограниченные реформы, которых добился реформистский социализм в других странах, разочаровали часть рабочих.

Такое состояние ума было радикализовано анархическим неприятием всего политического процесса, который осуществлялся через мнимо демократические механизмы либерального государства. Анархисты считали, что участие угнетённых в институциональной политике не принесёт существенных результатов, и предлагали другие формы действия. Они постоянно обличали классовый характер бразильской республики и мошеннический характер официального избирательного процесса⁴³.

Анархисты и синдикалисты самым решительным образом осуждали бразильскую олигархию, которая удерживала монополию на экономическое богатство и политическое влияние. Она считалась паразитом и помехой для процветания цивилизации. Неудивительно, что промышленники, будь то бразильские или иностранные, подвергались особенно суровой критике. В Сан-Паулу многие предприниматели были родом из Италии и часто призывали к «национальной лояльности» во время забастовок и других выступлений, но это не оказывало большого влияния на тысячи итальянских рабочих-иммигрантов.

Распространению анархизма в Сан-Паулу, как мы уже предположили, во многом благоприятствовала миграция. Акцент анархистов на массах, безусловно, имел резонанс среди рабочих Сан-Паулу и в значительной степени способствовал популярности анархизма и синдикализма. Некоторые историки связывали силу местного анархизма с преимущественно мигрантским составом пролетариата, для которого был привлекательным взгляд анархистов, что все рабочие являются частью универсального класса, ведущего международную борьбу против эксплуатации.

Многие иммигранты приносили с собой идеи анархизма, особенно итальянцы из северных и центральных областей, находившиеся под влиянием доктрин Бакунина и Малатесты. Некоторые рабочие-иммигранты были ветеранами борьбы на своей родине, включая тех, что бежали от репрессий. Между анархистами поддерживалась постоянная связь на международном уровне, потому что вести жизнь революционера часто означало на время или даже навсегда покинуть свою страну. Малатеста, например, работал не только в Италии, но и во Франции, Англии, Испании, США и Аргентине, а Луиджи Фаббри, другой известный итальянский анархист, умер в Уругвае.

Многие видные анархисты прибыли в Бразилию как изгнанники. Португальский адвокат Грегориу де Вашконселуш, более известный как Нену Вашку, уже был убеждённым анархистом, когда он приехал в Бразилию в 1900 г. Он играл важную роль в рабочем движении Сан-Паулу до своего возвращения в Португалию в 1911 г., где он стал главным пропагандистом идей Малатесты и продолжал отправлять статьи в Бразилию. Итальянец Ристори приехал в Бразилию, имея репутацию важного анархиста, после странствий по всему миру. Сапожник Антонио Мартинес, первая жертва полиции во время всеобщей забастовки 1917 г. в городе Сан-Паулу – самой мощной и широкой забастовки в стране до 1920‑х, – был молодым испанским анархистом.

Таким образом, анархические группы в Бразилии постоянно принимали к себе иностранных активистов, получая возможность прислушиваться к их мнению, создавать узы дружбы и обмениваться опытом. Поэтому анархизм был интернациональным не только в теории, но и на практике. Циркуляция людей и идей характеризовала этот период истории, и это было верно не только для анархистов, но и для рабочего движения и других левых групп.

Ячейкой анархической организации была пропагандистская группа. По сути, политическая жизнь анархистов в Бразилии была основана на добровольном сотрудничестве между небольшими группами, создававшимися стихийно и без чёткой структуру. В источниках говорится, что эти группы состояли прежде всего из работников физического труда: печатников, мусорщиков, сапожников, кирпичников, каменщиков, плотников, шляпников, железнодорожников и квалифицированных фабричных рабочих.

Пропагандистские группы служили дискуссионными площадками, но некоторые из них имели свою специализацию: открытие школ, издание книг и брошюр, переписка с анархистами и рабочей прессой в других странах, издание газет, театральные постановки, организация конференций, дебатов, пикников, пропагандистских туров и т.д. Многие активисты участвовали сразу в нескольких группах.

Пропаганда этих групп, как правило, была антиэлекторальной, антимилитаристской, антиклерикальной и антибуржуазной; они проводили кампании в пользу арестованных, устраивали демонстрации против войны и воинской обязанности и в поддержку рабочих революций (российской в 1905 г., мексиканской в 1910 г. и вновь российской в 1917 г.), поминали чикагских мучеников на 1 Мая. В 1927 г. анархисты в Бразилии организовали многочисленные демонстрации в знак солидарности с итальянскими анархистами Николой Сакко и Бартоломео Ванцетти, приговорёнными к смерти в США.

Как и в других частях света, анархисты в Бразилии того периода твёрдо верили в образование как средство создания нового человека, способного построить новый мир. Соответственно, они считали необходимым выработать новую, анархическую мораль, противостоящую буржуазной морали, и анархическую культуру в самом широком смысле слова, противостоящую культуре капиталистического мира, который был приговорён ими к уничтожению. Существенной частью этого проекта было создание современных (или рационалистических) школ, вдохновлённых прежде всего педагогикой Франсеска Феррера-и-Гуардии. Они действовали в Сан-Паулу с 1902 по 1919 г. и были закрыты во время репрессий, последовавших за напряжённой борьбой 1917–1919 гг.

Усилия по созданию новой культуры и продвижению проекта нового мира также включали выпуск так называемой «полезной литературы»: романов и рассказов, содержавших анархическую пропаганду (и часто публиковавшихся в виде серий на страницах газет), а также либертарных пьес (ставившихся в небольших рабочих театрах города Сан-Паулу). Одной из наиболее популярных была пьеса «Мститель» («Il Giustiziere»), написанная Сорелли. Это была апология анархиста Гаэтано Бреши, который в 1900 г. убил короля Италии в ответ на кровавое подавление протестов против голода и дороговизны в 1898 г.

Рабочее движение было ещё одним важным полем анархической деятельности. В Сан-Паулу анархисты работали в профсоюзах, которые в основном придерживали революционно-синдикалисткой ориентации. Часто вступление анархистов в профсоюзы рассматривалось, скорее, как тактический, а не доктринальный вопрос: профсоюз был подходящим местом (хотя и, по мнению некоторых, привилегированным) для распространения анархической идеи; принимались во внимание и такие задачи, как сдерживание конкурирующих политических тенденций в профсоюзах; наконец, просиндикалистски настроенные анархисты считали профсоюзы важнейшим направлением работы. Однако для некоторых анархистов результаты такого участия оказались разочаровывающими⁴⁴:

После своей депортации в 1919 г. Дамьяни писал, что у бразильских профсоюзов никогда не было «программы, которую могли бы терпеть или принять анархисты»⁴⁶.

Участие анархистов и синдикалистов в массовых забастовках в Сан-Паулу

Анархические группы играли важную роль в ключевых событиях рабочего движения Первой республики, таких как кампания за 8‑часовой рабочий день и борьба 1912–1913 и 1917–1919 гг. Они участвовали прежде всего через свои газеты, но также проводили митинги, демонстрации и забастовки.

1907 год характеризовался многочисленными забастовками в Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро, Сантусе и Ресифи против очень долгого рабочего дня у многих категорий рабочих на больших и малых предприятиях. Волна требований установить 8‑часовой рабочий день во многом была вызвана призывом национального рабочего конгресса 1906 г. Эти забастовки, начатые профсоюзами при содействии рабочих федераций, были поддержаны многими анархическими, синдикалистскими и социалистическими активистами.

Размах борьбы со временем увеличивался. Рабочие транспортного машиностроения Сан-Паулу инициировали переход этого движения во всеобщую забастовку. Их борьба продолжалась около месяца, и их победа была закреплена на встрече работодателей и рабочих, в которой центральную роль играл Сорелли, анархист и синдикалистский лидер ФОСП. После этого всеобщая забастовка распространилась на все профессии, получив особенно сильную поддержку среди каменщиков, художников, камнерезов, водопроводчиков, печатников, шляпников, металлистов, текстильщиков, плотников и макаронников.

Почти все профессии проводили свои собрания в штаб-квартире ФОСП⁴⁷. Многие забастовщики добились восьми часов работы в день, другие получили лишь небольшое сокращение рабочего дня.

Репрессии против ФОСП были безжалостными. Вооружённая полиция ворвалась в её помещения, задержав Сорелли (который получил 13 суток ареста) и более двадцати других лидеров. Также были изъяты мебель и книги, принадлежавшие ФОСП, и их не вернули, несмотря на многочисленные обращения в полицию, ссылавшиеся на свободу собраний. Эти репрессии, безусловно, отразились на движении. Тем не менее был избран новый исполнительный комитет, который проводил заседания в домах сочувствующих; бастующие тем временем собирались в лесах, окружавших город, и парках⁴⁸.

Конечно, далеко не все участники забастовки являлись анархистами. Тем не менее полиция приписывала все акции рабочих немногим лидерам анархистов – или тем, кого она выдавала за этих лидеров. Так появилось уравнение «анархизм = терроризм», обыкновенное в первые десятилетия XX в., которое использовалось для оправдания репрессий против руководителей забастовок – в том числе неанархистов. После забастовок власти распорядились депортировать 132 рабочих иностранного происхождения⁴⁹.

Массовые забастовки 1917–1919 гг. были результатом профсоюзной самоорганизации и мобилизации, а также стихийных действий рабочего класса, но проходили под руководством анархических, синдикалистских и социалистических лидеров и активистов, многие из которых приобрели опыт в рабочем движении Италии. Движение 1917 г. началось с того, что толпы рабочих вышли на улицы, чтобы протестовать и выдвигать требования. Демонстрации против увеличения стоимости жизни, неблагоприятных условий труда у женщин и детей и многих других проблем, которые затрагивали жизнь трудящихся, проводились почти ежедневно.

Требования рабочих, озвученные Пролетарским комитетом обороны Сан-Паулу, включали в себя 8‑часовой рабочий день и рабочую неделю продолжительностью пять с половиной дней, запрет на детский труд, ограничения на трудоустройство женщин и молодёжи, меры безопасности на рабочем месте, повышение и своевременную выдачу зарплаты, снижение квартплаты и цен на основные потребительские товары, право на создание профсоюзов, освобождение арестованных рабочих и восстановление на работе уволенных участников забастовок⁵⁰. Эти требования были адресованы как государству, так и работодателям.

Главными ораторами на демонстрациях и митингах были два итальянских социалиста – Теодоро Моничелли и Джузеппе Сгаи, ветераны рабочего движения Италии и Бразилии, и два анархиста – Лойенрот и Антониу Кандеяс Дуарти. Однако революционные синдикалисты преобладали в профсоюзном руководстве. Анархисты были глубоко вовлечены в протесты, активно помогали рабочим и участвовали в переговорах с работодателями и правительством через Пролетарский комитет обороны, вместе с социалистическими лидерами и несколькими журналистами⁵¹.

В проведении забастовок и демонстраций в Сан-Паулу участвовали анархические группы и газеты, такие как «Простонародье» (порт. A Plebe), под редакцией Лойенрота, и «Социальная борьба», под редакцией Дамьяни и Черкьяи. Некоторые рабочие группы Сан-Паулу проводили собрания в Либертарном центре (порт. Centro Libertário), главном клубе анархистов, но чаще рабочие организации собирались в районных профсоюзных помещениях или на площадках социалистов, таких как Интернациональный социалистический центр (ит. Centro Socialista Internazionale), который привлёк многих синдикалистов из ФОСП⁵².

Несколько недель продолжались столкновения бастующих с полицией и форса-публика – вооружёнными силами штата Сан-Паулу, которые сопровождались многочисленными жертвами. На демонстрантов обрушились жестокие репрессии: тюрьмы были заполнены настоящими и мнимыми анархистами, деятельность рабочих организаций была приостановлена, полиция разгоняла митинги и врывалась в дома. Бразильское государство и капиталисты видели решение социального вопроса в репрессиях, а не реформах. Усилия властей были сосредоточены на подавлении растущего рабочего движения: проводились массовые аресты, многих иностранцев, в том числе анархистов и социалистов, депортировали, и широко применялось насилие, особенно в Сан-Паулу, где, согласно некоторым источникам, было убито до двухсот рабочих⁵³.

Несмотря на это, борьба продолжалась, мобилизуя беспрецедентное число рабочих, и достигла пика в июле 1917 г., когда всеобщие забастовки охватили Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро, главные города страны. В Сан-Паулу Пролетарскому комитету обороны удалось достичь соглашения на относительно благоприятных условиях, чуть позднее аналогичное соглашение было достигнуто и в Рио, хотя ФОРЖ была распущена властями. В октябре 1917 г. Бразилия вступила в Первую мировую войну, что дало предлог для дальнейших репрессий против анархистов и рабочего движения. Однако рост цен не прекращался, старые организации иногда возрождались под новыми названиями (как, например, Всеобщий союз трудящихся (ВСТ, порт. União Geral dos Trabalhadores), заменивший собой ФОРЖ), и забастовки и беспорядки возобновились в 1918 г. Вскоре после окончания войны состоялась революционная забастовка в штате Рио-де-Жанейро: согласно разработанному анархистами (но не реализованному) плану, предполагалось захватить правительственные здания и оружие, расколоть армию и провозгласить советскую республику. Правительство в ответ усилило репрессии и распустило ВСТ.

В 1919 году рабочее движение Бразилии – в первую очередь Сан-Паулу – вошло в наиболее интенсивную фазу с мощной волной забастовок. Многие требования и общие черты забастовочного движения были те же, что и в 1917 г. Сила профсоюзов выросла благодаря борьбе прошлых лет. Даже жестокие репрессии, длившиеся с 1917 г. до 1920‑х, не могли помешать рабочим объединяться в лиги, профсоюзы и политические группы.

Во времена Первой республики происходили и другие демонстрации и восстания, но наиболее массовыми были забастовки 1917–1919 гг.⁵⁴, и многие исследователи считают 1919 г. завершением целой эпохи в истории рабочего класса. Многие факторы определяли высокий уровень активности рабочих в этот период: ухудшение условий жизни и труда из-за последствий Первой мировой войны, пропаганда анархистов, синдикалистов и социалистов, организация рабочего класса через профсоюзы и профсоюзные федерации и дух революционной эпохи, которая была отмечена Российской революцией и восстаниями по всей Европе.

Влияние анархистов и синдикалистов сохранялось в первой половине 1920‑х, но затем начался его упадок в Бразилии. Отчасти это было вызвано усилившимся расколом между анархистами и коммунистами внутри профсоюзов.

Ряд анархистов, включая некоторых ведущих деятелей, порвал с либертарными идеями: так, Бразильская коммунистическая партия (БКП) была основана в Нитерое, Рио-де-Жанейро, бывшими анархистами. Важную роль играли также цензура и репрессии. Тяжёлым ударом для пропаганды анархистов и левых в целом стал новый закон о контроле над прессой, принятый в 1921 г. Этот закон был направлен против подрывной пропаганды, как письменной, так и устной⁵⁵. В 1924 году прокатилась волна репрессий против рабочего движения, и часть активистов, включая анархистов, была отправлена в концлагерь Клевеландия в северном экваториальном регионе Ояпоки, где многие из них умерли в последующие годы.

Однако, несмотря на подъём коммунизма, репрессии и усиление государственного контроля над обществом, революционный синдикализм, поддерживаемый частью анархистов, продолжал играть важную роль в рабочем движении Сан-Паулу до 1930‑х. Он защищал единство и автономию рабочего класса вопреки репрессиям последних консервативных правительств и сменившего их корпоративистского режима Жетулиу Дорнелиса Варгаса. В 1931 году, например, донесение полиции характеризовало ФОСП – по-прежнему важнейший профсоюзный центр в штате Сан-Паулу – как синдикалистскую организацию⁵⁶. Группы собственно анархистов уменьшались в численности и утрачивали своё значение, как происходило по всему миру. Ристори в 1931 г. отошёл от анархизма и примкнул к интеллектуалам, артистам и студентам, состоявшим в БКП⁵⁷. Этот упадок объясняет, почему Лойенрот – не изменивший своим анархическим убеждениям – в Сан-Паулу 1940‑х был настолько одинок, что отмечал 1 Мая вместе с социалистами⁵⁸.

Batalha, Cláudio, Movimento operário na Primeira República, Rio de Janeiro: Zahar, 2000.

—, “Cultura associativa no Rio de Janeiro da Primeira República”, in Cláudio Batalha, da Silva, Fernando Teixeira, and Alexandre Fortes (eds.), Culturas de classe. Campinas, Editora da Unicamp, 2004.

Biondi, Luigi, “La stampa anarchica italiana in Brasile: 1904–1915”, Honours diss., Facoltà di Lettere e Filosofia, Università degli Studi di Roma “La Sapienza”, 1995.

—, “Anarquistas italianos em São Paulo. O grupo do jornal socialista La Battaglia e a sua visão da sociedade brasileira: o embate entre imaginários libertários e etnocêntricos”, Cadernos AEL, 8/9, 1998, 117–147.

—, “Entre associações étnicas e de classe. Os processos de organisação política e sindical dos trabalhadores italianos na cidade de São Paulo (1890–1920)”, Ph.D. diss. IFCH, Unicamp, 2002.

—, “Na construção de uma biografia anarquista: os últimos anos de Gigi Damiani no Brasil”, in Filho, Daniel Aarão Reis and Rafael Borges Deminicis (eds.), História do Anarquismo no Brasil, vol. 1, Niterói/Rio de Janeiro: EdUFF/Mauad, 2006: 59–179.

—, “Desenraizados e integrados. Classe, etnicidade e nação na atuação dos socialistas italianos em São Paulo (1890–1930)”, Nuevo Mundo – Mundos Novos – Mondes Nouveaux, 7, Paris: École des Hautes Études en Sciences Sociales, 2007.

Dean, Warren. “A industrialização durante a República Velha” in Boris Fausto (ed.), História geral da civilização brasiliera, tomo III, vol. 1, Rio de Janeiro/São Paulo: DIFEL, 1978.

Fausto, Boris. Trabalho urbano e conflito social. Rio de Janeiro: Paz e Terra, 1977.

Feierabend Baêta Leal, Claudia, “Pensiero e Dinamite – Anarquismo e repressão em São Paulo nos anos 1890”, Ph.D. diss., IFCH, Universidade Estadual de Campinas, 2006.

Gomes, Flávio and Negro, Antonio Luigi, “Além de Senzalas e Fábricas: uma história social do trabalho”, Tempo Social: Revista de Sociologia da USP, 18:1, 2006, 217–240.

Hall, Michael M., “The origins of mass immigration in Brazil”, Ph.D. diss., Columbia University, 1971.

Hall, Michael M. and Pinheiro, Paulo Sérgio, A classe operária no Brasil, 1889–1930. Documentos, vol. 1: O movimento operário, São Paulo: Alfa-Ômega 1979.

Holanda, Sérgio Buarque de, Raízes do Brasil, São Paulo: Companhia. das Letras, 1997.

Leal, Claudia Feierabend Baêta, Pensiero e Dinamite: Anarquismo e repressão em São Paulo nos anos 1890, Ph.D. diss., IFCH, Universidade Estadual de Campinas, 2006.

Lopreato, Christina Moquette, A semana trágica: a greve geral de 1917, São Paulo: Museu da Imigração, 1997.

Maram, Sheldon Leslie, Anarquistas, imigrantes e o movimento operário brasileiro, 1890–1920, Rio de Janeiro: Paz e Terra, 1979.

Pamplona, Marco Antonio, Revoltas, repúblicas e cidadania. Nova York e Rio de Janeiro na consolidação da ordem republicana, Rio de Janeiro: Record, 2003.

Petrone, Maria Thereza Schorer, “Imigração”, in Boris Fausto (ed.), História geral da civilização brasiliera, tomo III, vol. 2, Rio de Janeiro/São Paulo: DIFEL, 1978.

Pinheiro, Paulo Sérgio, “O proletariado industrial na Primeira República”, in Boris Fausto (ed.), História geral da civilização brasiliera, tomo III, vol. 2, Rio de Janeiro/São Paulo: DIFEL, 1978.

Pinheiro, Paulo Sérgio, and Michael M. Hall, A classe operária no Brasil, 1889–1930. Documentos, vol. 1: O movimento operário, São Paulo, 1979.

Prado, Antonio Arnoni, “O Cenário para um Retrato: Ricardo Gonçalves”, in Antonio Arnoni Prado (ed.), Libertários no Brasil, São Paulo: Brasiliense, 1986.

Romani, Carlo, Oreste Ristori: uma aventura anarquista, São Paulo: Annablume; Fapesp, 2002.

Toledo, Edilene, “O Amigo do Povo: grupos de afinidade e a propaganda anarquista em São Paulo no início do século XX”, MA diss., IFCH, Unicamp, 1992.

—, Anarquismo e Sindicalismo Revolucionário. Trabalhadores e militantes em São Paulo na Primeira República, São Paulo: Fundação Perseu Abramo, 2004.

—, Travessias Revolucionárias. Idéias e militantes sindicalistas em São Paulo e na Itália (1890–1945), Campinas: Editora da Unicamp, 2004.

Trento, Angelo, Là dov’è la raccolta del caffè. L’emigrazione italiana in Brasile, 1875– 1940, Padova, Antenore, 1984.

—, Do outro lado do Atlântico. Um século de imigração italiana no Brasil, São Paulo: Nobel/Istituto Italiano di Cultura di São Paulo, 1988.

Wolfe, Joel, “Anarchist Ideology, Worker Practice: the 1917 General Strike and the Formation of São Paulo’s Working Class”, Hispanic American Historical Review, 71:4, 1991, 809–846.

Antonioli, Maurizio, Azione diretta e organiszazione operaia. Sindacalismo rivoluzionario e anarchismo tra la fine dell’Ottocento e il fascismo, Manduria (Bari): Lacaita, 1990.

Colombo, Eduardo et al., História do movimento operário revolucionário. São Paulo: Imaginário, 2004.

Campos, Cristina Hebling, O sonhar libertário: movimento operário nos anos de 1917 a 1921, Campinas: Editora da Unicamp, 1988.

Felici, Isabelle, “Les italiens dans le mouvement anarchiste au Brésil, 1890–1920”, Ph.D. diss., Université de La Sorbonne Nouvelle – Paris III, Paris, 1994.

Gordon, Eric Arthur, “Anarchism in Brazil: Theory and Practice, 1890–1920”, Ph.D. diss., New Orleans: Tulane University, 1978.

Hardman, Francisco Foot, Nem pátria, nem patrão! Memória operária, cultura e literatura no Brasil, São Paulo: Editora UNESP, 2002.

Magnani Lang, Silvia Ingrid, O movimento anarquista em São Paulo (1906–1917), São Paulo: Brasiliense, 1982.

Стивен Дж. Хирш и Люсьен ван дер Валт

Мысли в заключение:
Перипетии анархических и синдикалистских движений
с 1940 г. по настоящее время

С начала 1990‑х мир стал свидетелем знаменательного возрождения анархической и синдикалистской идеологии, организации и методов борьбы. Это возрождение принято объяснять как реакцию на проведение неолиберальной экономической политики, растущую глобализацию капитала, перестройку отношений между государством и обществом, появление новых форм авторитаризма и социального контроля и крах мирового коммунизма¹.

Постсоветский период – не «завершение идеологической эволюции человечества»², а напротив, время экспериментирования, переосмысления и переоткрытия в мире прогрессивных движений. Анархизм и синдикализм стали частью этого процесса обновления. Возникли новые движения в регионах, не прошедших долгого пути революционной, либертарно-социалистической традиции; возродились ранее существовавшие движения в регионах исторического влияния; и рассеянное влияние анархизма пронизывает ряд важных общественных движений.

За последние два десятилетия новые анархические группы появились в таких непохожих странах, как Индонезия, Нигерия и Сирия. В 1997 году, например, несколько сотен золотодобытчиков создали и зарегистрировали в Министерстве труда Сьерра-Леоне отделение «Индустриальных рабочих мира» – первое в стране синдикалистское движение³. Были реанимированы старые движения в Европе и бывшем советском блоке. В Испании анархо-синдикалистская Всеобщая конфедерация труда (ВКТ, исп. Confederación General del Trabajo) сегодня представляет почти два миллиона рабочих в системе трудовых отношений⁴. Она входит в Европейскую федерацию альтернативного синдикализма (ФЕСАЛ), образованную в 2003 г., которая также включает секцию итальянского профсоюзного движения – «Низовые комитеты» (КОБАС, ит. Comitati di Base), представляющие сотни тысяч рабочих. Съезд революционно-синдикалистских профсоюзов, проведённый в Париже в 2007 г., собрал 250 делегатов со всего мира, причём африканские профсоюзы имели наибольшее представительство по сравнению с другими континентами⁵. В конгрессе синдикалистской Международной ассоциации трудящихся (МАТ, основана в 1922 г.), который прошёл в Манчестере в 2006 г., участвовало большинство из шестнадцати секций интернационала, а также другие группы. В состав МАТ входит Сибирская конфедерация труда (СКТ), которая ведёт активную работу среди заводских рабочих, шахтёров и учителей.

Влияние анархизма на международное антиглобалистское движение неоспоримо. Люди, определявшие себя как анархистов, сыграли ключевую роль в срыве ряда крупных экономических саммитов, ассоциировавшихся с неолиберальной глобализацией, в том числе известной конференции Всемирной торговой организации (ВТО) 1999 г. в Сиэтле. В постколониальном мире анархические черты демонстрируют такие движения, как сапатисты в мексиканском штате Чьяпас, движения за права коренных народов и против приватизации в Боливии и фермерское движение в индийском штате Карнатака.

Сапатисты, в основном этнические майя, восстали против принятия Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА) мексиканским государством в 1994 г. Вместо того чтобы стремиться к захвату власти, они защищали сельскую автономию, общинный контроль над землями и ресурсами и свои культурные традиции⁶. В Кочабабмбе и Эль-Альто, Боливия, движения коренных народов и рабочего класса организовали массовые протесты в 2000 и 2003 гг. против приватизации воды и газа. Также проводилась низовая мобилизация с целью обеспечить права на землю и местное самоуправление⁷. Индийское Движение фермеров Карнатаки (KRRS) также борется за независимые, демократические сельские общины и противостоит неолиберальному капитализму; оно участвует в объединении «Крестьянский путь» (Via Campesina), которое координирует активизм сельских и коренных сообществ в Азии, Латинской Америке, Африке, США и Европе⁸.

Возрождающееся анархическое и синдикалистское движение характеризуется разнообразием, раздробленностью и конкурентностью. Оно варьируется от классических массовых синдикалистских профсоюзов наподобие ВКТ и СКТ, с чёткими программами и постоянными структурами, до эмпирического крыла, состоящего из небольших групп, которые отказываются от теории и стратегии в пользу демократической практики, прямого действия и экспериментов с образом жизни.

Современные исследователи отмечают преемственность между современным глобальным анархическим и синдикалистским движением и его предшественником, рассмотренным в настоящем издании. В целом общепризнано, что анархизм конца XIX – начала XX в. остался источником вдохновения и передал свои основные принципы – антиэтатизма, антикапитализма, прямого действия и прямой демократии – современным анархистам.

Тем не менее ряд авторов идёт дальше и предполагает, что современный период породил «новый анархизм», который значительно отличается от исторического движения^*. Джонатан Перкис, Джеймс Боуэн и Дэйв Морланд утверждают, что «новый» анархизм ассоциируется с новыми «направлениями критики власти», которые, среди прочего, затрагивают гендер, сексуальность, этнос, экологию и технологию⁹. Они также выделяют «анархизм образа жизни» и «политику потребления» как качественно новые явления. Одним словом, новый глобальный анархизм отличается своей «сложностью»¹⁰. Барбара Эпстайн описывает современный анархизм как «скорее анархическое сознание, чем анархизм как таковой», «политику однозначно сиюминутную», отмеченную «интеллектуальной расплывчатостью» и широким антиавторитаризмом¹¹. «В отличие от марксистских радикалов шестидесятых, которые проглатывали сочинения Ленина и Мао, сегодняшние анархические активисты вряд ли станут корпеть над работами Бакунина»¹².

Рекуперация: богатство классического анархизма и синдикализма

Контраст, отмеченный в этих работах, кажется преувеличенным. С одной стороны, аргументы в пользу существования «нового анархизма», как правило, опираются на обобщение наблюдений за эмпирическим крылом – которое составляет лишь часть сложного и противоречивого движения и, кроме того, заметно главным образом на Западе. В частности, утверждение, что «сегодняшние анархические активисты» игнорируют теорию и историю анархизма, безусловно, не относится к движению в целом: оно отражает лишь одну из многих тенденций, причём отнюдь не преобладающую.

С другой стороны, трудно согласиться с тем, что современные анархические «направления критики» действительно «новые» и что они говорят о растущей «сложности» анархического сознания. Разумеется, в конце XX – начале XXI в. глобальный капитализм, государственный аппарат, социальные и культурные формации определённо более сложные, взаимосвязанные и изменчивые, чем в начале XX в.

Однако исторические анархические и синдикалистские движения в колониальном и постколониальном мире, рассмотренные в настоящем издании, осознанно и систематически рассматривали как вопросы производства, так и вопросы социального воспроизводства. Кроме того, их интересовали проблемы, связанные с потреблением, включая доступность и стоимость предметов первой необходимости, и экологические проблемы, находившие отражение в воспевании природы и борьбе против загрязнения. Они также критиковали доминирующую культуру и разрабатывали многоплановый контркультурный проект. Расовое, этническое и гендерное равенство было центральной темой в их освободительной программе, что ясно видно на примере Южной Африки, Перу, Бразилии, Египта и Кубы.

Другим очевидным различием для тех, кто говорит о разрыве между историческим и «новым» анархизмом, является метод борьбы, принятый новыми анархическими движениями и глобальными сетями. Утверждают, что прямое действие в точках производства, характерное для «старого» анархизма и синдикализма, уступило место символической оппозиции, гражданскому неповиновению и ненасильственным протестам с целью высмеять «условности бюрократии и репрессивного общества», нарушить капиталистическую рутину и временно отвоевать пространство¹³. Такие «карнавалы» борьбы рассматриваются как выражение нового подхода к солидарности, основанного на использовании нерегулярных глобальных сетевых связей, которые позволяют распространять идеи и модели через границы.

Отсутствовала ли эта тактика в арсенале средств борьбы раннего глобального анархизма? Опять же, свидетельства из колониального и постколониального мира говорят об обратном. Показательное оспаривание и высмеивание легитимности и морального авторитета чиновников, буржуазии, церкви, устоявшихся условностей общества не было редкостью. Ритуалы, торжества и празднования международного и местного значения, такие как 1 Мая и мероприятия, посвящённые местным мученикам, профсоюзам и народной культуре, были стандартным репертуаром. Эти практики и представления на низовом уровне часто сопровождались присвоением общественных и городских пространств, особенно во время ненасильственных демонстраций и массовых протестов на главных площадях столиц и крупных городов. Не вполне оправданная репутация анархистов и синдикалистов конца XIX – начала XX в. как сторонников насилия скрывает по большей части мирный (хотя и силовой) характер прямого действия, ими осуществлявшегося.

Дэвид Грейбер в своей знаковой статье «Новые анархисты» утверждает, что модели организации и техники сопротивления, разработанные в постколониальном мире, оказывают глубокое воздействие на современные западные движения, в отличие от обратного потока влияния в начальную эпоху анархического интернационализма¹⁴.

Это суждение о классических анархических и синдикалистских движениях в колониальном и постколониальном мире не является исторически корректным. Хотя необходимо дополнительное изучение, результаты исследований дают более сложную, разнонаправленную и многозначную картину первоначального развития анархизма на глобальном Севере¹⁵. Аналогичным образом, статьи в настоящем издании, опровергают представление о простом заимствовании западной схемы анархизма. Они демонстрируют изобретательность анархистов и синдикалистов в создании самобытных и разнообразных организаций и стратегий борьбы, оправданных в колониальном и постколониальном контексте.

В некоторых ключевых аспектах классический анархизм и синдикализм обеспечивают основу для современного глобального анархического и синдикалистского активизма. Прежде всего, как показывают работы в настоящем издании, анархисты и синдикалисты целенаправленно создавали транснациональные и межконтинентальные сети. Они были основаны на формальных и неформальных связях между профсоюзами, учебными группами, газетами, мигрантскими общинами и отдельными лицами. Во-вторых, формулируя и продвигая универсальный дискурс, который был антикапиталистическим, антиимпериалистическим, антиэтатистским, охранявшим достоинство и свободу человека, эти анархисты и синдикалисты сознательно и эффективно участвовали в развитии интернационалистского сознания и мировоззрения.

Третьим вкладом в современное движение был универсализм классического движения. Выступая не только против экономической эксплуатации, но и против остальных форм угнетения, классический анархизм и синдикализм не ориентировались исключительно на промышленный пролетариат. Революционные либертарные социалисты рассматривали рабочий класс в самых широких рамках, и в колониальном и постколониальном мире, как и везде, они обращались ко крестьянам, коренным народам, люмпен-пролетариям, ремесленникам и радикальным интеллектуалам. Они признавали социальный и политический вес этих разнородных групп и потенциал для создания революционных альянсов.

Одним из важнейших наследий классического анархизма и синдикализма является их приверженность целостному индивидуальному и коллективному освобождению. И Михаил Бакунин, и Петр Кропоткин подчёркивали, в частности, важность «интегрального образования» как необходимого условия самореализации и достоинства человека. Под «интегральным образованием» они подразумевали не только развитие физических и интеллектуальных навыков, но и процесс социализации, основанный на «уважении к труду, разуму, равенству и свободе»¹⁶. Поэтому, чтобы процесс образования и социализации был эффективным, он должен был проходить в эгалитарной и демократической среде, желательно в автономной, децентрализованной, кооперативной коммуне¹⁷.

Это стремление к полноте человеческого существования и видение либертарного общества находило отклик у анархистов и синдикалистов в колониальном и постколониальном мире. В обществах, где доступ к образованию и культуре был привилегией элиты и между рабочими и интеллектуалами проводилось строгое различие, идея интегрального образования выглядела особенно привлекательной. Чтобы разрушить монополию элиты на образование и культуру и способствовать самоосвобождению и самоуважению, анархисты и синдикалисты создали плотную сеть образовательных и культурных ассоциаций. Она включала учебные кружки, народные библиотеки и университеты, независимую прессу, театральные и художественные коллективы и рекреационные организации. Обычно подобные объединения создавались в рабочих районах и народных сообществах или неподалёку от них. Таким образом изменялась жизненная среда социально и политически неполноправных групп, и они превращались в свободные альтернативные сообщества.

Отступление и перегруппировка: анархизм и синдикализм в 1939–1989 гг.

Не менее важно и то, что во многих случаях сохраняется прямая преемственность – через идеи, организации и даже индивидуальных активистов – между классическим и современным анархизмом и синдикализмом. Несмотря на снижение влияния, начавшееся в конце 1920‑х, анархизм и синдикализм оставались заметной силой в 1930‑е и позднее. Наибольшей известностью пользуется испанская Национальная конфедерация труда (НКТ, исп. Confederación Nacional del Trabajo, 1910), расцвет которой пришёлся на эту эпоху, но есть и другие примеры. В Польше, например, анархисты и синдикалисты стали играть ведущую роль в Союзе профессиональных союзов (СПС, пол. Związek Związków Zawodowych, 1931), который на пике насчитывал 170 тысяч членов¹⁸. Известно утверждение Джорджа Вудкока, что поражение Испанской революции в 1939 г. «знаменует собой подлинную гибель… анархического движения, основанного Бакуниным»¹⁹. Подразумевается, что оно умерло как массовое рабоче-крестьянское движение, хотя сохранился наигранный, эклектичный и контркультурный «неоанархизм», который «по существу» является движением обеспеченной молодёжи. Для Джолла события в Испании стали последним из «неоднократных провалов» анархизма как движения «бедноты»; если у него и есть какое-то будущее, то только за пределами современной цивилизации или на её обочине, среди богемы и мятежных «студентов, причём преимущественно из среднего класса»²⁰.

Это обобщение – отчасти из-за его узкой, и всё же неполной, сфокусированности на Западной Европе – попросту неверно. Анархизм и синдикализм оставались значимыми течениями среди рабочего класса и крестьянства во многих местах и после 1939 г. – не в последнюю очередь в самой Испании, где на протяжении всей франкистской эпохи действовало значительное подполье. Польские синдикалисты играли важную роль в сопротивлении нацизму, и их подразделения участвовали в Варшавском восстании 1944 г.²¹. В Боливии Женская рабочая федерация (ФОФ, исп. Federación Obrera Femenina, 1927), входившая в синдикалистскую Местную рабочую федерацию, и Союз работников кулинарии в Ла-Пасе придерживались анархо-синдикалистской линии до 1953 и 1958 гг. соответственно²². Чу Чапэй командовал китайскими партизанами-анархистами на юге провинции Юньнань в 1950‑е²³. Украинские анархисты, включая бывших махновцев, участвовали в Карагандинском восстании узников Гулага в 1953 г.²⁴.

В Бразилии анархизм пережил установление диктатуры в 1930‑е, вёл подпольную работу и партизанскую войну во время Второй мировой войны и пережил короткий, драматический послевоенный подъём, чтобы в итоге быть безжалостно подавленным²⁵. В Аргентине, Бразилии, Чили и на Кубе анархисты и синдикалисты занимали важное место в ряде профсоюзов до 1960‑х²⁶. Анархизм оказывал сильное влияние на крестьянские, рабочие и студенческие движения и повстанческие организации в Мексике с 1930‑х до 1970‑х²⁷. В Южной Корее часть анархистов образовала Независимую рабоче-крестьянскую партию (НРКП) в 1946 г., а впоследствии они играли видную роль в Новой демократической партии 1960‑х и Партии демократического объединения в 1970-е²⁸. Общемировые протесты конца 1960‑х вызвали заметное оживление, как с опозданием признал Вудкок²⁹. Численность испанской НКТ выросла до 300 тысяч членов в 1978 г.; Федерация анархистов Уругвая (ФАУ) вела вооружённую борьбу через Революционную народную организацию имени Тридцати Трёх с Востока (ОПР‑33, исп. Organización Popular Revolucionaria 33 Orientales), а также работала в профсоюзном и студенческом движениях³⁰.

Эта революционная преемственность, позволившая заложить основу для большого подъёма 1990‑х, опровергает утверждение, что 1939 год представляет собой разрыв в истории анархизма и синдикализма, либо с точки зрения их идеологии, либо с точки зрения их социального состава. Однако это не опровергает общего представления, что анархисты и синдикалисты вытеснялись с ведущих позиций в рабочих и крестьянских движениях с конца 1920‑х и этот процесс ускорился в 1940‑е.

Несколько факторов помогают объяснить этот относительный упадок, а также возрождение в 1990‑е. Анархические и синдикалистские движения 1870‑х–1930‑х были в первую очередь массовыми, народными движениями, и, соответственно, их развитие определялось эволюцией классовых отношений и государственных систем. Масштабные и продолжительные репрессии западных, советских и националистических режимов существенно ослабили эти движения. В качестве примеров можно привести разгром махновцев ленинцами в конце 1910‑х – начале 1920‑х, действия Херардо Мачадо против кубинского движения в 1920‑е, репрессии японских властей в Корее 1920‑х–1930‑х, Жетулиу Варгаса в Бразилии 1930‑х, нацистов и коммунистов в Восточной Европе 1940‑х и режима Мао Цзэдуна в Китае 1950‑х. В Западной Европе только Гитлер превзошёл испанского диктатора Франсиско Франко как палач своих соотечественников³¹. Эти репрессии, гораздо сильнее бившие по анархистам и синдикалистам, чем по их коллегам-реформистам, отражали вполне реальный страх, вызванный у собственников и государства их успехами и глубокими корнями в народе³².

Однако репрессии были не единственным фактором угасания анархизма и синдикализма. Мощные анархические и синдикалистские движения действовали и в неблагоприятных ситуациях, включая колониализм, диктатуры и гражданские войны, как показывают статьи в настоящем издании и примеры, приведённые в данной главе. Кроме того, репрессии не могут объяснить неспособность движений сохранить или вернуть свою центральную роль в условиях относительной открытости: примерами могут служить упадок движения в открытую (по меркам Латинской Америки того периода) президентскую эру в Чили (1925–1973) и неспособность НКТ вновь утвердиться в качестве ведущей силы в постфранкистской Испании 1970‑х.

Рассматривая этот вопрос со ссылкой на западные контексты, Марсель ван дер Линден и Уэйн Торп предположили, что улучшение условий жизни, связанное с потреблением и государственными проектами благосостояния, и институционализация коллективных переговоров способствовали «интеграции» рабочего класса. Это привело к общему упадку радикализма в западном рабочем классе – в том числе к упадку синдикализма³³.

Это структуралистское объяснение можно распространить на колониальный и постколониальный мир, хотя (как мы покажем ниже) у него есть важные ограничения. Если, как предполагается в предисловии Бенедикта Андерсона и нашем вводном эссе, эпоха первой современной глобализации и империализма была особенно благоприятна для деятельности анархистов и синдикалистов, то последующая эпоха оказалась иной. Катастрофа Первой мировой войны ознаменовала начало периода деглобализации. Крах Австро-Венгерской, Германской, Османской и Российской империй в конце 1910‑х вызвал становление национальных государств по всей Восточной Европе. В этот же период происходил рост закрытой, централизованно планируемой экономики в Советском Союзе и подъём экономического национализма 1920‑х–1930‑х во всём постколониальном мире, включая Восточную Европу, Латинскую Америку, Ирландию и даже колониальную Южную Африку³⁴.

Импортозамещающая индустриализация была лишь одним из компонентов массового расширения государственного контроля над обществом в этих странах: профсоюзные лидеры включались в государственный аппарат (или создавались профсоюзы под руководством государства), расширялся паспортный контроль, вводилось социальное обеспечение и всеобщее школьное образование, не ослабевали полицейский надзор, бюрократизация и репрессии. В 1930‑е великие державы также отошли от laissez-faire под ударами Великой депрессии, приняв кейнсианскую политику управления спросом. В 1940‑е–1950‑е потерпели крах оставшиеся империи (за важным исключением советской), и в новых национальных государствах либо широко применялось планирование в советском стиле, либо проводилась импортозамещающая индустриализация.

В новом глобализированном мире, который сложился к 1930‑м, нормой было экспансионистское национальное государство, а не империя, и крестьянство и рабочий класс оказались разделены «национальными» границами. Государства всегда рассматривались как средства классового и национального освобождения некоторыми секциями профсоюзных и других народных движений. Теперь это восприятие усилилось вследствие растущего значения национальных государств в регулировании и планировании общества, благосостояния, занятости и рынков труда, в социализации людей с точки зрения национальной идентичности и лояльности, в разрешении классовых конфликтов на национальном уровне. Там, где проводились выборы, они укрепляли имидж государства, предоставляющего возможности и обеспечивающего развитие.

Национализм достиг беспрецедентной глобальной гегемонии, когда фашистские, популистские и даже коммунистические партии стали принимать националистические программы³⁵. На левом фланге националистические, национал-популистские и коммунистические партии стали опасными конкурентами для анархических и синдикалистских движений. Нередко они заимствовали анархические и синдикалистские дискурсы и требования. Китайский Гоминьдан приобрёл массовую поддержку, в том числе среди анархистов, поскольку боролся за революцию и свержение власти военных клик и империализма³⁶. В Латинской Америке популистские правительства и партии обращались к рабочим именно потому, что они проводили антиолигархическую и антиимпериалистическую линию, одновременно призывая к защите достоинства рабочих, моральному и культурному подъёму, профсоюзной организации и обещая удовлетворить материальные потребности рабочих. Популистские дискурсы правительства Хуана Перона в Аргентине (1946–1955) и партии АПРА в Перу (1930–1948) являются наиболее наглядными примерами присвоения элементов анархического и синдикалистского мировоззрения³⁷.

Коммунистические партии – доминирующая антикапиталистическая тенденция во многих странах – также часто усваивали политические дискурсы анархистов и синдикалистов. Например, в Латинской Америке они, беря пример с анархических и синдикалистских движений, выступали за альянс рабочих и крестьян и освобождение женщин. Централизованная структура коммунистических партий часто рассматривалась как главная предпосылка их роста, но этот фактор не следует переоценивать: их подъём был неразрывно связан с самим существованием Советского Союза и Китайской Народной Республики (КНР).

Коммунистические партии имели преимущество в своей конкуренции с анархистами и синдикалистами ввиду того, что СССР, КНР и их сателлиты казались убедительным доказательством преимущества «диктатуры пролетариата» перед анархическим коммунизмом. Коммунисты не только выигрывали за счёт престижа СССР, резко выросшего в 1940‑е, но и получали от него прямую помощь, включая денежные субсидии, политическую подготовку, оружие, дипломатическую поддержку и огромный поток марксистской литературы. «Московское золото» не было мифом: коммунистические партии качественно отличались от независимых левых, включая анархистов и синдикалистов. Энергичная критика советских режимов как «государственно-капиталистических» или «авторитарно-социалистических» давала определённые моральные преимущества, но не могла заменить наличные средства.

Период деглобализации, безусловно, был тяжёлым временем для анархизма и синдикализма. Государства репрессировали более эффективно, но при этом внушали лояльность в невиданной ранее степени; классовая борьба направлялась приказами сверху; миграция замедлилась; «нация» часто была гораздо более реальной, чем интернациональный пролетариат; коммунисты, ключевые соперники анархистов и синдикалистов, субсидировались государством; в 1945 г. началось формирование аппарата международных профсоюзных организаций – Всемирной федерации профсоюзов и Международной конфедерации свободных профсоюзов, которые были глубоко втянуты в политику враждующих государственных блоков во время Холодной войны. Одновременно накал классовой борьбы спадал после пика, достигнутого в 1910‑е – начале 1920‑х, что вело к ослаблению всех рабочих и крестьянских движений – по крайней мере, до подъёма конца 1960‑х³⁸.

Структурные факторы помогают объяснить отступление анархизма и синдикализма начиная с 1920‑х; соответственно, изменение этих условий, включая новый этап глобализации с 1970‑х, подъём неолиберализма и сопутствующее снижение благосостояния, классовые компромиссы национального уровня при посредничестве государства и крушение Восточного блока, неразрывно связано с возрождением анархизма и синдикализма в 1990‑е.

Однако структуралистский подход, объясняющий упадок анархизма и синдикализма исключительно внешними факторами, даёт неполную картину. Характер коммунистических партий, несомненно, определялся их отношениями с Москвой (или Пекином), но они никогда не были простыми инструментами советской (или маоистской) внешней политики. Сам факт того, что коммунистические партии (все с очевидно глубокими корнями в рабочем классе) имели массовую базу как в великих державах (в частности, Италии и Франции), так и в менее индустриализованных странах (таких как Бразилия, Египет и Южная Африка), доказывает, что значительные и популярные радикальные течения продолжали существовать, несмотря на растущую мощь и щедрость государства, включая «московское золото». Глобальное восстание «1968‑го» подтвердило, что рабочий класс был далеко не полностью «интегрирован» на Западе, Востоке или Юге.

Далее, необходимо изучить внутренние проблемы анархических и синдикалистских движений. Эти движения всегда отличались разнообразием и конкурентностью, и некоторые из них имели слабости, которые отрицательно сказались на их жизнеспособности. Одной из таких слабостей была чрезвычайная раздробленность, наблюдавшаяся во многих случаях. В Китае, например, с 1919 по 1925 г. было создано 92 различных группы, но отсутствовали национальная федерация и общая программа³⁹, что создало пространство для быстрого роста более эффективной (но изначально гораздо меньшей) Коммунистической партии Китая (КПК). Тенденция к расколу, возможно, усилилась в результате подъёма большевизма⁴⁰.

Нестор Махно, размышляя о слабости анархического движения, видел её именно в состоянии «общей хронической дезорганизованности» – которая, как он подчёркивал, противоречила учению Бакунина⁴¹. Сам Бакунин создал Международный альянс социальной демократии (1868), чтобы вести работу в рядах Международного товарищества рабочих, или Первого Интернационала (1864). Это была «тайная организация с чётко определенной программой – атеистическая, социалистическая, анархическая, революционная»⁴². Без согласованной программы и единой организации, как считали Бакунин, Махно и многие другие, движение было обречено впустую тратить свои силы. Однако к этому совету не всегда прислушивались.

Другой слабостью – опять же, не всеобщей – была подмена ясной программы решительных действий на время революционного перехода наивной верой в «чудесное решение проблемы»⁴³. Временами это приводило к альянсам, которые противоречили основным принципам движения и подрывали его автономию, силу и политику.

Авторы настоящего издания отмечают непродуманный союз мексиканского «Дома рабочих мира» (КОМ) с правительством Венустиано Каррансы против крестьян-сапатистов и некритическое участие части китайских и корейских анархистов в таких политических организациях, как Гоминьдан, Временное правительство Кореи и НРКП. Более известен пример испанской НКТ, которая в 1936 г. вошла в правительство Народного фронта именно потому, что (как доказывала диссидентская фракция НКТ «Друзья Дуррути») «руководство не представляло, какой курс следует проводить», несмотря на «изобилие лиризма»⁴⁴.

Проблема возникала не из-за того, того анархисты и синдикалисты заключали союзы с широким спектром сил: как показывает настоящее издание, эти союзы были полезными для движения в Аргентине, Китае, Кубе, Египте, Корее, Перу и Украине. Скорее, она возникала, когда союзы заменяли революцию как таковую и противоречили ей.

Но, опять же, это не было врождённым недостатком анархизма или синдикализма – доказательством чего служат работы Бакунина и деятельность Махновщины и Корейской народной ассоциации в Маньчжурии⁴⁵. Та же НКТ на майском конгрессе 1936 г. в Сарагосе приняла резолюцию о необходимости полной и скоординированной экспроприации, под защитой национальной милиции с общим командованием и современной военной техникой. Как Махно следовал за Бакуниным, настаивая на идеологическом и организационном единстве, так и «Друзья Дуррути» выступали за создание Национального совета обороны, избираемого профсоюзами и массовыми организациями и подотчётного им, и насильственное уничтожение государственной власти⁴⁶.

В самом практическом, неутопическом смысле классический анархизм и синдикализм, что было особенно заметно в колониальном и постколониальном мире, оставили наследие борьбы за целостное освобождение и достоинство человека. Анархизм и синдикализм, игравшие ключевую роль в народной и освободительной борьбе в колониальном и постколониальном мире с 1870‑х до 1930‑х и позднее, должны получить соответствующее признание в более широкой истории борьбы против империализма, национального угнетения и расовой дискриминации. Аналогичным образом, история анархизма и синдикализма должна рассматриваться как глобальная, в которой крупнейшие движения, наподобие испанского, играли ключевую роль, но не были ни исключительными, ни изолированными; напротив, они составляли часть взаимосвязанного низового движения сопротивления, которое на всех континентах боролось за преобразование мира и которое, в его наиболее передовых формах, серьёзно подходило к вопросу о власти.

Alexander, Robert J., and Eldon M. Parker, History of Organised Labour in Bolivia, Westford: Greenwood Press, 2005.

Avrich, Paul, Anarchist Portraits, Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1988.

Bakunin, Mikhail, “The Programme of the International Brotherhood”, in Sam Dolgoff (ed.) Bakunin on Anarchy: selected works by the activist-founder of world anarchism, London: George Allen and Unwin, [1869] 1971.

—, “Integral Education”, in Robert Graham (ed.), Anarchism: A Documentary History of Libertarian Ideas, vol. 1, Montreal: Black Rose Books, [1869] 2005.

Bonner, Philip; Jonathan Hyslop and Lucien van der Walt (with the assistance of Andries Bezuidenhout and Nicole Ulrich), “Workers’ Movements”, in Akira Iriye and Pierre-Yves Saunier (eds.), The Palgrave Dictionary of Transnational History, London, New York: Palgrave Macmillan, 2009, 1121–28.

Chwedoruk, Rafał, “Polish Anarchism and Anarcho-Syndicalism in the 20^th Century”, Paper presented at the 1^st Anarchist Studies Network (ASN, Political Studies Association UK) conference, 4–6 September 2008, Loughborough University, 5–12.

Crump, John, “Anarchism and Nationalism in East Asia”, Anarchist Studies, 4:1, 1996, 45–64.

Darlington, Ralph, Syndicalism and the Transition to Communism: an international comparative analysis, Aldershot, Hampshire and Burlington, VT: Ashgate, 2008.

De Laforcade, Geoffroy, “A Laboratory of Argentine Labour Movements: Dockworkers, Mariners, and the Contours of Class Identity in the Port of Buenos Aires, 1900–1950”, Yale University, 2001.

Dirlik, Arif, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley, Los Angeles, London: University of California Press, 1991.

Dolgoff, Sam, The Cuban Revolution: a critical perspective, Montreal: Black Rose, 1976.

Epstein, Barbara, “Anarchism and the Anti-Globalisation Movement”, Monthly Review, 53:4, 2001, 1–14.

Forman, Michael, Nationalism and the International Labour Movement: the idea of the nation in socialist and anarchist theory. Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 1998.

The Friends of Durruti, Towards a Fresh Revolution, Durban: Zabalaza Books, [1938, 1978] no date given.

Fukuyama, Frances, “The End of History?”, The National Interest, Summer 1989, 225– 234.

Goaman, Karen, “The Anarchist Travelling Circus: reflections on contemporary anarchism, anti-capitalism and the international scene”, in Jonathan Purkis and James Bowen (eds.), Changing anarchism: anarchist theory and practice in a global age, Manchester, UK: Manchester University Press, 2004.

Golden, Lester, “The Libertarian Movement in Contemporary Spanish Politics”, Antipode: a radical journal of geography, 10:3/11:1, 1979, 114–118.

Gordon, Uri, “Anarchism Reloaded”, Journal of Political Ideologies, 12:1, 2007, 29–48.

Graeber, David, “The New Anarchists”, New Left Review (2^nd series), 13, 2002, 61–73.

Hodges, Donald C., Mexican Anarchism after the Revolution, Austin: University of Texas Press, 1995.

Hylton, Forrest and Sinclair Thomson, Revolutionary Horizons: Past and Present in Bolivian Politics, New York: Verso Press, 2007.

James, Daniel, Resistance and Integration: Peronism and the Argentine Working Class, 1946–1976, Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

—, “Anarchism: a living tradition”, in David Apter and James Jol (eds.), Anarchism Today, London and Basingtoke: Macmillan, 1971.

Jung, María Eugenia and Universindo Rodríguez Díaz, Juan Carlos Mechoso: anarquista, Montevideo: Ediciones Trilce, 2006.

Kinna, Ruth, Anarchism: a beginner’s guide, Oxford, UK: Oneworldpublications, 2005.

Kropotkin, Piotr, “Fields, Factories and Workshops”, in Robert Graham (ed.), Anarchism: a documentary history of libertarian ideas, vol. 1, Montreal: Black Rose Books, [1898] 2005.

Laclau, Ernesto, Politics and Ideology in Marxist Theory: Capitalism-Fascism-Populism, Manchester: Verso Editions, 1982.

Laibman, David, “Anarchism, Marxism, and the Cunning of Capitalism”, Science and Society, 66:4, 2001–2002, 421–27.

Lynd, Staughton and Andrej Grubacic, Wobblies and Zapatistas: Conversations on Anarchism, Marxism, and Radical History, Oakland: PM Press, 2008, 3–15.

Makhno, Nestor, Piotr Archinov, Ida Mett, Valevsky, Linsky, The Organisational Platform of the Libertarian Communists, Dublin: Workers Solidarity Movement, [1926] 2001.

Meyer, Gerald, “Anarchism, Marxism and the Collapse of the Soviet Union”, Science and Society, 67, no. 2 (2003), 218–21.

Nettlau, Max, A Short History of Anarchism, London: Freedom Press, [1934] 1996.

Peirats, José, Anarchists in the Spanish Revolution, London: Freedom Press, [1964] 1990, 13–14.

Purkis, Jonathan and James Bowen, “Introduction: why anarchism still matters”, in Jonathan Purkis and James Bowen (eds.), Changing anarchism: anarchist theory and practice in a global age, Manchester, UK: Manchester University Press, 2004.

Ruiz, Julius, “A Spanish Genocide? Reflections on the Francoist repression after the Spanish Civil War”, Contemporary European History, 14:2 (2005), 171–191.

Ruff, Philip, “Introduction”, in Philip Ruff (ed.), Anarchy in the USSR: a new beginning, London: ASP, 1991.

Schmidt, Michael, with Jack Grancharoff, The Anarchist-Communist Mass Line: Bulgarian anarchism armed, Johannesburg: Zabalaza Books, 2008.

Souchy, Augustin, Beware! Anarchist! A Life for Freedom: the autobiography of Augustin Souchy, translated by T. Waldinger, Chicago: Charles H. Kerr, 1992.

Tejada, Luis, “La influencia anarquista en el APRA”, Socialismo y Participación, no. 29, 1985, 97–109.

Turcato, Davide, “Italian Anarchism as a Transnational Movement 1885–1915”, International Review of Social History, 52:3, 2007, 407–444.

van der Linden, Marcel and Wayne Thorpe, “The Rise and Fall of Revolutionary Syndicalism”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an international perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990, 1–24.

Van der Walt, Lucien and Michael Schmidt, Black Flame: the revolutionary class politics of anarchism and syndicalism, San Francisco, Edinburgh: AK Press, 2009.

Wadsworth, Ana Cecilia and Ineke Dibbits, Agitadoras de Buen Gusto: Historia del Sindicato de Culinarias (1935–1958), La Paz: TAHIPAMU/HISBOL, 1989.

Woodcock, George, Anarchism: a history of libertarian ideas and movements (new edition with postscript), New York: Penguin, 1975.

¹ В настоящее время в Перу нет исследований анархо-синдикализма на национальном уровне. Существующая историография фокусируется почти исключительно на Лима-Кальяо. Информацию о влиянии анархо-синдикализма среди рабочих на северном побережье Перу и в центральной сьерре можно найти в: Demetrio Ramos Rao, Mensaje de Trujillo del anarquismo al aprismo, Trujillo: TAREA, 1987; and Fiona Wilson, “Género y clase en un pueblo de los Andes”, in Mujeres Latinoamericanas: Diez Ensayos y una historia colectiva, Lima: Flora Tristán Centro de la Mujer Peruana, 1988, 95–138.

² Карл Леви указывает на бесплодность попыток «определить естественную социальную базу» синдикализма. См.: Carl Levy, “Currents of Italian Syndicalism before 1926”, International Review of Social History, 45:2, 2000, 209–250.

³ Иностранные фирмы доминировали в горнодобывающей промышленности Перу к 1910 г. См.: Rosemary Thorp and Geoffrey Bertram, Peru 1890–1977: Growth & Policy in an Open Economy, New York: Columbia University, 1979, 40 and Ch. 5.

⁴ Resumen del censo de las Provincias de Lima y Callao, 17 de diciembre de 1920, Lima: Impr. Americana – Plz. del Teatro, 1927, 49–52, 166–174. Все переводы на английский выполнены автором.

⁵ Censo de la Provincia Constitucional del Callao, 20 de junio de 1905, Lima: Impr. y Librería de San Pedro, 1906, 189; Resumen del censo de las Provincias de Lima y Callao, 3–5, 49–53, 55.

⁶ Демографические данные за этот период отличаются неполнотой и неизбежной неточностью. Рабочий класс Лимы, без сомнения, характеризовался бо́льшим разнообразием, чем в других городах и регионах страны. Например, согласно переписи 1920 г., провинция Лима имела 224 тыс. жителей (208 тыс. граждан Перу и 16 тыс. иностранцев), в т.ч. 85 тыс. белых, 31 тыс. индейцев, 10 тыс. чёрных, 8 тыс. «жёлтых» и 89 тыс. метисов. Индейское население, которое ещё в 1940 г. составляло не менее 40% всего населения страны, было сосредоточено в 9 из 23 департаментов Перу, главным образом в центральных и южных горных департаментах. См.: Resumen del censo de las Provincias de Lima y Callao, 118–123; Thomas M. Davies, Jr., Indian Integration in Peru, Lincoln: University of Nebraska Press, 3.

⁸ Emilio Costilla Larrea, Apuntes para la historia de la lucha social en el perú, Lima: Ediciones Perú Nuevo, 1944, 31.

⁹ Массовое убийство рабочих на чилийских месторождениях селитры произошло в Икике (Iquique) 21 декабря 1907 г. См.: Costilla Larrea, 33.

¹⁰ См. анализ того, как перуанские рабочие восприняли и ритуализировали 1 Мая: Ricardo Melgar Bao, “The Dual Identity of May Day in Peru”, in Andrea Panaccione (ed.), The Memory of May Day, Venezia: Marsilio Editoria, 1989, 673–675.

¹¹ “La Huelga de Vitarte I el Paro General”, La Protesta, no.3, abril de 1911, 1; “El Paro General”, Variedades, no. 163, 15 April 1911, 437–441.

¹² Учредительный документ Объединения текстильщиков «Витарте» можно найти в: Julio Portocarrero, Sindicalismo peruano: primera etapa 1911–1930, Lima: Editorial Gráfica Labor S.A., 1987, 35.

¹³ Преследование текстильного профсоюза «Витарте» правительством усилилось в 1915–17 гг. Арест его руководителей привёл к его временному распаду в 1918 г., однако в том же году он возродился. См. Portocarrero, Sindicalismo peruano, 39–43.

¹⁴ Carolina Carlessi, Mujeres en el origen del movimiento sindical: crónica de una lucha, Huacho 1916–1917, Lima: Ediciones Lilith y TAREA, 1984, 59–71.

¹⁵ Гонсалес Прада умер в июле 1918 г. La Protesta была единственной значительной анархо-синдикалистской газетой, которая не спонсировалась профсоюзом, однако её редактировали и издавали рабочие.

¹⁶ Многие анархо-синдикалистские рабочие, игравшие заметную роль в борьбе за 8‑часовой рабочий день, были арестованы и подвергнуты пыткам. Хосе Сандоваль Моралес, Артуро Сабросо Монтоя, Мануэль Кабана и Аурелио Рейес были среди тех, у кого остались следы физического (и, вероятно, психологического) насилия полиции. См.: José Sandoval Morales, “Cómo se gesto la jornada maxima de ocho horas en el perú”, unpublished manuscript, 1972; and Interview with Arturo Sabroso, conducted by Steve Stein, Lima, Peru, January 1974, 5, the transcribed interview is housed in The Arturo Sabroso Collection, A.I. 98 (1/28).

¹⁷ Цит. по: Ricardo Martínez de la Torre, Apuntes para una interpretación marxista de historia social del Perú, vol. 1, Lima: Universidad Nacional Mayor de San Marcos, 1975, 427. Всеобщая забастовка за 8‑часовой рабочий день в Лима-Кальяо была проведена 13–15 января 1919 г., но стоит отметить, что забастовки текстильщиков, пекарей и портовых рабочих шли уже с декабря – начала января.

¹⁸ Борьба 1918–19 гг. за 8‑часовой рабочий день заслуженно привлекла большое внимание ученых. Она также вызвала споры. Дэвид Паркер в недавнем ревизионистском исследовании поставил под сомнение эффективность коллективных действий трудящихся. Он утверждает, что успех забастовки обеспечила прежде всего готовность элиты принять 8‑часовой рабочий день, а не солидарность рабочего класса. См.: David Parker, “Peruvian Politics and the Eight-Hour Day: Rethinking the 1919 General Strike”, Canadian Journal of History, December 1995, 417–438. Взвешенный анализ этой борьбы см.: Peter Blanchard, The Origins of the Peruvian Labour Movement, 1883–1919, Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1982, ch. 9.

¹⁹ “General Strike in Lima & Callao”, The West Coast Leader, May 31, 1919, 1.

²² Стив Стайн утверждает, что рабочие Лимы усвоили покорное и фаталистическое отношение к жизни. См.: Steve Stein, “Cultura popular y politica popular en los comienzos del siglo XX en Lima”, in Stein (ed.), Lima Obrera, 1900–1930, vol. I, Lima: Ediciones El Virrey, 1986, 73 and ch. 3.

²³ Wilfredo Kapsoli, Mariátegui y los congresos obreros, Lima: Empresa Editora Amauta S.A., 1980, 16–17, 21.

²⁴ “El movimiento obrera de esta mañana”, El Comercio 13 de 1921; “En las fábricas de tejidos”, El Comercio, 14 September 1921.

²⁵ Обрисованная Антонио Грамши «позиционная война» метко описывает стратегию, принятую перуанскими анархо-синдикалистами. Однако это не говорит о том, что перуанские анархо-синдикалисты находились под непосредственным влиянием Грамши или приняли его идеи относительно революционного авангарда и захвата государственной власти. Описание грамшистской стратегии «позиционной войны» см.: Quentin Hoare and Geoffrey N. Smith (eds.), Antonio Gramsci, Selections from the Prison Notebooks, New York: International Publishers, 1989, 229–239; and Joseph V. Femia, Gramsci’s Political Thought, Oxford, Great Britain: Oxford University Press, 1987, 50–55, 205–209.

²⁶ Декларация принципов, принятая на I конгрессе ФОЛ: Claridad, no.1, primera quincena de mayo 1923, 29.

²⁸ “Por la cultura del pueblo”, El Obrero Textil, no. 25, primera quincena de agosto 1921, 8.

³⁰ “Por la cultura del pueblo”, El Obrero Textil, no. 25, primera quincena de agosto 1921, 8.

³¹ См. содержание и тематический анализ анархо-синдикалистской и профсоюзной прессы за этот период: Guillermo Sánchez Ortíz, La prensa obrera 1900–1930 (analisis de El Obrero Textil), Lima: n. ed., 1987; and Garbiela Machuca Castillo, La tinta, el pensamiento y las manos: la prensa popular anarquista, anarcosindicalista y obrera-sindical en Lima 1900–1930, Lima: Universidad de San Martin de Porres, 2006.

³³ Edmundo Lévano La Rosa, “Un cancionero Escondido: Historia y Música del Centro Musical Obrero de Lima: 1922–1924”, in I Convocatoria Nacional ‘José Maria Arguedas’ Avances de Investigación – Música, Lima: Biblioteca Nacional del Perú, 13–37.

³⁷ Первый заводской праздник, в котором принимали участие и сочувствующие университетские студенты, подробно описывается в: “El exito de la fiesta de la planta”, La Crónica, 26 December 1921, 2–5.

³⁸ Проницательный анализ культурных и классовых смыслов заводского праздника см.: Rafael Tapia, “La fiesta de la planta de Vitarte”, Pretextos, 3:4, 1992, 187–205.

³⁹ Напр., 31 мая 1924 г. федерация печатников провела серию поэтических чтений, комедийных представлений и кинопоказов, чтобы собрать деньги на свою деятельность. См.: Historia de la Federación Gráfica del Perú, Lima: Federación Gráfica, 1985, 151.

⁴⁰ См.: Victor Raúl Haya de la Torre, “Defensa de la Universidad Popular”, El Tiempo, 23 September 1921, 1; S.J. Jeffrey Klaiber, “The Popular Universities and the Origins of Aprismo, 1921–24”, Hispanic American Historical Review, 55:4, 1975, 693–715.

⁴¹ Цит. по: Piedad Pareja, Anarquismo y sindicalismo en el Perú, Lima: Ediciones Rikchay Peru, No. 3, 1978, 89.

⁴² Josefa Yarleque de Marquina, El Maestro ó Democracia en Miniatura, Vitarte, Peru: n. ed., 1963, 33 and 43.

⁴³ “Political Religious Disorders”, The West Coast Leader, May 23, 1923. См. также: Portocarrero, Sindicalismo peruano, 110–114.

⁴⁴ Luis F. Barrientos Casós, Los tres sindicalismos, Lima: Ediciones Continente, 1958, 165.

⁴⁵ “Destrucción de la biblioteca popular Ricardo Palma”, Variedades, 26 de febrero de 1921, 452; Walter Huamani, “La Biblioteca Obrera de ‘Abajo del Puente’”, Revista del Archivo General de la Nación, 11, May 1995, 136.

⁴⁶ “Denuncia que se negaron a publicar los periódicos burgueses”, Claridad, no. 7, primera quincena de noviembre 1924, 17.

⁴⁸ Цит. по: Guillermo Sánchez Ortiz, Delfín Lévano: Biografía de un lider syndical (1895–1941), Lima: UNMSM, 1985, 112.

⁴⁹ “Por el Sindicalismo Revolucionario”, El Obrero Textil, no. 24, July 1921, 2–3.

⁵¹ См., напр.: Arturo Sabroso Montoya, “Episodios de una época del sindicalismo autonoma”, n.d., passim, in The Arturo Sabroso Montoya Collection, AIV 924 (1/43), Lima, Peru.

⁵² Революционный синдикализм предполагал различные организационные формы и практики в зависимости от национального и регионального контекста. См. международный сравнительный анализ революционного синдикализма: Ralph Darlington, Syndicalism and the Transition to Communism: An International Comparative Analysis, Burlington: Ashgate Publishing Company, 2008; Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: An International Perspective, Hants, England: Scolar Press, 1990.

⁵³ Steve Stein, Populism in Peru: The Emergence of Mass Politics and the Politics of Social Control, Madison: University of Wisconsin Press, 1980, 51.

⁵⁴ Wilma Derpich, José Luis Huiza, and Cecilia Israel, Lima años 30: salaries y costo de vida de la clase trabajadora, Lima: Fundación Friedrich Ebert, 1985, 20.

⁵⁸ По-видимому, это кампания не была доведена до конца. Её обсуждение см.: La Antorcha, 9 October 1933.

⁶⁰ Пресса Федерации печатников имела прямые связи с Аргентинским синдикальным союзом, а также его органом Bandera Proletaria (“Пролетарское знамя”), и Национальной федерацией анархических групп Испании, а ФТРП поддерживала связь с анархо-синдикалистской газетой Argentina Obrero Textil (“Аргентинский текстильщик”). См.: Historia de la Federación Gráfica del Perú, Vol. 1, 165–168; and El Obrero Textil, primera quincena de agosto 1921, 4.

⁶¹ Pierre de L. Boal, Chargé d’Affaires, ad interim to Secretary of State, September 1, 1927, U.S. Department of State Records, 823.00/539 (далее DS).

⁶² Subprefecto Pablo Palmo a Prefecto del Departamento, 16 de agosto de 1927, Ministerio del Interior Direccion del Gobierno (далее MI/DG).

⁶⁷ Анархисты и анархо-синдикалисты в Лима-Кальяо восторженно встретили Российскую революцию 1917 г. Однако постепенно они, особенно группа, связанная с La Protesta, всё больше разочаровывались в ней, по мере того как приходили новости о преследовании анархистов большевиками и принятии Новой политической экономии. См.: La Protesta, mayo de 1921, 1–2. О первом опровержении этого обвинения см.: “Lamentable Error del Elemento Anarquista”, El Obrero Textil, quincena de abril 1924, 1.

⁶⁹ Acta de la Cuarta Asamblea del Congreso Obrero Local”, Solidaridad, primera quincena de febrero de 1927, no. 15, 2. См. также: Piedad Pareja, “Biografía de Arturo Sabroso Montoya”, Lima: unpublished manuscript, n.d., 18.

⁷⁰ Kapsoli, Mariátegui, 114. Социалистический интеллектуал Рикардо Мартинес де ла Торре, яростный критик Сабросо и революционного синдикализма, признавал, что ФОЛ вела борьбу против законов о дорожной мобилизации и бродяжничестве. См.: Martínez de la Torre, Apuntes, Vol. I, 251.

⁷¹ Позиция Сабросо не сильно отличалась от позиции Хосе Карлоса Мариа́теги, основателя Социалистической партии Перу (1928), который также подчёркивал необходимость сохранения пролетарского единства. См.: “Mensaje al Congreso Obrero”, Amauta, no. 5, January 1927, 35.

⁷² David O. Wise, “La Consagración de González Prada: Maestro y Epigones, 1918– 1931”, Cuadernos Americanos, 5, 1983, 145; Miguel Angel Urquieta, “González Prada y Urquieta”, Amauta, no. 5, 1927, 5.

⁷⁴ См., напр.: La Bandera Roja, 18 May and 28 July 1907; La Defensa Obrera, 21 November, El Volcán, 31 May, 1 July 1911; La Federación, 2 May 1916.

⁷⁵ Raúl Fernández Llerena, Los origenes del movimiento obrero en Arequipa: el partido liberal y el 1 de mayo de 1906, Lima: Amauta/Tarea, 1984, and Arequipa: La jornada de las 8 horas, la primera huelga general, Arequipa, 1983, 5 and 70; Víctor Colque Valladares, Dinamica del movimiento syndical en Arequipa, 1900–1968, Lima: PUCP, Estudios Sindicales, n.º 4, 1976.

⁷⁶ Fernández Llerena, Arequipa: La jornada de las 8 horas, viii–x; Héctor Ballón Lozada, Cien años de vida política de Arequipa, 1890–1990, tomo II, Arequipa, Perú: UNSA, Talleres Gráficos Flores Villalba, 1992, 29.

⁷⁹ Archivo Departmental de Arequipa Prefectura, Vicente Salas, secretaria de correspondencia, Federación Obrera Arequipeña, to Prefecto del Depto., 4 de mayo de 1921 (далее ADA/PFT).

⁸⁰ Среди важнейших новых профсоюзных организаций были: Конфедерация железнодорожных рабочих Юги (Confederación Ferrocarrilera Obrera del Sur, 1919), Федерация сапожников (Federación de Zapateros, 1919), Федерация трудящихся строительной отрасли (Federación de Trabajadores en el Ramo de Construcción, 1923), Конфедерация трамвайщиков и электриков (Confederación de Tranviarios y Electricistas, 1924), Синдикат деревообработчиков (Sindicato de Trabajadores en Madera, 1925?), Федерация работников торговли и промышленности (Federación de Empleados de Comercio y la Industria, 1926).

⁸² ADA/PFT, Francisco Ramos, secretaria de actas F.O.L.A. a Presidente de la Sociedad de Unión Empleados, 8 de abril de 1926.

⁸³ La Voz del Sur, 6 de octubre de 1923. См. также: José Luis Rénique, El movimiento descentralista arequipeño y la crisis del ’30, Lima: Taller de Estudios Políticos, CCSS, Universidad Católica del Perú, 1979, 10.

⁸⁴ Президент Аугусто Б. Легия подписал закон № 4113, также известный как Закон о дорожной мобилизации, 10 мая 1920 г. Он обязывал взрослых мужчин в возрасте от 18 до 60 лет работать на ремонте и строительстве дорог, мостов, акведуков, оросительных каналов и железных дорог установленное количество дней в году, в зависимости от возраста. Рабочим полагалась суточная зарплата, размер которой определялся регионом.

⁸⁵ ADA/PFT, Enrique Lozada, jefe de la sección de investigaciónes a Prefectura e Intendencia de Arequipa, 30 de diciembre de 1925.

⁸⁶ ADA/PFT, Coronel Prefecto de Arequipa a Ministerio de Gobierno y Guerra, 27 de diciembre 1925; Fernández Llerena, La jornada de 8 horas, x and 75.

⁸⁷ ADA/PFT, Teniente Comandante Accidental del Cuerpo de Seguridad a Prefecto del Depto., 28 de diciembre de 1925.

⁸⁸ Ramón Gutiérrez, Evolución Histórica Urbana de Arequipa (1540–1990), Lima: Epígrafe S.A., 1992, 175 and 209; Manuel Zevallos Vera, Arequipa Historia de su Modernidad, 1540–2002, Lima: Fondo Editorial Universidad Alas Peruanas, 2002, 25–28.

⁸⁹ Рабочая коалиция районов создала рабочую библиотеку для содействия самообразованию. См.: La Voz del Sur, 21 January 1922.

⁹⁰ ADA/PFT, Nicanor F. Ordoñez, secretaria general de Asamblea Popular a Presidente Taneles (sic!) Football y Socorros Mutuos, 28 de diciembre, 1925.

⁹¹ ADA/PFT, Carlos Gómez Sánchez a Prefecto de Depto., 20 de enero de 1922.

⁹² Antero Peralta Vásquez, La Faz Oculta de Arequipa, Arequipa: Impreso de Talleres Gráficos de la Cooperativa de Producción y Trabajo Universitaria, 1977, 212–214; and Ricardo Temoche Benites, Cofradías, Gremios, Mutuales y Sindicatos en el Perú, Lima: Editorial Escuela Nueva S.A., 1988, 429–433.

⁹⁵ ADA/PFT, Luque, et al. to Prefecto del Departmento, 23 de octubre de 1922; ADA/PFT, M. Forga é Hijos a Prefecto del Departmento, 3 de noviembre de 1922.

⁹⁸ Имеются доказательства влияния ИРМ на докеров Кальяо. А в Лиме жил по крайней мере один рабочий, пекарь В. Ракчуми, который открыто относил себя к ИРМ и распространял их учение. См., напр., его передовицу в мексиканской рабочей прессе: “Reflexión”, El Proletario, Nogales, Sonora, 30 September 1922. Благодарю Дэвида Стразерса, обратившего моё внимание на этот источник.

⁹⁹ ADA/PFT, Subprefecto de la Provincia Islay a General Prefecto de Depto., 1 de junio de 1925.

¹⁰¹ ADA/PFT, Cuerpo de Seguridad 12a Compañía Comandancia al General Prefecto, 19 de mayo de 1925.

¹⁰² Бальон Лосада цитирует письмо в еждневную газету Арекипы El Deber от 20 апреля 1925 г., в котором Местная федерация рабочих обществ (Federación Local de Sociedades Obreras) опровергала обвинение газеты, что железнодорожники антипатриотичны, смелым заявлением: «Если капиталисты проявляют солидарность, незвирая на границы и флаги, то странно ли, что рабочие по обе стороны, руководствуясь высшей моралью, солидаризируются и объединяются?» См.: Ballón Lozada, Cien años de vida, tomo II, 32.

¹⁰³ После Тихоокеанской войны 1879–1883 гг. между Перу и Чили продолжался спор о принадлежности бывших перуанских провинций Такна и Арика. Территориальный конфликт был урегулирован лишь в 1929 г. См.: William E. Skuban, Lines in the Sand: Nationalism and Identity on the Peruvian-Chilean Frontier, Albuquerque: University of New Mexico Press, 2007.

¹⁰⁴ Miles Poindexter to Secretary of State, May 4, 1925, 832.0/508; ADA/PFT, Subprefecto de la Provincia Islay a General Prefecto del Depto., 1 de junio de 1925.

¹⁰⁵ ADA/PFT, Cuerpo de Seguridad 12a Compania Comandancia al General Prefecto, 19 de mayo de 1925.

¹⁰⁶ ADA/PFT, Subprefecto de la Provincia Islay a General Prefecto del Depto., 1 de junio de 1925.

¹⁰⁷ Miles Poindexter to Secretary of State, February 8, 1926, D.S., 823.50545/46,.

¹⁰⁸ ADA/PFT, Centro Social Obrero de la Confederación Coaligada de la Provincia de Islay a Subprefecto, 28 de enero de 1926.

¹⁰⁹ ADA/PFT, Subprefectura de Islay/Mollendo a Prefecto del Depto., 16 de marzo de 1926.

¹¹⁰ ADA/PFT, Capitan del Puerto al Coronel Prefecto de Arequipa, 23 de febrero de 1926.

¹¹² См., напр.: ADA/PFT, Subprefecto de Islay a Prefecto de Depto., 15 de diciembre 1930. Следы сохраняющегося влияния анархистов можно увидеть в библиотечном фонде ОРВП, который был каталогизировать полицией после рейда в помещение общества 7 июня 1931 г. Библиотека включала десятки анархических работ Малатесты, Кропоткина, Арреты, Реклю и др. См.: ADA/PFT, Cuerpo de Investigación y Vigilancia Sección Arequipa a Prefecto del Depto., 17 de junio de 1931.

¹¹³ José Deustua and José Luis Rénique, Intelectuales, indigenismo y descentralismo en el Perú 1897–1931, Cusco: Debates Andinos 4, Centro de Estudios Rurales Anindos “Bartolome de Las Casas”, 1984, 42.

¹¹⁴ “En Homenaje a La Memoria de Gonzales Prada”, El Sol, 24 July 1923. См. также: Ferdinand Cuadros Villena, La vertiente cusqueña del comunismo peruano, Lima: Editorial Horizonte, 1990, 64.

¹¹⁵ Веласко Арагон собрал обширную коллекцию книг и изданий из Европы и Аргентины. Его коллекция, которая сегодня хранится в Национальном университете, содержит сочинения Кропоткина, Прудона и др.

¹¹⁶ Luis Velasco Aragón, La verdad sobre el fango, 22 de abril de 1923, Cuzco: Impr. H.G. Rozas, 1923. Об одобрительном отношении народа к его речи и его последующем аресте за призыв в социальной революции см.: Sergio Caller, Rostros y rastros, Un caminante cusqueño en el siglo XX, Lima: Fondo Editorial del Congreso del Perú, 2006, 64–65; and Julio Guiterrez, Así Nació Cuzco Rojo: Contribución a su historia política: 1924–1934, Lima: Empresa Humboldt Nicolás Dueñas, 1988, 21.

¹¹⁷ José Tamayo Herrera, El Cusco del Oncenio: Un ensayo de historia regional a través de la fuente de la Revista “Kosko”, Lima: Universidad de Lima, Cuadernos de Historia, VIII, 1989, 28.

¹¹⁹ José Carlos Gutiérrez Samanez, La Generación Cusqueña de 1927, Lima: Editorial Horizonte, 2007, 65.

¹²¹ Caller, Rostros y Rastros, 162; “La Universidad Popular”, El Sol, 14 de mayo de 1924.

¹²² José Carlos Gutiérrez Samanez, personal communication, August 25, 2008. См. также: Tamayo Herrera, El Cuzco del Oncenio, 65–66, 68.

¹²³ “La Universidad Popular y la Solidaridad Estudiantil Obrera”, El Sol, 9 de abril de 1924; “La Universidad Popular”, El Sol, 14 May 1924; “La Universidad Popular Gonzales Prada”, El Sol, 2 June 1924.

¹²⁴ Точная статистика рабочего класса Куско за этот период отсутствует. Учитывая, что в 1920 г. население провинции составляло примерно 37 тыс. человек, справедливо сделать вывод, что численность городского рабочего класса была достаточно невелика. Основная масса рабочих была занята в малых типографских, кожевенных, деревообрабатывающих, обувных, пищевых и механических мастерских и заводах. Строители и транспортники были важными сегментами наёмной рабочей силы.

¹²⁵ Calvo C. Rossano, El Sol 100 años: Periodismo e Historia Local El Diario “El Sol” de Cusco (1900–1950), Cuzco: Instituto Nacional de Cultura, 2002, 69.

¹²⁶ О влиянии ФОРП на рабочее движение Куско см.: Augusto Sarmiento, Eduardo Garcia, Ladislau Valdiesu, interview by Robert J. Alexander, Cuzco, June 8, 1947.

¹²⁷ “El próximo congreso obrero departmental”, El Sol, 22 de marzo de 1922; José Carlos Gutiérrez Samanez, personal communication, August 25, 2008.

¹²⁸ Томас Крюггелер подчёркивает временный характер ФОЛК и оценивает её влияние как минимальное: Thomas Krüggeler, “Indians, Workers, and the Arrival of ‘Modernity’: Cuzco, Peru (1895–1924)”, The Americas, 56:22, October 1999, 185.

¹³⁰ Причины этого неизвестны. Однако важно отметить, что ФОЛК прямо запретила ремесленникам-капиталистам участвовать в конгрессе. См.: “El Próximo Congreso Obrero Departamental”, El Sol, 22 March 1922.

¹³² Классово ориентированные профсоюзы были созданы текстильщиками, шофёрами и плотниками. Сапожники вышли из Ремесленного общества и приняли классовую линию.

¹³³ Об интенсивности провинциальной миграции в Лиму в 1920–1940 гг. см.: Roque García Frías, “Intensidad absoluta y relative de la emigración provinciana aldepartamento de Lima”, Estadística Peruana, 3:5, July 1947, 57.

¹³⁴ José Luis Ayala, Yo Fui Canillita de José Carlos Mariátegui (Auto) Biografía de Mariano Larico Yujra, Lima: Kollao, Editorial Periodistica, 1990, 87, 119, 137–138; Carlos Arroyo, “La experiencia del Comité Central Pro-Derecho Indígena Tahuantinsuyo”, E.I.A.L., 15:1, January–June 2004, 188.

¹³⁵ Тауантинсуйу – самоназвание империи инков, означающее на кечуа «земля четырёх сторон света».

¹³⁷ Урвиола был метисом, но идентифицировал себя как индейца. Он перенял язык, одежду и культуру коренного населения. По отношению к нему применяется термин «индеец-метис», см.: José Luis Rénique, La batalla por Puno: conflicto agrario y nación en los andes peruanos, Lima: Instituto de Estudios Peruanos, 2004, 93.

¹³⁸ Урвиола вначале нашёл пристанище в Арекипе и учился в Национальном университете Сан-Агустин. В итоге он установил контакт с Русиньолем и другими сочувствовавшими анархистам. См.: Ballón Lozada, Cien años de vida política, 29.

¹⁴⁰ Wilfredo Kapsoli, Ayllus del sol: anarquismo y utopia andina, Lima: TAREA, 1984, 152.

¹⁴¹ Из них троих Аюло был самым решительным сторонником автономных рационалистических школ для индейцев. См.: Ricardo Melgar Bao, Sindicalismo y milenarismo en la region andina del perú (1920–1931), Cuernavaca, México: Ediciones Cuicuilco, Escuela Nacional de Antropologia e Historia, 1988, 36.

¹⁴³ По сравнению с комитетом Тауантинсуйу, ФИОРП имела более явную анархо-синдикалистскую структуру и ориентацию. По наблюдению Мариатеги, ФИОРП стремилась организовать индейцев в соответствии с «анархо-синдикалистскими принципами и методами» для достижения социальной революции. См.: José Carlos Mariátegui, Ideologia y Política, Lima: Biblioteca Amauta, 1987, 41–42.

¹⁴⁴ См. анализ индейских крестьянских восстаний в Пуно: Augusto Ramos Zambrano, Tormenta Antiplanica (Rebeliones Indígenas de la Provincia de Lampa, Puno, 1920–1924), Lima: n. ed., 1990; and Melgar Bao, Sindicalismo, 45–47. Сесар Левано отмечает, что ФИОРП имела отношение к восстанию крестьян в асьенде Лаурамарка, Куско, в 1924 г., см.: Caller, Rostros y Rastros, 34. См. также: Arturo Aranda Arrieta and Maria Escalante, Lucha de clases en el movimiento syndical cusqueño, 1927–1965, Lima: G. Herrera Editores, 1978, 65.

¹⁴⁵ См.: Zulema Lehm A. and Silvia Rivera Cusicanqui, Los artesanos libertarios y la ética del trabajo, La Paz, Bolivia: THOA, 1988, 108, fn. 39.

¹⁴⁷ Memoria del Ministro de Gobierno y Policía, Dr. Pedro José Rada y Gama al Congreso Ordinario de 1923, Lima: Impr. del Estado, 1923, x.

¹⁴⁸ См., напр.: “La Raza Indígena y el Centenario”, La Protesta, September 1921.

¹⁴⁹ Сенатор Мигель Гонсалес в 1922 г. сообщал сенату, что злоупотребления, связанные с дорожной мобилизацией, являются непосредственной причиной бунтов и восстаний: Thomas M. Davies Jr., Indian Integration in Peru: A Half Century of Experience, 1900–1948, Lincoln: University of Nebraska, 1974, 84.

¹⁵⁰ Agustín Barcelli S., Historia del Sindicalismo Peruano, Tomo I, Lima: Editorial Jatun-Runa, 1971, 172–179.

¹⁵¹ José Luis Rénique, Los sueños de la sierra: cuzco en el siglo XX, Lima: CEPES, 1991, 95–96.

¹⁵² ФИОРП также настаивала на необходимости создания автономных индейских школ, чтобы преодолеть невежество и покорность. См.: ADA/PFT, Teofilo S. de la Cruz, secretario geneal de turno, Federación Indígena Obrera Regional Peruana a secretaria general de provincial de Espenar (sic!), Cuzco, 26 de enero de 1925.

¹⁵³ Miles Poindexter to Secretary of State, December 15, 1925, D.S., 823.0/508.

¹⁵⁴ Miles Poindexter to Secretary of State, December 29, 1925, D.S., 823.00/509.

¹⁵⁶ Craig W. Wadsworth, Charge d’Affaires, ad interim to Secretary of State, March 8, 1926, D.S., 823.00/514; ADA/PFT, Antonio Neuman, Capitan Comisario a Contraalmirante Prefecto de Departmento, 13 de enero de 1927; AGN/MI, Pablo Palmo a Prefectura de Departmento, 4 de mayo de 1928.

¹⁵⁷ ADA/PFT, Tatto Cano B. secretaria general de Asamblea Popular a Federico G.L. Emmel, 13 de enero de 1927.

¹⁵⁸ Steven Hirsch, “Ideological Transfers and Traces of Anarchist Praxis: Rethinking the Influence of Anarchism on Peru’s APRA Party, 1920–1948”, paper presented at the 53^rd International Congress of Americanists, Mexico City, Mexico, 22 July 2009.

¹ В этой главе рассматриваются две отчасти взаимосвязанные сети: одна, с центром в Гаване, Куба, охватывала почти весь Карибский бассейн; другая простиралась от Лос-Анджелеса до Мехико и охватывала пограничные территории США и Мексики. Осталась в стороне третья сеть, которая связывала испаноязычных анархистов на всём протяжении США, с важными узлами в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, южной Флориде и городской агломерации Нью-Йорка. Иногда Нью-Йорк становился важным конечным пунктом для анархистов-мигрантов, особенно с Кубы и из Флориды, а анархические газеты Нью-Йорка служили средством связи для двух других сетей. Все переводы на английский выполнены автором.

² Эта глава посвящена двум упомянутым сетям, которые рассматриваются по отдельности и в связи, но не следует забывать, что они также взаимодействовали с другими сетями в США и на Пиренейском полуострове – географические рамки исследования не позволяют подробно останавливаться на более широкой взаимосвязи.

³ Joan Casanovas, Bread, or Bullets! Urban Labour and Spanish Colonialism in Cuba, 1850–1898, Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 1998, 223–226; Kirwin Shaffer, Anarchism and Countercultural Politics in Early Twentieth-Century Cuba, Gainesville: University Press of Florida, 2005, 43.

⁷ Mikhail Bakunin, “On Nationality, the State, and Federalism” in Sam Dolgoff (ed.), Bakunin on Anarchism, Montreal: Black Rose Books, 1990, 401–2.

¹⁰ Shaffer, 73; Fe Iglesias García, “Características de la inmigración española en Cuba (1904–1930)”, Economía y Desarrollo, March-April 1988, 87; Consuelo Naranjo Orovio, “Trabajo libre e inmigración española en Cuba, 1880–1930”, Revista de Indias, 52:195/196, 1992, 770.

¹² Shaffer, 91; Casanovas, 193–95; El movimiento obrero cubano: documentos y artículos, vol. 1 (1865–1925), Havana: Editorial de Ciencias Sociales, 1975, 69 and 82.

¹⁴ Shaffer, 92–93; Aline Helg, Our Rightful Share: The Afro-Cuban Struggle for Equality, 1886–1912, Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1995, 117–16.

²¹ Shaffer, 230–32; Barry Carr, “Mill Occupations and Soviets: The Mobilisation of Sugar Workers in Cuba 1917–1933”, Journal of Latin American Studies, 28, 1996, 156–57; Sam Dolgoff, The Cuban Revolution: A Critical Perspective, Montreal: Black Rose Books, 1977, 55–117; Frank Fernández, El anarquismo en Cuba, Madrid: Fundación Anselmo Lorenzo, 2000, 82–122.

²² Gary R. Mormino and George E. Pozzetta, “Spanish Anarchism in Tampa, Florida, 1886–1931” in Dirk Hoerder (ed.), “Struggle a Hard Battle”: Essays on Working-Class Immigrants, Dekalb: Northern Illinois University Press, 1986, 175.

²³ Gerald Poyo, “The Anarchist Challenge to the Cuban Independence Movement, 1885–1890”, Cuban Studies, 15:1, 1985, 35.

²⁵ Juan José Cruz, “You Can’t Go Home, Yankee: Teaching U.S. History to Canary Islands Students”, The History Teacher, 35: 3, 2002, 362–3; Casanovas, 227.

³⁰ Olga Cabrera, “Enrique Creci: un patriota obrero”, Santiago, 36, December 1979, 146.

³³ El Esclavo, January 22, 1896, 1 and 4; February 20, 1896, 4; January 13, 1897, 2; February 24, 1897, 4.

³⁴ Durward Long, “‘La Resistencia’: Tampa’s Immigrant Labour Union”, Labor History, 6, 1965, 195; Mormino and Pozzetta, 188.

³⁶ Nancy A. Hewitt, Southern Discomfort: Women’s Activism in Tampa, Florida, 1880s–1920s, Urbana: University of Illinois Press, 2001, 115.

³⁷ Блестящий и проницательный анализ проблем расового, классового, гендерного и этнического характера в Тампе содержит работа Хьюитт (см. примеч. 36).

³⁸ La Federación, “Suplemento a La Federación de Tampa, Fla.”, September 10, 1901.

³⁹ Расчёт был произведён по спискам жертвователей, публиковавшимся на четвёртой странице «Земли» в 1903–06 гг.

⁴¹ A.G. Quintero-Rivera, “Socialist and Cigarmaker: Artisans’ Proletarianization in the Making of the Puerto Rican Working Class”, Latin American Perspectives, 10:2–3, 1983, 21–24.

⁴² Quintero-Rivera, 28. См. также: Norma Valle Ferrer, Luisa Capetillo: Historia de una mujer proscrita, San Juan, Puerto Rico: Editorial Cultural, 1990, 34–36.

⁴³ Miles Gavin, “The Early Development of the Organised Labour Movement in Puerto Rico”, Latin American Perspectives, 3:3, 1976, 28–30.

⁴⁴ Rubén Dávila Santiago, “El pensimiento social obrero a comienzas del siglo XX en Puerto Rico”, Revista Historia, 1:2, 1985, 164.

⁴⁵ Gavin, 27–28. [День труда в США отмечается в первый понедельник сентября. – Примеч. пер.]

⁴⁶ ¡Tierra!, June 24, 1905, 3; and Cultura Obrera (New York), May 22, 1915. Последний номер включает некролог Хуану Вилару, который занимался на острове корреспондентской и организационной работой до своей смерти в мае 1915 г.

⁵⁴ Julio Ramos (ed.), Amor y anarquía: Los escritos de Luisa Capetillo, San Juan, Puerto Rico: Ediciones Huracán, 1992, 34–35, 75–78.

⁵⁵ Procedimientos del sexto congreso obrero de la Federación Libre de los Trabajadores de Puerto Rico. Celebrado del 18 al 24 de marzo de 1910, en la ciudad de Juncos, R., San Juan, Puerto Rico: Tipografía de M. Burillo & Co., 1910.

⁵⁷ El Comunista, May 15, 1920, 3; July 10, 1920, 2; July 31, 1920, 2; and, August 14, 1920, 4.

⁶¹ El Comunista, February 19, 1921, 4. «Значительными» эти суммы были с точки зрения El Comunista, поскольку, как упоминалось выше, анархическое движение Тампы к 1920‑м по большей части утратило своё влияние.

⁶² Luis Navas, El movimiento obrero en Panamá (1880–1914), San José, Costa Rica: Editorial Universitaria Centroamericana, 1979, 120–125; Julie Greene, “Spaniards on the Silver Roll: Labour Troubles and Liminality in the Panama Canal Zone, 1904–1914”, International Labour and Working Class History, 66, 2004, 82.

⁶³ Angel Cappelletti, Hechos y figuras del anarquismo hispanoamericano, Madrid: Ediciones Madre Tierra, 1990, 41–42. По иронии, Бакунин проезжал через Панаму в 1861 г., во время своего побега из Сибири в Лондон.

⁶⁴ Davíd Viñas, Anarquistas en América Latina, México, D.F.: Editorial Katun, 1983, 99.

⁶⁸ Navas, 146–47; Michael Conniff, Black Labour on a White Canal: Panama, 1904–1981, Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1985, 38.

⁷⁴ Общую историю расколов на Кубе и их преодоления см.: Shaffer, Anarchism and Countercultural Politics in Early Twentieth-Century Cuba, 178–83.

⁷⁵ Грин, основываясь на документах КПК, приходит к выводу, что анархизм здесь исчез к 1912 г. Greene, 93–94.

⁸⁰ ¡Tierra!, July 16, 1914, 2, and July 23, 1914, 2 (quote from the latter).

⁸² Peter Marshall, Demanding the Impossible: A History of Anarchism, London: Harper Collins, 1992, 510; Donald Hodges, Mexican Anarchism after the Revolution, Austin: University of Texas Press, 1995, 11; Juan Gómez-Quiñones, Sembradores. Ricardo Flores Magón y el Partido Liberal Mexicano: A Eulogy and Critique, Monograph No. 5, Los Angeles: Aztlan Publications, Chicano Studies Centre, UCLA, 1973, 120–124.

⁸³ Norman Caulfield, Mexican Workers and the State: From the Porfiriato to NAFTA, Fort Worth: Texas Christian University Press, 1998, 20–43.

⁸⁴ W. Dirk Raat, Revoltosos: Mexico’s Rebels in the United States, 1903–1923, College Station: Texas A&M Press, 1981, 40–62.

⁸⁵ Ward Albro, Always a Rebel: Ricardo Flores Magón and the Mexican Revolution, Fort Worth: Texas Christian University Press, 1992, 7–80. См. также: David Poole (ed.), Land and Liberty: Anarchist Influences in the Mexican Revolution: Ricardo Flores Magón, Montreal: Black Rose Books, 1977, 8–16; Marshall, 510–11; Salvador Hernández Padilla, El magonismo: Historia de una pasión libertaria, 1900–1922, Mexico City: Ediciones Era, 1984/1988, 13–135; and Ricardo Cuahtémoc Esparza Valdiva, El fenómeno magonista en México y en Estados Unidos, 1905–1908, Universidad Autónoma de Zacatecas, 2000.

⁸⁷ Ward Albro, To Die on Your Feet: The Life, Times, and Writings of Práxedis G. Guerrero, Fort Worth: Texas Christian University Press, 1996, 38–64; Eugenio Martínez Núñez, Perfiles Revolucionarios: La vida heróica de Práxedis G. Guerrero, Mexico City: Talleres Gráficos de la Nación, 1960, 222–37.

⁹⁰ W.C. Owen, “The Mexican Revolution: Its Progress, Causes, Purpose and Probable Results”, Los Angeles: Regeneración, 1912, 3.

⁹³ Shaffer, 176–84; James Sandos, Rebellion in the Borderlands: Anarchism and the Plan de San Diego, 1904–1923, Norman: University of Oklahoma Press, 1992, 135; John Hart, Anarchism and the Mexican Working Class, 1860–1931, Austin: University of Texas Press, 1978, 111–14.

⁹⁷ Regeneración, August 9, 1913, 2. Бланку этот конфликт почти не затронул, и она недолгое время издавала анархо-феминистскую газету в Лос-Анджелесе. См., напр.: Pluma Roja, November 5, 1913.

¹⁰² Regeneración, February 21, 1914, 3. В 1920 г. Паласьос жил в Тампе и регулярно жертвовал деньги для пуэрториканского El Comunista.

¹¹⁶ Barry Carr, “Marxism and Anarchism in the Formation of the Mexican Communist Party, 1910–19”, Hispanic American Historical Review, 63:2, 1983, 288–89.

¹¹⁷ Caulfield, 36–52. Это не значит, что анархические тенденции полностью исчезли в Мексике с середины 1920‑х. Анархисты и их идеи влияли на развитие Мексиканской коммунистической партии в 1920‑е, и Энрике Флорес Магон сыграл свою роль в этом процессе.

¹ Общий обзор анархического и синдикалистского движения Аргентины представлен во вводной главе. – Примеч. ред.

² Rubén Eduardo Bittloch, “La théorie de la violence dans l’anarchisme argentin, 1890–1910”, Mémoire de Diplôme, Paris: École des Hautes Études de Sciences Sociales, 1982; Guy Bourdé, La Classe ouvrière argentine (3 vols.), Paris: L’Harmattan, 1987; Martín Casaretto, Historia del movimiento obrero argentino (2 vols.), Buenos Aires: Impr. Lorenzo, 1947; Sebastián Marotta, El movimiento sindical argentino. Sugénesis y desarrollo, 1857–1907 (3 vols.), Buenos Aires: El Lacio, 1960–70; Hiroshi Matsushita, Movimiento obrero argentino, 1930–1945. Sus proyecciones en los orígenes del peronismo, Buenos Aires: Siglo Veinte, 1983; Jacinto Oddone, Gremialismo proletario argentino, Buenos Aires: Ediciones Libera, 1949; Marcelo Segall, “Europeos en la iniciación del sindicalismo latinoamericano”, in Magnus Morner et al. (eds.), Capitales, empresarios y obreros europeos en América latina, vol. 1, Stockholm: Instituto de Estudios Latinoamericanos de la Universidad de Estocolmo, 1983; Jorge Solomonoff, Ideologías del movimiento obrero y conflicto social: de la organisación nacional a la primera guerra mundial, Buenos Aires: Editorial Proyección, 1971; David Tamarin, The Argentine Labour Movement, 1930–1945: A Study in the Origins of Peronism, Albuquerque: University of New Mexico Press, 1985; Juan Carlos Torre, “Le role du syndicalisme dans les origines du Péronisme”, Thèse de 3^e Cycle, Paris: École des Hautes Études de Sciences Sociales, 1982; Gonzalo Zaragoza Rivera, “Orígen del anarquismo en Buenos Aires, 1886–1901”, Ph.D. diss., Universidad de València, 1972; and Zaragoza Rivera, Anarquismo argentino (1876–1902), Madrid: Ediciones de la Torre, 1996.

³ David Viñas, Anarquistas en América Latina, Mexico: Editorial Katún, 1983.

⁴ José Aricó, La hipótesis de Justo. Escritos sobre el socialismo en América, Latina Buenos Aires: Editorial Sudamericana, 1999.

⁵ Такие представления распространены в литературе об иммиграции и профсоюзном движении в Аргентине. Одна из первых работ на английском, содержащая подобные утверждения: David Rock, Politics in Argentina, 1890–1930: The Rise and Fall of Radicalism, Cambridge: Cambridge University Press, 1975.

⁶ Juan Suriano, Anarquistas. Cultura política libertarian en Buenos Aires, 1890– 1910, Buenos Aires: Manatial, 2001, 80–83, 87, 167.

⁸ Ср.: María Laura Moreno Sainz, Anarchisme argentin, 1890–1930. Contribution à une mythanalyse, Lille: Atelier national de reproduction des theses, 2004.

⁹ Jacy Alves de Seixas, Mémoire et oubli. Anarchisme et syndicalisme révolutionnaire au Brésil, Paris: Editions de la Maison des Sciences de l’Homme, 1992, 159.

¹⁰ Ср.: Edgardo Bilsky, La FORA y el movimiento obrero (1900–1910), Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1985; Diego Abad de Santillán, La F.O.R.A., ideología y trayectoria, Buenos Aires: Editorial Proyección, 1971; José Elías Niklison, “La Federación Obrera Regional Argentina”, Boletín del Departamento Nacional del Trabajo, April 1919.

¹¹ Термин заимствован из: Martha A. Ackelsberg, Free Women of Spain: Anarchism and the Struggle for the Emancipation of Women, Bloomington: Indiana Press, 1991, 33–34.

¹³ Rudolf Rocker, Nationalism and Culture, transl. Ray E. Chase, Los Angeles: Rocker Publications Committee, 1937, 535.

¹⁴ Ср.: Juan Lazarte, Federalismo y descentralización en la cultura argentina, Buenos Aires: Cátedra Lisandro de la Torre, 1957. Федерализм, по мнению Ласарте, предшествовал возникновению Аргентинской республики, уходя корнями в местные народные движения против испанской монархии во всех колониальных регионах (Ibid., 130–140). В его защиту были направлены народные восстания XIX в., узурпированные федералистскими каудильо, а затем народная борьба против централизованного государства, которое стремилось подорвать экономическую основу федерализма, стимулируя развитие капитализма.

¹⁵ Ср.: Martine Guibert & Sebastien Velut, “Retour au rivage: Le littoral argentin dans les années 1990”, in Alain Musset (ed.), Les Littoraux latino-américains. Terres à découvrir, Paris: Éditions de l’Institut des Hautes Etudes d’Amérique Latine, 1998; Clifton B. Kroeber, The Growth of the Shipping Industry in the Rio de la Plata Region, 1794–1860, Madison: University of Wisconsin Press, 1957; Silvia B. Lazzaro, Estado, capital extranjero y sistema portuario argentino, 1880–1914 (2 vols.), Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1992; Norberto Aurelio López, “Antecedentes y organisación de las sociedades de resistencia. Los trabajadores portuarios y marítimos”, in Junta de Estudios Históricos del Puerto Nuestra Señora Santa María del Buen Ayre, Primer congreso iberoamericano de historia de los puertos, vol. 1, Buenos Aires: 1991; Ricardo Ortiz, Valor económico de los puertos argentinos, Buenos Aires: Editorial Losada, 1943.

¹⁶ Социальный католицизм и политический радикализм зародились в ходе борьбы за обеспечение политического и социального гражданства для представителей рабочего и среднего классов аргентинского происхождения, которая шла с конца XIX в. до введения всеобщего избирательного права для мужчин в 1912 г. Оба движения активно участвовали в первоначальной формулировке националистического дискурса в 1910‑е–20‑е, и оба неустанно боролись за лояльность докеров и матросов с анархическим и революционно-синдикалистским рабочим радикализмом. Ср.: Nestor Auza, Aciertos y fracasos del catolicismo argentino (3 vols.), Buenos Aires: Docencia Don Bosco-Guadalupe, 1987; Héctor Recalde, La Iglesia y la cuestión social (1874–1910), Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1985; Rock, Politics in Argentina; Juan Guillermo Torres, “Labour Politics of Radicalism in Argentina, 1916–1930”, Ph.D. diss., University of California at San Diego, 1982.

¹⁷ Iaácov Oved, El anarquismo y el movimineto obrero en Argentina, Mexico: Siglo XXI, 1978, 423. Либертарная этика и «пропаганда действием» европейской анархо-коммунистической традиции, которую представляли Малатеста и Кропоткин, сочетались в Аргентине с анархо-синдикалистской доктриной, защитником которой был Антонио Пельисер Парайре, выступавший за федерацию обществ сопротивления среди рабочих и открытый союз с другими автономными социальными и культурными организациями.

¹⁸ Antonio Pellicer Paraire, “Organisación obrera”, La Protesta Humana, 17 November 1900–1 June 1901.

¹⁹ Diego Abad de Santillán, Memorias, 1897–1936, Barcelona: Planeta, 1977, 63.

²⁰ Charles Tilly, “Contention and the Urban Poor in Eighteenth and NineteenthCentury Latin America” in Silvia M. Arrom and Servando Ortoli (eds.), Riots in the Cities: Popular Politics and the Urban Poor in Latin America, 1765–1910, Washington, D.C.: Scholarly Resources, 1996, 230.

²¹ После ухода десяти социалистических профсоюзов со II конгресса ФОРА в 1902 г. одно только ОСПРС представляло 3 200 членов, или 42%, из 7 630 рабочих в оставшихся 31 профсоюзе. См. Diego Abad de Santillan, El movimiento anarquista en la Argentina (desde sus comienzos hasta 1910), Buenos Aires: Editorial Argonauta, 1930, 80–84.

²² El Reporter del Puerto, 1 September 1903; La Protesta Humana, 5 September 1903.

²³ La Vanguardia, 14 November 1903; El Reporter del Puerto, 23 November 1903; El Progreso de La Boca, 13 December 1903.

²⁶ El Perseguido, 18 May 1890, cited in José Moya, “The Positive Side of Stereotypes: Jewish Anarchists in Early Twentieth-Century Buenos Aires”, Jewish History, 18, 2004, 19–48.

²⁷ Prefectura General de Puertos, Sociedades gremiales en el puerto, Buenos Aires: 1904.

²⁹ Diego Abad de Santillan, 148–154; El Diario, 11 November 1904 and 22–23 November 1904; La Organisación Obrera, 25 November 1904; La Prensa, 15 November 1904; Hobart Spalding, La Clase trabajadora argentina. Documentos para su historia, 1890–1912, Buenos Aires: Editorial Galerna, 1970, 440–442.

³¹ Prefectura General de Puertos, División de Investigaciones, Copiador interno n. 6 (1905/1906), 60–67, 12/01/1905; Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 21 (1905/1906), 59, 09/25/1905.

³² La Vanguardia, 3 October 1905 and 4 October 1905; Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 21, 1905/1906, 197–199, 10/04/1905.

³³ Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 21, 1905/1906, 263–264, 267, 377–379, 392–393 & 436; 10/18/1905, 10/20/1905,12/04/1905, 12/15/1905 & 01/03/1906; Copiador de investigaciones n. 24, 1906, 503–504, 09/28/1906; Boletín del Comité Ejecutivo del Partido Socialista, 18 November 1905; La Vanguardia, 26 January 1906; La Protesta, 1 February 1906.

³⁴ Policía Federal, Division Orden Social, Copiador de Investigaciones n. 23, 1906, 227–229, 302–303, 424–425 & 466–470, 06/10/1906, 06/13/1906, 06/22/1906 & 06/25/1906.

³⁶ В 1905 г. синдикалисты – сторонники единого федеративного рабочего движения безуспешно пытались примирить анархическую ФОРА и склонявшийся к социализму ВСТ, который в августе того же года принял революционно-синдикалистские установки. В 1906 г. синдикалистская фракция была исключена из Социалистической партии, что привело к созданию Синдикалистской социалистической группы (Agrupación Socialista Sindicalista) и усилению влияния синдикалистов в рабочем движении, как в сфере влияния анархистов, так и за её пределами. Работа синдикалистов, целью которой было реорганизовать существующую рыхлую федерацию местных межпрофессиональных анархических альянсов и консолидировать параллельную национальную федерацию флотских профсоюзов, началась после неудачной забастовки машинистов в 1905 г. и увенчалась созданием синдикалистской ФОМ в 1910 г. См., напр.: Edgardo Bilsky, “Campo politico y representaciones sociales: Estudio sobre el sindicalismo revolucionario en Argentina”, mimeo, n.d., and “La diffusion de la pensée de Sorel et le syndicalisme revolutionnaire en Argentine”, Estudos, No. 5, November 1986; and various issues of La Acción Socialista and La Aurora del Marino, 1905–1906.

³⁷ Por la unidad del proletariado, viva la Liga obrera naval!, flyer dated April 1907; CGT, 6 July 1934. Всё более радикальные публикации о профсоюзах моряков, появлявшиеся в социалистической газете La Vanguardia (“Авангард”) и революционно-синдикалистском органе La Acción Socialista (“Социалистическое действие”), отражали сближение между взглядами руководства ОСМК и синдикалистской доктриной, пропагандировавшейся ВСТ. Анархическая ФОРА, со своей стороны, также активизировала защиту интересов матросов. 18 января собрание извозчиков по предложению ФОРА решило отправить финансовую помощь генуэзским морякам, бастовавшим в Италии. Ср.: Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 27, 1906/1907, 323–325, 01/19/1907; La Protesta, 01/25/1907, 01/27/1907 and 01/29/1907.

³⁹ La Protesta, 15 February 1907; Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 27, 1906/1907, 472–473 & 477–480, 02/09/1907 & 02/12/1907; Copiador de investigaciones n. 29, 1907, 124–125 & 135–137, 05/21/1907 & 05/22/1907; Prefectura General de Puertos, División de Investigaciones, Copiador interno n. 7 (1906/1907), 220, 225–231 & 355–356, 02/11/1907, 02/14/1907 & 05/22/1907.

⁴⁰ Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 27, 1906/1907, 475–476, 02/11/1907; “El boycot de la casa Dreyfus”, SROPC flyer dated 02.14.1907. (В листовке также цитируются слова Серафина Ромеро о «сомнительной морали» функционеров ЛОНА.)

⁴¹ Policía Federal, División Orden Social, Copiador de investigaciones n. 35, 1908, 229–230, 03/25/1908; La Protesta, 6 December 1908.

⁴² La Prensa, 13 December 1916; La Epoca, 6 December 1908; 15–16 December 1916, 17 December 1916; Solidaridad con la huelga maritima, FORA flyer dated 1 January 1917.

⁴⁴ José Elías Niklison “La Federacion obrera maritima”, Boletín del Departamento Nacional del Trabajo, n. 40, Feb. 1919, 72–74.

⁴⁵ José Elías Niklison, “La Federacion obrera regional argentina”, Boletín del Departamento Nacional del Trabajo, n. 41, April 1920, 37; Edgardo Bilsky, La semána trágica, Buenos Aires: Centro Editor de América Latina, 1984, 27–28; Policía Federal, Sección Orden Social, Memoria de investigaciones, 1918, Buenos Aires, 1919.

⁴⁶ La Concordia, 3 August 1919, 2 October 1919, 17 July 1920, 21 February 1922.

⁴⁷ Policía de la Capital, División de Investigaciones, sec. 22, Copiador de notas n. 195, 1918–1919, 475–478; La Organisación Obrera, 20 January 1919.

⁴⁸ Ср.: Manuel Carlés, Definición de la Liga Patriótica Argentina (Guia del buen sentido social), Buenos Aires: n. ed., 1920.

⁴⁹ La Organisación Obrera, 15 February 1919, 1 March 1919 and 8 March 1919; La Vanguardia, 6 April 1920, 15 April 1920; La Organisación Obrera, 1 March 1919; Federación obrera maritima, “Los trabajadores del mar no se resignan”, flyer dated 20 February 1919.

⁵⁰ La Organisación Obrera, 22 February 1919 and 22 March 1919; Prefectura General de Puertos, Memoria del año 1919, Buenos Aires, 1919; 45–48. Лобби судовладельцев и подрядчиков, связанное с АНТ, активно выступало против декрета. Ср.: La Oficialización de los trabajos portuarios, Buenos Aires: Oficina de Publicaciones de la Asocación Nacional del Trabajo, 1921; Federación Obrera Marítima, Memoria 1918– 1919, Buenos Aires, 1920, 59–62. Длинный список судоходных и подрядных фирм, которые на текущий момент подчинились декрету, был напечатан в La Vanguardia от 7 апреля 1919 г. Аргументы против декрета появлялись в разных номерах газеты АНТ La Concordia всю зиму 1919 г.

⁵² Tribuna Proletaria, 27 November 1919 and 28 November 1919; Policía Federal, Sección Orden Social, Memoria de investigaciones 1919, 49.

⁵³ Prefectura General de Puertos, Copiador de Notas n. 19, 11/15/1919. Policía de la Capital, sección 24, Copiador n. 216, 03/03/1920 & 03/05/1920; 57–65 & 69–72.

⁵⁴ La Vanguardia, 15 December 1920; Prefectura General de Puertos, Copiador de Notas n. 3, 01/12/1921.

⁵⁵ О забастовке 1921 г. см.: Jeremy Adelman, “State and Labour in Argentina: The Portworkers of Buenos Aires, 1910–1921”, Journal of Latin American Studies, 25, 1993, 73–102.

⁵⁷ La Vanguardia, 20 April 1921, 8 May 1921 and 3 June 1921; La Concordia, 24 May 1921 and 26 May 1921; La Prensa, 12 May 1921, 13 May 1921, and 14 May 1921; Asociación Nacional del Trabajo, Memoria y Balance 1920–1921, Buenos Aires, 1921, 57; Boletín de Servicios de la Asociación Nacional del Trabajo, 20 May 1921 and 5 June 1921; Sandra McGee Deutch, Counterrevolution in Argentina, 1900–1932: The Argentine Patriotic League, Lincoln: University of Nebraska Press, 1986, 120–121.

⁵⁸ La Organisación Obrera, 4 June 1921 and 18 June 1921; La Vanguardia, 31 May 1921 and 1 June 1921.

⁵⁹ Boletín de servicios de la Asociación Nacional del Trabajo, 5 March 1922; Policía de la Capital, sección 24, Copiador de Notas n. 233, 02/24/1922.

⁶⁰ La Antorcha, 1 February 1924, 6 May 1924, 25 September 1925, 9 September 1925 and 16 October 1925.

⁶¹ La Unión del Marino, June 1923and September 1923; Bandera Proletaria, 26 May 1923 and 9 June 1923.

⁶⁴ La Internacional, 24 September 1925; Prefectura General Marítima, Memoria 1925, 69–71; La Vanguardia, 9 August 1925, 16 August 1925, 1 September 1925 and 3 September 1927.

⁶⁵ La Vanguardia, 5 April 1927, 24 June 1927 and 2 September 1927; La Unión del Marino, August 1927.

⁶⁶ Bandera Proletaria, 8 October 1927, 14 October 1927 and 26 November 1927; La Vanguardia, 1 December 1927; La Protesta, 24 October 1926 and 10 April 1927; La Prensa, January 1927–June 1927; Libertad, 9 January 1928; Prefectura General Marítima, Memoria 1927, 54.

⁶⁷ La Protesta, 29 November 1927, 21 December 1927, 29 December 1927, 31 December 1927 and 21 January 1928; Prefectura General Maritima, Memoria 1927, 60.

⁶⁸ Bandera Proletaria, 2 June 1928; Libertad, 6 June 1928; El Obrero Portuario, 1 June 1928.

⁶⁹ Bandera Proletaria, 09/27/1928; La Internacional 26 March 1927, 20 October 1928, 27 October 1928 and 20 April 1929; El Marino Rojo, 15 October 1928 and 13 November 1928; La Voz del Marino, 21 October 1928; Boletín de Servicios de la Asociación del Trabajo, 20 October 1928.

⁷⁰ Ср.: Geoffroy de Laforcade, “Solidarity, Stigma, and Repertoires of Memory: The Foreigner and the Nation in La Boca del Riachuelo, Buenos Aires, mid‑19^th to mid‑20^th Century”, Latin American Essays, MACLAS, vol. XIX, 2006.

⁷¹ Ср. Geoffroy de Laforcade, “A Laboratory of Argentine Labour Movements: Men’s Work, Trade Unions and Social Identities on the Buenos Aires Waterfront, 1900–1950”, Ph.D. diss., Yale University, 2001.

⁷² Pierre-Joseph Proudhon, “Du principe fédératif et de la nécessité de reconstituer le parti de la révolution” (1863), cited by Pierre Ansart, Marx et l’anarchisme, Paris: Presses Universitaires de France, 1969, 266–267.

¹ Marco Pamplona, Revoltas, repúblicas e cidadania. Nova York e Rio de Janeiro na consolidação da ordem republicana, Rio de Janeiro: Record, 2003.

² Sérgio Buarque de Holanda, Raízes do Brasil, São Paulo: Companhia das Letras, 1997, 1048.

³ Sheldon Leslie Maram, Anarquistas, imigrantes e o movimento operário brasileiro. 1890–1920, Rio de Janeiro: Paz e Terra, 1979; Angelo Trento, Là dov’è la raccolta del caffè. L’emigrazione italiana in Brasile, 1875–1940; Padova, Antenore, 1984; Michael M. Hall and Paulo Sérgio Pinheiro, A classe operária no Brasil, 1889–1930. Documentos, vol. 1: O movimento operário, São Paulo: Editora Alfa Omega, 1979.

⁴ Бенжамин Мота, молодой адвокат-республиканец из Сан-Паулу, создал революционную группу после своей поездки в Париж, а в 1897 г. стал анархистом. На следующий год он издал одну из первых бразильских книг об идеях анархизма, называвшуюся Rebeldias (“Дух восстания”). Он был редактором газеты O Rebate (“Ответ”) и антиклерикального журнала A Lanterna (“Светоч”), а также сотрудничал в нескольких других газетах. Как адвокат он защищал многих анархистов, синдикалистов и социалистов, которым грозила депортация.

⁵ Эдгард Лойенрот родился в 1881 г. в штате Сан-Паулу и вырос в одноимённом городе. Его отец, немец, происходил из итальянской области Трентино – Альто-Адидже, в то время провинции Австро-Венгрии; его мать была бразильянкой. Он работал наборщиком и состоял в Социалистическом кружке (Circulo Socialista) – который следовал принципам Второго Интернационала, – пока в 1903 г. не стал анархистом. Будучи выдающимся автором и оратором, он участвовал в создании профсоюза печатников в 1904 г., в котором важную роль играл его брат Жуан. Эдгард сменил Моту в качестве редактора A Lanterna, наряду с этим участвовал в редактировании Luta Operária (“Рабочая борьба”), органа Рабочей федерации Сан-Паулу (ФОСП), A Folha do Povo (“Народный листок”, позднее ежедневник), A Guerra Social (“Социальная борьба”), Ecléctica, A Plebe (“Народ”, позднее ежедневник) и Ação Directa (“Прямое действие”, ежедневник). В 1917 г. он судился как предполагаемый организатор всеобщей забастовки. Умер в 1968 г.

⁶ “Estatutos da Liga de Resistência dos Operários e Operárias das Fábricas de Tecidos de São Paulo”, Gazeta Operária (“Workers Gazette”), 30 November 1902. Социалистическая газета Avanti! (“Вперёд!”), в этот период еженедельная, публиковала официальные сообщения текстильного профсоюза. Названная в честь итальянской Avanti!, она начала выходить в 1900 г. и служила важным ориентиром для рабочих Сан-Паулу в течение 12 лет её издания (1900–08, 1914–17, 1919). Все материалы в ней были на итальянском, с редкими исключениями, как, напр., воззвание 1907 г.

⁷ Cláudio Batalha, Movimento operário na Primeira República, Rio de Janeiro: Zahar, 2000, 14–21.

⁸ Alceste De Ambris, “Il movimento operaio nello Stato di São Paulo”, in Il Brasile e gli italiani, Florence, 1906, 845. Де Амбрис, живший в Бразилии в 1898–1903 и 1908–11 гг., был одним из главных лидеров трудящихся в первых профсоюзах Сан-Паулу в начале XX в.; в Италии он продолжал переписку с бразильскими рабочими организациями.

⁹ Существовали профсоюзы транспортников, металлистов, текстильщиков, плотников и краснодеревщиков, каменщиков, отделочников, водопроводчиков и жестянщиков, сапожников, пекарей, макаронников, стеклоделов, камнерезов, печатников, шляпников, официантов, ювелиров, швейников, носчиков кирпича и два производственных профсоюза, один из которых объединял рабочих комбината Матараццо (крупнейшего промышленного предприятия в городе), а другой – работниц большой прачечной «Паулиста». См. материалы Avanti!, A Luta Proletaria и La Battaglia за 1907 г., в особ.: “Movimento Operaio”, “Movimento Sindacale”, “La conquista delle otto ore”, Avanti!, from n. 1683, May 2 to n. 1706, May 29. См. также: Repatriation Trial of Giulio Sorelli, Arquivo Nacional, Rio de Janeiro, Ministério da Justiça e Negócios Interiores, IJJ7, nr. 179.

¹⁰ Warren Dean, “A industrialização durante a República Velha”, in Boris Fausto (ed.), História geral da civilização brasileira, tomo III, vol. 1, Rio de Janeiro/São Paulo: Difel, 1978, 258; Paulo Sérgio Pinheiro, “O proletariado industrial na Primeira República”, in Ibid., vol. 2, 1978, 141.

¹³ Cláudio Batalha, “Cultura associativa no Rio de Janeiro da Primeira República”, in Cláudio Batalha, Fernando Teixeira da Silva, Alexandre Fortes (eds.), Culturas de classe, Campinas: Editora da Unicamp, 2004, 95–119.

¹⁴ См.: Antonio Luigi Negro and Flávio Gomes, “Além de Senzalas e Fábricas uma história social do trabalho”, Tempo Social: Revista de Sociologia da USP, 18:1, 2006, 217–240. См. также: Batalha, Movimento operário, 2000.

¹⁵ Заслуживает упоминания, как живой пример интернационализма, Карлус Маригелла, который родился в Салвадоре, Баия, в 1911 г., являлся известным коммунистическим лидером с 1932 г. и погиб в 1969 г., попав в засаду полиции в Сан-Паулу. Его отец Аугусто Маригелла был механиком и анархистом из Феррары в северной Италии, а мать Мария Рита де Насименту была дочерью чёрных рабов хаусанского происхождения.

¹⁶ Согласно этому закону – принятому по образцу аргентинского Закона о проживании 1902 г. – любой иностранец, причастный к убийству, сутенёрству, забастовке или мятежу, мог быть депортирован. Вначале он применялся только к иммигрантам, прожившим в Бразилии менее двух лет, но в 1913 г. это ограничение было снято. Всего за 1907–21 гг. из страны было выслано 556 иммигрантов, по данным официальной статистики (Anuário Estatístico do Brasil, Ano V, 1939–40, 1428).

¹⁷ Данные взяты из: Trento, 23; Michael Hall, “The Origins of Mass Immigration in Brazil”, Ph.D. diss., Columbia University, 1971; Maria Thereza Schorer Petrone, “Imigração”, in Boris Fausto (ed.), História geral da civilização brasiliera, tomo III, vol. 2, Rio de Janeiro/São Paulo: Difel, 1978.

¹⁸ Oscar Monteiro, Almanak historico-litterario do Estado de São Paulo para o anno de 1896, São Paulo: Oscar Monteiro, n.d., 264–265.

¹⁹ Boris Fausto, Trabalho urbano e conflito social, Rio de Janeiro: Paz e Terra, 1977, 31.

²⁰ Antônio Francisco Bandeira Júnior, A indústria no Estado de São Paulo em 1901, São Paulo: Tipographia do Diário Oficial, 1901.

²¹ Boletim do Departamento Estadual do Trabalho (“Bullettin of the State Department of Labour”), São Paulo, 1912.

²⁵ Этого не было в межклассовых художественных и рекреационных ассоциациях иммигрантов: уставы некоторых из них запрещали принимать в них чёрных.

²⁶ Luigi Biondi, “La stampa anarchica italiana in Brasile: 1904–1915”, Honours diss., Facoltà di Lettere e Filosofia, Università degli Studi di Roma “La Sapienza”, 1995.

²⁷ Claudia Feierabend Baêta Leal, “Pensiero e Dinamite – Anarquismo e repressão em São Paulo nos anos 1890”, Ph.D. diss., IFCH, Universidade Estadual de Campinas, 2006.

²⁸ Benjamim Mota, “Notas para a História – Violências Policiais contra o Proletariado – Ontem e Hoje”, A Plebe, May 31 1919, 3–4, in Pinheiro and Hall, 23–4.

²⁹ О газете см.: Edilene Toledo, “O Amigo do Povo: grupos de afinidade e a propanda anarquista em São Paulo no início do século XX”, MA diss., IFCH, Unicamp, 1992.

³⁰ Carlo Romani, Oreste Ristori: uma aventura anarquista, São Paulo: Annablume, Fapesp, 2002; Edilene Toledo, Anarquismo e Sindicalismo Revolucionário. Trabalhadores e militantes em São Paulo na Primeira República, São Paulo: Editora Fundação Perseu Abramo, 2004.

³² Фашизм представлял себя как наследника революционно-синдикалистской традиции, разрабатывая свой корпоративистский проект. Это достаточно сложный вопрос, особенно когда мы рассматриваем обескураживающий переход некоторых революционных синдикалистов к фашизму. Тем не менее очевидно, что фашизм эксплуатировал идеи синдикализма, превращая их в нечто весьма далёкое от оригинала. См.: Edilene Toledo, Travessias Revolucionárias: idéias e militantes sindicalistas em São Paulo e na Itália (1890–1945), Campinas, SP: Editora da Unicamp, 2004.

³⁴ Эта идея высказывалась многими анархическими мыслителями, включая Бакунина и Малатесту, и разделялась их последователями, что объясняет длительную популярность анархизма в странах, где крестьяне и ремесленники составляли большинство трудящихся даже в начале индустриальной эпохи, таких как Италия, Испания и Россия.

³⁵ Они не только распространяли идеи анархизма среди рабочих и осуждали эксплуатацию на плантациях и фабриках, но и обращались к обществу в целом, поскольку в конечном итоге желали преобразить всё человечество. Например, в 1905–06 гг. поэт Рикардо Гонсалвис публиковал колонки об анархизме в ежедневной газете O Comércio de São Paulo, получив возможность рассказать о ежедневной борьбе за выживание читателям мейнстримной прессы. См.: Antonio Arnoni Prado, “O Cenário para um Retrato: Ricardo Gonçalves”, in Antonio Arnoni Prado (ed.), Libertários no Brasil, São Paulo: Brasiliense, 1986.

³⁶ Luigi Damiani, “Deviazioni e specializzazioni”, La Barricata, November 17, 1912, 2. Дамьяни, вероятно, был самым влиятельным анархистом в Сан-Паулу – и во всей Бразилии. Он родился в Риме и стал анархистом в юном возрасте. Когда он в 1897 г. приехал в Бразилию, он уже имел тюремный опыт и имел множество связей среди анархистов. Он работал хуождников, выпускал несколько газет и сотрудничал с другими радикалами, всегда отстаивая идею, что анархисты должны использовать профсоюзы как пространство для либертарной пропаганды. Он был депортирован в Италию в 1919 г. См.: Luigi Biondi, “Na Construção de uma Biografia Anarquista: os Últimos Anos de Gigi Damiani no Brasil”, in Rafael Borges Deminicis and Daniel Aarão Reis Filho (eds.), Historia do Anarquismo no Brasil, vol. 1, Niterói/Rio de Janeiro: EdUFF/Mauad, 2006.

³⁷ Сорелли родился в 1877 г. и прибыл в Сан-Паулу в 1892 г. Недадолго примкнув к итальянским социалистам в 1901 г., он стал анархистом около 1902–03 гг., после внутреннего конфликта в Итальянском братстве (обществе взаимопомощи) между монархистами и радикалами-республиканцами, во время которого он был исключён как «анархо-террорист». Сорелли пришёл к выводу, что этническое происхождение не может заменить политическую и классовую идентичность. Итальянские ремесленники-республиканцы не могли находиться в тех же рабочих обществах, что и монархисты, но даже республиканская взаимопомощь не могла стать организационным ядром классовой борьбы.

³⁹ Neno Vasco, Concepção anarquista do sindicalismo, Porto: Afrontamento, 1984.

⁴⁰ Resoluções do Primerio Congresso Operário Brasileiro (“Resolutions of the First Brazilian Labour Congress”), in Pinheiro and Hall, 46–47.

⁴³ После установления Республики государственная власть номинально стала выборной, однако фальсификации на всех этапах избирательного процесса были обычной практикой. Кроме того, первые четыре десятилетия Республики характеризовались низкой явкой: только на президентских выборах 1930 г. она превысила 5%. Регистрация и голосование не были обязательными, и к тому же исключались женщины и неграмотные – группы, которые даже в 1930 г. составляли 60% населения. См.: Jairo Nicolau, História do voto no Brasil, Rio de Janeiro: Jorge Zahar Ed., 2002.

⁴⁵ M.V., “Brésil”, Bulletin de Internationale Anarchiste, 1:4, 1 May, 1908, 3–4, in Pinheiro and Hall, 108.

⁴⁶ Luigi Damiani, “Il movimento sindacalista nel Brasil”, in I paesi nei quali non si deve emigrare. La questione sociale nel Brasile, Milano: Edizioni Umanità Nova, 1920, 31–36.

⁴⁸ Забастовки и репрессии подробно освещались социалистической газетой Avanti! См., в особ.: Avanti! May 15, 1907, 1; May 16, 1907, 1; “Agli operai, ai compagni, agli amici”, Ibid., May 27, 1907, 2.

⁴⁹ “Federação Operária de São Paulo. Aos Trabalhadores”, Avanti!, May 24, 1907.

⁵¹ См. различные интерпретации этой забастовки: Joel Wolfe, “Anarchist Ideology, Worker Practice: the 1917 General Strike and the Formation of São Paulo’s Working Class”, Hispanic American Historical Review, 71:4, 1991, 809–846; Christina Roquette Lopreato, “O Espírito da Revolta. A Greve Geral Anarquista de 1917”, Ph.D. diss., IFCH, Unicamp, Campinas, 1996 (republished as A semana trágica: a greve geral de 1917, São Paulo: Museu da Imigração, 1997); Luigi Biondi, “Entre associações étnicas e de classe. Os processos de organisação política e sindical dos trabalhadores italianos na cidade de São Paulo (1890–1920)”, Ph.D. diss., IFCH, Unicamp, 2002.

⁵² См.: Luigi Biondi, “A greve geral de 1917: considerações sobre o seu desenvolvimento”, in Biondi, “Entre associações étnicas e de classe”, 279–294.

⁵³ Согласно расследованию одной итальянской газеты: Fanfulla (São Paulo), July 1917.

⁵⁵ Decreto nr. 4269, January 17, 1921, Collecção das Leis da Republica dos Estados Unidos do Brasil de 1921 (vol. I – Atos do Poder Legislativo), Rio de Janeiro: Imprensa Nacional, 1922, apud Cláudia F. Baeta Leal, Propaganda e Combate: a imprensa anarquista na Primeira República, mimeo.

⁵⁶ Report of Antonio Ghioffi to Dr. Ignacio Costa Ferreira (chief constable of political police of São Paulo state), São Paulo, 10^th of June 1931, Federação Operária de São Paulo (FOSP), Prontuário n. 716, vol. 2, Arquivo do Estado de São Paulo, Delegacia de Ordem Política e Social.

¹ См., напр.: Barbara Epstein, “Anarchism and the Anti-Globalisation Movement”, Monthly Review, 53:4, 2001, 1–14; David Graeber, “The New Anarchists”, New Left Review (2^nd series), 13, 2002, 61–73; Uri Gordon, “Anarchism Reloaded”, Journal of Political Ideologies, 12:1, 2007, 29–48; Gerald Meyer, “Anarchism, Marxism and the Collapse of the Soviet Union”, Science and Society, 67:2, 2003, 218–221; David Laibman, “Anarchism, Marxism, and the Cunning of Capitalism”, Science and Society, 66:4, 2001–2002, 421–27; Lucien van der Walt and Michael Schmidt, Black Flame: The Revolutionary Class Politics of Anarchism and Syndicalism, San Francisco, Edinburgh: AK Press, 2009, 5–30.

² Frances Fukuyama, “The End of History?”, The National Interest, Summer 1989, pp. 3, 4, 12.

⁴ По результатам профсоюзных выборов 2004 г. в бюджетном и частном секторах ВКТ стала третьей по численности профсоюзной федерацией Испании. См.: Alternative Libertaire, “Spain: CGT Is Now the Third Biggest Union”, Alternative Libertaire, November 2004.

⁶ Литература о сапатистском движении объёмна. См. обсуждение его сходства с анархизмом: Staughton Lynd and Andrej Grubacic, Wobblies and Zapatistas: conversations on Anarchism, Marxism, and Radical History, Oakland: PM Press, 2008, 3–15.

⁷ См. список работ, посвящённых современной борьбе коренных народов и рабочего класса за местное самоуправление, общественное землевладение и отказ от неолиберальной экономической политики: Forrest Hylton and Sinclair Thomson, Revolutionary Horizons: Past and Present in Bolivian Politics, New York: Verso Press, 2007, 25, fn. 9.

⁸ Karen Goaman, “The Anarchist Travelling Circus: Reflections on Contemporary Anarchism, Anti-Capitalism and the International Scene”, in Jonathan Purkis and James Bowen (eds.), Changing anarchism: Anarchist Theory and Practice in a Global Age, Manchester, UK: Manchester University Press, 2004, 173–174.

^* О понятии «новый анархизм», которое противопоставляется классическому анархизму и синдикализму, см.: Graeber, 61–73; Ruth Kinna, Anarchism: A Beginner’s Guide, Oxford, UK: Oneworldpublications, 2005.

⁹ По мнению Перкиса и Боуэна, совокупный эффект этой критики вызвал «смену парадигмы» в анархической модели. См.: Purkis and Bowen, 5 and 7.

¹⁵ Наряду с настоящим изданием эту тенденцию, в частн., демонстрирует: Davide Turcato, “Italian Anarchism as a Transnational Movement 1885–1915”, International Review of Social History, 52:3, 2007, 407–444.

¹⁶ Mikhail Bakunin, “Integral Education” (1869), in Robert Graham (ed.), Anarchism: A Documentary History of Libertarian Ideas, vol. 1, Montreal: Black Rose Books, 2005, 220–223; Piotr Kropotkin, “Fields, Factories and Workshops” (1898), in Ibid., 117–119.

¹⁸ Rafał Chwedoruk, “Polish Anarchism and Anarcho-Syndicalism in the 20^th Century”, Paper presented at the 1^st Anarchist Studies Network Conference, 4–6 September 2008, Loughborough University, 5–12.

¹⁹ George Woodcock, Anarchism: a history of libertarian ideas and movements, new edition with postscript, New York: Penguin, 1975, 443,456–463.

²⁰ James Joll, The Anarchists, London: Methuen & Co., 1964, 275–280; James Joll, “Anarchism: a living tradition”, in David Apter and James Joll (eds.), Anarchism Today, London and Basingtoke: Macmillan, 1971.

²² Robert J. Alexander and Eldon M. Parker, History of Organised Labor in Bolivia, Westford: Greenwood Press, 2005, 5–75; Ana Cecilia Wadsworth and Ineke Dibbits, Agitadores de Buen Gusto: Historia del Sindicato de Culinarias (1935–1958), La Paz: TAHIPAMU/HISBOL, 1989.

²³ Interview with H.L. Wei, in Paul Avrich, Anarchist Voices: An Oral History of Anarchism in America, Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1995, 214 et seq.

²⁴ Philip Ruff, “Introduction”, in Ruff (ed.), Anarchy in the USSR: a New Beginning, London: ASP, 1991, 8–10.

²⁵ Michael Schmidt with Jack Grancharoff, The Anarchist-Communist Mass Line: Bulgarian Anarchism Armed, Johannesburg: Zabalaza Books, 2008, 7–10.

²⁶ См., напр.: Sam Dolgoff, The Cuban Revolution: a Critical Perspective, Montreal: Black Rose, 1976, 51–61; Geoffroy de Laforcade, “A Laboratory of Argentine Labour Movements: Dockworkers, Mariners, and the Contours of Class Identity in the Port of Buenos Aires, 1900–1950”, Ph.D. diss., Yale University, 2001, 12–17, 311–354; Augustin Souchy, Beware! Anarchist! A Life for Freedom: the autobiography of Augustin Souchy, transl. by T. Waldinger, Chicago: Charles H. Kerr, 1992, pp. 142–150, 154.

²⁷ Donald C. Hodges, Mexican Anarchism after the Revolution, Austin: University of Texas Press, 1995.

²⁸ John Crump, “Anarchism and Nationalism in East Asia”, Anarchist Studies, 4:1, 1996, 55–57.

³⁰ Lester Golden, “The Libertarian Movement in Contemporary Spanish Politics”, Antipode: a radical journal of geography, 10:3/11:1, 1979, 116, fn. 3; María Eugenia Jung and Universindo Rodríguez Díaz, Juan Carlos Mechoso: anarquista, Montevideo: Ediciones Trilce, 2006, 7, 30, 50, 64–67, 75–79, 89, 99, 110–115, 132. [Тридцать Три с Востока – традиционное название группы революционеров, начавшей борьбу за независимость Восточной Республики Уругвай в 1825 г. – Примеч. пер.]

³¹ Julius Ruiz, “A Spanish Genocide? Reflections on the Francoist Repression after the Spanish Civil War”, Contemporary European History, 14:2, 2005, 171–172.

³² Ralph Darlington, Syndicalism and the Transition to Communism: an International Comparative Analysis, Aldershot, Hampshire and Burlington, VT: Ashgate, 2008, 166–167.

³³ Marcel van der Linden and Wayne Thorpe, “The Rise and Fall of Revolutionary Syndicalism”, in Marcel van der Linden and Wayne Thorpe (eds.), Revolutionary Syndicalism: an International Perspective, Otterup/Aldershot: Scolar/Gower Publishing Company, 1990, 17–19.

³⁴ Этот отрывок основан на: Philip Bonner, Jonathan Hyslop and Lucien van der Walt (with the assistance of Andries Bezuidenhout and Nicole Ulrich), “Workers’ Movements”, in Akira Iriye and Pierre-Yves Saunier (eds.), The Palgrave Dictionary of Transnational History, London, New York: Palgrave Macmillan, 2009, 1121–28.

³⁵ О фашизме и популизме см.: Ernesto Laclau, Politics and Ideology in Marxist Theory: Capitalism-Fascism-Populism, Manchester: Verso Editions, 1982. О коммунизме см., напр.: Michael Forman, Nationalism and the International Labour Movement: the idea of the nation in socialist and anarchist theory, Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 1998, 115–166.

³⁶ Arif Dirlik, Anarchism in the Chinese Revolution, Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1991, esp. 23–24, 252–256.

³⁷ Такая точка зрения подразумевается в: Daniel James, Resistance and Integration: Peronism and the Argentine Working Class, 1946–1976, Cambridge: Cambridge University Press, 1988, esp. 28–40. Об Американском народно-революционном альянсе (АПРА) см.: Luis Tejada, “La influencia anarquista en el APRA”, Socialismo y Participación, no. 29, 1985, 97–109.

⁴¹ Nestor Makhno, Piotr Archinov, Ida Mett, Valevsky, Linsky, The Organisational Platform of the Libertarian Communists, Dublin: Workers Solidarity Movement, [1926] 2001, 4.

⁴² Errico Malatesta, quoted in Max Nettlau, A Short History of Anarchism, London: Freedom Press, [1934] 1996, 130.

⁴³ José Peirats, Anarchists in the Spanish Revolution, London: Freedom Press, [1964] 1990, 13–14.

⁴⁴ The Friends of Durruti, Towards a Fresh Revolution, Durban: Zabalaza Books, [1938, 1978] n.d., 12, 24.

⁴⁵ Bakunin, “The Programme of the International Brotherhood” (1872), in Sam Dolgoff (ed.), Bakunin on Anarchy: Selected Works by the Activist-Founder of World Anarchism, London: George Allen and Unwin, 1971, 152–154.

⁴⁶ The Friends of Durruti, 25. Подробнее о дебатах по этому вопросу см.: van der Walt and Schmidt, 190–209.

Электронная библиотека имени Усталого Караула

Часть II. Анархизм и синдикализм в постколониальном мире

Стивен Дж. Хирш

Перуанский анархо-синдикализм: Адаптация транснациональных тенденций и выработка антигегемонистских практик, 1905–1930 гг.

Кирк Шаффер

Тропические либертарии: Анархические движения и сети в Карибском бассейне, на юге США и в Мексике, 1890‑е–1920‑е

Жоффруа де Лафоркад

Между нацией и рабочим миром: Анархизм и синдикализм в доках и на реках Аргентины, 1900–1930 гг.

Эдилени Толеду и Луиджи Бьонди

Построение синдикализма и анархизма в глобальном масштабе: Транснациональное влияние в развитии синдикалистского движения в Сан-Паулу, Бразилия, 1895–1935 гг.

Стивен Дж. Хирш и Люсьен ван дер Валт

Мысли в заключение: Перипетии анархических и синдикалистских движений с 1940 г. по настоящее время

Перуанский анархо-синдикализм:
Адаптация транснациональных тенденций
и выработка антигегемонистских практик, 1905–1930 гг.

Тропические либертарии:
Анархические движения и сети в Карибском бассейне,
на юге США и в Мексике, 1890‑е–1920‑е

Между нацией и рабочим миром:
Анархизм и синдикализм в доках и на реках Аргентины, 1900–1930 гг.

Построение синдикализма и анархизма в глобальном масштабе:
Транснациональное влияние в развитии синдикалистского движения
в Сан-Паулу, Бразилия, 1895–1935 гг.

Мысли в заключение:
Перипетии анархических и синдикалистских движений
с 1940 г. по настоящее время